Когда Тарзан упал среди врагов, некий человек за много миль от него подошел к краю болота, перекрывавшего подступы к Пол-уль-дону. Человек был голый, если не считать набедренной повязки и трех патронных лент, две из которых пересекали грудь и спину крест-накрест, а третья обхватывала талию. За спину, на кожаном ремне, была переброшена винтовка «Энфилд», а еще при нем были длинный нож, лук и колчан со стрелами. Он забрался так глубоко в дикие страшные земли, где ему угрожали свирепые звери и еще более свирепые люди, и все же он не истратил ни единого патрона из своих запасов, и ленты были так же полны, как и в тот день, когда он пустился в путь.

Лук со стрелами и длинный нож помогли ему благополучно зайти в такую даль, но зачастую ценой огромного риска, который можно было бы свести к минимуму одним-единственным выстрелом из ухоженной винтовки у него за спиной. Чего же ради он так старательно берег ценные боеприпасы? Рискуя жизнью, чтобы донести до неведомой цели все сверкающие снаряды до последнего? Для чего, для кого предназначались эти смертоносные кусочки металла? Во всем мире знал только он один.

Когда Пэн-эт-ли шагнула за край утеса над ущельем Кор-уль-лал, она ожидала встретить немедленную смерть на скалах внизу; и все же она выбрала этот путь, предпочитая его свирепым клыкам джэ. Но вместо того случай распорядился, чтобы ее страшный прыжок совершился в той точке, где бурная река поворачивала почти вплотную к нависавшему над ней утесу, замедляя свой бег и образуя неспешный водоворот в глубокой запруде, прежде чем бешено скакать вниз пенным водопадом, громыхая по камням.

В эту ледяную запруду и угодила девушка, все глубже и глубже уходя под воду, пока, едва не задохнувшись, но смело сражаясь, не вырвалась снова на воздух. Сильными гребками она проложила себе путь к противоположному берегу, где выбралась на камни и легла, тяжело дыша и приходя в себя, пока свет зари не подсказал, что стоит поискать укрытие, ведь она оказалась на землях враждебного племени.

Поднявшись, она направилась к пышным зарослям, столь буйным в прекрасно орошаемых корах[7] Пол-уль-дона.

Скрывшись среди зелени от взглядов тех, кто мог бы случайно оказаться на хорошо натоптанной тропе, идущей вдоль берега реки, Пэн-эт-ли надеялась на отдых и пищу, причем последняя в изобилии нашлась вокруг нее в виде разнообразных фруктов и ягод, а еще сочных клубней, которые она выковыривала из земли ножом покойного Ес-сэта.

Ах! Если бы она знала, что он мертв! Каких испытаний, рисков и ужасов она смогла бы избежать; только она-то считала, что он жив, и потому не осмеливалась вернуться в Кор-уль-джэ. По крайней мере, прямо сейчас, пока он разъярен до белого каления. Может быть, позже, когда ее отец с братьями вернутся в пещеру, она и рискнет, но не сейчас, только не сейчас. И надолго задерживаться здесь, по соседству с враждебными жителями Кор-уль-лала, нельзя, и до наступления темноты надо найти безопасное место для защиты от диких зверей.

Когда она присела на ствол упавшего дерева, пытаясь решить проблему выживания, до нее донеслись из ущелья крики множества людей – звуки, с которыми она была слишком хорошо знакома. Это был боевой клич племени из Кор-уль-лала. Он раздавался все ближе и ближе к месту, где она спряталась. Затем, сквозь зеленую завесу листвы, она увидела, как на тропе промелькнули три убегающие фигуры, а за ними с воплями неслись преследователи, голоса которых звучали все громче по мере приближения. Она снова увидела беглецов, когда они пересекали реку пониже водопада, а потом они снова скрылись из глаз. Вот в поле зрения появились преследователи, громко вопящие воины Кор-уль-лала, свирепые и непримиримые. Наверное, человек сорок, а то и пятьдесят. Она выжидала, затаив дыхание, но они не сворачивали с тропы и проскочили мимо, не догадываясь, что женщина вражеского племени скрывается в нескольких ярдах от них.

Она снова увидела беглецов – три воина ваз-дона карабкались по поверхности утеса в том месте, где верхняя часть его обвалилась, образуя крутой подъем, вполне преодолимый для ее сородичей. Внезапно она сосредоточила внимание на этих трех фигурах. Возможно ли? О Джэд-бен-Ото, если бы она поняла это миг назад! Когда они пробегали мимо, она могла бы присоединиться к ним, ведь это ее отец и братья. А теперь уже поздно. Оцепенев и забывая дышать, она наблюдала за гонкой. Доберутся ли они до верха утеса? Нагонят ли их воины Кор-уль-лала? Они поднимались хорошо, но – ох! – как же медленно. Вот один из них оступился на выпавшем камне и покатился назад! Воины Кор-уль-лала поднимались следом – один из них метнул дубинку в ближайшего беглеца. Великий Бог был доволен братом Пэн-эт-ли, потому что позволил дубинке упасть, не долетев до цели, и она покатилась, переворачиваясь и подпрыгивая, обратно к своему хозяину, сбив его с ног и столкнув на самое дно ущелья.

Пэн-эт-ли уже встала и, крепко прижимая руки к золотому нагруднику, наблюдала за этой гонкой, от которой зависела жизнь. Вот ее старший брат добрался до вершины утеса и, уцепившись там за что-то, чего она не видела отсюда, спустил длинный хвост отцу, который поднимался за ним. Отец, схватившись за предложенную опору, протянул свой хвост сыну внизу – тому, который оступился, – и таким образом, выстроив живую лестницу из самих себя, все трое выбрались наверх и скрылись из виду раньше, чем их нагнали воины Кор-уль-лала. Однако последние не прекратили погоню. Они все поднялись на утес и исчезли из поля зрения, и лишь слабые крики доносились теперь до Пэн-эт-ли, подтверждая, что погоня продолжается.

Девушка понимала, что надо уходить отсюда. В любой момент уже может появиться охотничий отряд, прочесывающий ущелье в поисках мелких животных, которые кормятся или ночуют здесь.

У нее за спиной оставался Ес-сэт и отряд преследователей из Кор-уль-лала, который пойдет обратно; впереди, за следующим кряжем, находилось ущелье Кор-уль-гриф, логово жутких чудовищ, которые вселяют трепет в каждого обитателя Пол-уль-дона; ниже, в долине, начиналась вотчина народа хо-дон, где ее ждет только рабство или даже смерть; а здесь Кор-уль-лал, заклятые враги ее племени, и повсюду дикие звери, которые питаются людьми.

Какой-то момент она размышляла, а затем повернулась лицом на юго-восток и двинулась по ущелью вдоль потока в сторону Кор-уль-грифа – там, по крайней мере, нет мужчин. Как сейчас, так и в самом начале, во времена доисторических прародителей человечества, жизнью которых жила в современном мире Пэн-эт-ли и ее сородичи, из всех охотников, каких боится женщина, мужчина самый безжалостный и самый ужасный. Опасностям, исходившим от мужчин, она предпочла опаснейших грифов.

Осторожно ступая, она добралась до подножья утеса в дальнем конце Кор-уль-лала и там, уже ближе к полудню, нашла сравнительно легкий подъем. Преодолев кряж, она наконец остановилась на верхней кромке утеса над ущельем Кор-уль-гриф – жуткого места из легенд ее народа. Растительность внизу казалась какой-то влажной и таинственной, громадные деревья качали ветвями едва ли не рядом с вершиной ее утеса, и над всем царила зловещая тишина.

Пэн-эт-ли легла на живот и вытянула шею над краем, всматриваясь в поверхность утеса под собой. Она разглядела там пещеры и каменные колышки, которые так старательно вытачивали древние. Она слышала о таких в легендах, какие рассказывают детям у костра, а еще о том, как грифы пришли из болот за горами и как последние люди бежали после того, как многих из них схватили и сожрали чудовищные существа, и с тех пор их пещеры стоят пустыми, потому что люди не живут там с незапамятных времен. Как говорят, с тех пор, когда Джэд-бен-Ото, который живет вечно, был еще маленьким мальчиком. Пэн-эт-ли содрогнулась, однако же это пещеры, и в них она будет в безопасности, даже несмотря на грифов.

Она отыскала место, где каменные колышки поднимались к самой вершине утеса, оставленные здесь, без сомнения, во время последнего исхода племени, когда уже не было нужды оберегать брошенные пещеры от вторжения. Пэн-эт-ли медленно спустилась к самой верхней пещере. Ниша перед входом оказалась почти такой же, как и в пещерах ее родного племени. Только пол усеян ветками, старыми гнездами и птичьим пометом едва ли не по колено. Она перешла к следующей нише, и к следующей, но все они по части замусоренности оказались одинаковыми. Очевидно, не было смысла искать дальше. Эта пещера показалась достаточно просторной и удобной. Она принялась очищать нишу при входе ножом, просто сбрасывая мусор через край, но ее глаза постоянно всматривались в молчаливое ущелье, где таились страшные чудовища Пол-уль-дона. И еще одни глаза были здесь, глаза, которых она не замечала, зато они видели ее и следили за каждым ее движением, – пронзительные глаза, жадные глаза, хитрые и жестокие. Они наблюдали за ней, и красный язык облизывал вялые отвисшие губы. Они наблюдали за ней, и получеловеческий разум разрабатывал примитивный план.

Как и в родном для Пэн-эт-ли Кор-уль-джэ, природные источники были заведены давно ушедшими строителями прямо в пещеры, и свежая, чистая вода сочилась до сих пор, как она сочилась веками, с легкостью выходя наружу. Единственной трудностью будет раздобыть пищу, но ради этого она готова рисковать хотя бы раз в два дня, поскольку была уверена, что сможет найти фрукты и корнеплоды, а может быть, даже мелких животных, птиц и яйца у самого подножья утеса, причем птиц и яйца, наверное, прямо в пещерах. Так можно жить здесь бесконечно долго. Она чувствовала себя в безопасности, несомненно основанной на недоступности ее вознесенного на высоту убежища, куда не проникнут самые опасные животные и люди тоже, потому что оно в ущелье Кор-уль-гриф, которое все обходят стороной.

Теперь она решила исследовать внутренние покои своего нового дома. Солнце все еще висело на юге, освещая переднюю комнату. Она была похожа на те, какие она видела всю свою жизнь – те же животные и люди были вырезаны на стенах в той же грубой манере, – очевидно, народ ваз-дон не сильно продвинулся в своем развитии за поколения, родившиеся и ушедшие с тех пор, как Кор-уль-гриф покинули люди. Конечно, Пэн-эт-ли не думала ни о чем подобном, потому что ни для нее, ни для ее сородичей не существовало никакой эволюции и прогресса. Все было таким, каким было всегда, и навсегда останется таким, как есть.

Едва ли можно было сомневаться, что эти странные существа обитали здесь бессчетное количество веков, и это подтверждалось приметами древности в их жилищах: глубокие борозды, протоптанные босыми ногами в живой породе; углубление в косяке каменной двери, где многочисленные руки мимоходом касались скалы; бесконечные резные изображения, покрывшие с течением времени всю поверхность огромного утеса, все стены и потолки в каждой пещере, и каждое такое изображение было сделано новой рукой, ибо каждое служило, можно так сказать, гербом того взрослого самца, который вырезал его.

В общем, эта древняя пещера показалась Пэн-эт-ли вполне домашней и знакомой. Внутри оказалось не так много мусора, как в нише при входе, а тот, который был, больше напоминал простую пыль. У двери находилось углубление, где когда-то хранились дрова и растопка, но теперь не осталось ничего, кроме трухи. Впрочем, она сохранила небольшую кучу хвороста из мусора при входе. Уже скоро она развела огонь из этого хвороста, а от него зажгла пучок веток, чтобы исследовать внутренние комнаты. Она не нашла там ничего нового или странного для себя, как не нашла никаких вещей, оставленных ушедшими хозяевами, если не считать нескольких разбитых каменных тарелок. Она искала что-нибудь мягкое, на чем можно спать, но тут ее ждало полное разочарование, поскольку бывшие хозяева явно собирались неспешно и унесли с собой все пожитки. Внизу, в ущелье, были листья, трава и душистые ветки, однако Пэн-эт-ли не хватило духу, чтобы спуститься в жуткую пропасть ради всего лишь какого-то телесного комфорта – только жизненная необходимость питаться могла бы отправить ее туда.

И вот, когда тени вытянулись и приблизилась ночь, она приготовила подобие постели, собрав в кучу всю пыль веков, которая была способна послужить прокладкой между ее нежным телом и твердым полом – это было всего лишь чуть лучше, чем ничего. Но Пэн-эт-ли очень устала. Предыдущую ночь она провела без сна, а потом пережила множество опасностей и волнений. Ничего удивительного, что, несмотря на жесткую постель, она заснула почти сразу, как только устроилась поудобнее.

Она спала, взошла луна, залив серебристым светом белую поверхность утеса и слегка разогнав мрак темного леса и тоскливого ущелья. Вдалеке зарычал лев. Наступила долгая тишина. Откуда-то с верхнего конца ущелья донеслось утробное мычание. В деревьях у подножья утеса ощущалось какое-то движение. Снова раздалось мычание, низкое и зловещее. Ему ответили таким же мычанием от покинутой деревни. Что-то упало с кроны дерева прямо под той пещерой, где спала Пэн-эт-ли, – свалилось на землю среди густых теней. И вот теперь оно задвигалось, осторожно. Оно приближалось к подножью утеса, обретая в лунном свете размеры и очертания. Оно двигалось, словно образ из дурного сна – медленно, с ленцой. Оно могло бы быть громадным слизнем, могло быть человеком – так гротескно пишет своею кистью луна, мастер-кубист.

Существо медленно поднималось по поверхности утеса – как гигантский червяк двигалось оно, но вот лунная кисть снова коснулась его, и у него обнаружились руки и ноги, которыми оно цеплялось за каменные колышки, размеренно поднимаясь к пещере, где спала Пэн-эт-ли. Откуда-то со дна ущелья снова послышалось мычание, и на него ответили тем же сверху, где-то за покинутой деревней.

Тарзан из племени обезьян открыл глаза. Он ощущал боль в голове, и поначалу это было все. Миг спустя гротескные тени, поднимаясь и опадая, помогли всем его чувствам сосредоточиться. Уже скоро он увидел, что находится в пещере. Дюжина воинов народа ваз-дон сидели на корточках вокруг, беседуя. В грубом каменном светильнике горело масло, освещая интерьер, и в этом пламени поднимались и опадали громадные тени воинов, танцуя на стенах позади них.

– Мы принесли его тебе живым, гунд, – услышал он слова одного из них, – потому что никогда еще не видели хо-дона, подобного ему. У него нет хвоста – он родился без него, потому что нет никакого шрама, доказывавшего бы, что хвост был отрезан. Большие пальцы его рук и ног не похожи на пальцы народов Пол-уль-дона. Он сильнее множества людей, вместе взятых, и он нападает с бесстрашием джэ. Мы принесли его живым, чтобы ты посмотрел на него, прежде чем его убьют.

Вождь поднялся и подошел к человеку-обезьяне, который закрыл глаза и прикинулся оглушенным. Он ощутил, как волосатые руки трогают его, переворачивают, и не особенно деликатно. Гунд изучил его с головы до пят, отпуская замечания, в особенности по поводу формы и размеров больших пальцев на ногах.

– С такими конечностями и без хвоста, – подытожил он, – он не может лазить.

– Не может, – согласился один из воинов, – он наверняка свалится даже и с утесных кольев.

– Никогда не видел ничего подобного, – продолжал вождь. – Он не ваз-дон и не хо-дон. Интересно, откуда он явился и как называется.

– Воины Кор-уль-джэ громко кричали: «Тарзан-джэд-гуру!», мы подумали, что они, должно быть, зовут его, – сказал еще один воин. – Убьем его сейчас?

– Нет, – возразил вождь, – дождемся, когда жизнь вернется в эту голову, чтобы я мог его расспросить. Останься здесь, Ин-тэн, и присмотри за ним. Когда он снова сможет слышать и говорить, позовешь меня.

Он повернулся и вышел из пещеры, и остальные, за исключением Ин-тэна, последовали за ним. Пока они проходили мимо него к выходу, Тарзан уловил обрывки их разговора, из которого следовало, что многочисленное подкрепление из Кор-уль-джэ напало на их маленький отряд и заставило их отступить. Очевидно, быстроногий Ид-эн обеспечил победу воинам Ом-эта в этот день. Человек-обезьяна улыбнулся, затем чуть приоткрыл один глаз и поглядел на Ин-тэна. Воин стоял на пороге пещеры, выглядывая наружу, – спиной к пленнику. Тарзан попробовал на прочность путы у себя на запястьях. Они показались ему не особенно толстыми, к тому же ему связали руки спереди! Действительно, наилучшее доказательство, что ваз-доны редко берут пленных, если берут вовсе.

Он осторожно поднял запястья, чтобы внимательнее рассмотреть кожаные ремешки, стягивавшие их. Угрюмая улыбка осветила его лицо. Он тут же принялся трудиться над путами сильными зубами, но не спуская внимательных глаз с Ин-тэна, воина из Кор-уль-лала. Последний узел был ослаблен и руки Тарзана освобождены, когда Ин-тэн обернулся, чтобы оценивающим взглядом окинуть своего подопечного. Он увидел, что поза пленника изменилась – он больше не лежал на спине, как его оставили, а лежал на боку, и руки его были притянуты к лицу. Ин-тэн подошел ближе и наклонился. Ему показалось, что кожаные ремешки на руках пленника затянуты слишком уж слабо. Он протянул руку, чтобы ощупать их, и в тот же миг две ладони вырвались из пут – одна схватила его запястье, а другая – шею. Настолько неожиданной была по-кошачьи стремительная атака, что Ин-тэн не успел даже крикнуть, когда стальные пальцы заставили его умолкнуть. Неведомое существо внезапно дернуло его вперед с такой силой, что он потерял равновесие и перекатился через пленника на пол позади него, а когда остановился, Тарзан сидел у него на груди. Ин-тэн боролся за свою свободу – силился вытащить нож, только Тарзан нашел его раньше. Хвост ваз-дона метнулся к горлу противника, обхватил – он ведь тоже умеет душить, вот только его собственный нож, зажатый в руках противника, отсек столь любимую пятую конечность под корень.

Сопротивление ваз-дона ослабело – дымка застилала ему глаза. Он знал, что умирает, и он был прав. Мигом позже он был уже мертв. Тарзан поднялся на ноги и опустил одну на грудь поверженного врага. Как же ему хотелось прокричать во всю мочь победный клич своего народа! Однако он не осмелился. Он обнаружил, что с его плеча не сняли аркан, а еще его нож вернули в ножны. Он ведь был зажат у него в руке, когда его оглушили. Что за странные создания! Тарзан не знал, что они испытывают суеверный страх перед оружием мертвого врага, веря, что, если похоронить его безоружным, он будет вечно преследовать своих убийц в поисках оружия, а когда найдет, обязательно убьет тех, кто убил его. Его лук с колчаном стрел был прислонен к стене.

Тарзан подошел ко входу в пещеру и выглянул наружу. Ночь только что наступила. Он слышал голоса из ближайших пещер, и до его ноздрей долетал аромат готовившейся пищи. Он поглядел вниз и выдохнул с облегчением. Пещера, в которой его держали, находилась в нижнем ярусе – жалкие тридцать футов от основания утеса. Он уже собирался спуститься без дальнейших проволочек, когда ему в голову пришла одна мысль, от которой усмешка растянула его губы, – мысль, подсказанная именем, какое дали ему ваз-доны, – Тарзан-джэд-гуру, Тарзан Грозный, – а еще воспоминаниями о тех днях, когда он развлекался, жестоко разыгрывая чернокожих из далеких джунглей своего детства. Он вернулся в пещеру, где лежало мертвое тело Ин-тэна. Своим ножом отсек воину голову и понес к краю ниши, сбросив на землю внизу, после чего проворно и беззвучно спустился по лесенке из колышков, чем весьма удивил бы вождя Кор-уль-лала, который был уверен, что лазить он не может.

У подножья утеса он поднял голову Ин-тэна и скрылся в тени деревьев, унося свой жуткий трофей за густые косматые волосы. Чудовищно? Но вы же судите дикого зверя по стандартам цивилизации. Можно научить льва командам, но он все равно останется львом. Тарзан отлично смотрелся в смокинге, но он все равно оставался тармангани, и под рубашкой с плоеной грудью билось неистовое и дикое сердце.

Его безумию было не занимать методов. Он знал, что сердца воинов Кор-уль-лала будут полны гнева, когда они обнаружат то, что он сделал, и еще он знал, что гнев станет питательной средой для страха, а именно страх перед ним и делал Тарзана хозяином многих джунглей – уважения убийц не снискать, раздавая конфетки.

Оказавшись под поселением, Тарзан вернулся к подножью утеса, выискивая место, где можно будет подняться на кряж и вернуться таким образом в деревню Ом-эта в ущелье Кор-уль-джэ. Наконец он дошел до места, где река протекала так близко к поверхности скалы, что ему пришлось плыть в поисках тропы, ведущей на противоположную сторону ущелья, и здесь его чуткие ноздри уловили знакомый запах. Это был запах Пэн-эт-ли, в той точке, где она выбралась из запруды и отправилась в безопасные джунгли.

Планы человека-обезьяны мгновенно переменились. Пэн-эт-ли жива, по меньшей мере, она пережила прыжок с вершины утеса. Он ведь начал искать ее ради Ом-эта, своего друга, и ради Ом-эта он пойдет дальше по этой тропе, которую выбрал по счастливой случайности. Тропа завлекла его в джунгли, перевела через ущелье, а затем – к тому месту, где Пэн-эт-ли начала подниматься по противоположной скале. Здесь Тарзан избавился от головы Ин-тэна, привязав ее к нижней ветке дерева, поскольку понимал, что она будет мешать его подъему по отвесной поверхности. Он карабкался по-обезьяньи, с легкостью следуя за запахом Пэн-эт-ли. След привел его на вершину и пересек кряж, понятный, словно открытая книга, для всех утонченных чувств воспитанного в джунглях следопыта.

Тарзан ничего не знал об ущелье Кор-уль-гриф. Ему доводилось видеть в ночи какие-то размытые тени, странные, чудовищные силуэты, и Тэ-ден с Ом-этом упоминали об огромных существах, которых боялись все люди; но ведь всегда и везде, ночью и днем, присутствуют какие-нибудь опасности. С самого младенчества смерть, мрачная и ужасная, таскалась за Тарзаном по пятам. Он мало что знал об иной жизни. Иметь дело с опасностями было обыденностью, и он жил своей жизнью так же просто и естественно, как вы живете своей среди опасностей запруженных народом городских улиц. Чернокожий, который отправляется в джунгли ночью, боится, ведь он провел всю жизнь, с самого младенчества, в окружении своих многочисленных сородичей, защищенный, в особенности по ночам, теми грубыми средствами, какие имеются в его распоряжении. Однако Тарзан жил так, как живет лев, или леопард, или слон, или человекообразная обезьяна, – подлинное дитя джунглей, которое может полагаться только на собственные физические возможности и разум, играя в одиночку против мироздания. Потому он ничему не удивлялся и ничего не боялся, и потому он шел через странную ночь такой же безмятежный и спокойный, как фермер, который идет по темноте перед восходом в свой коровник.

Снова след Пэн-эт-ли оборвался на краю утеса; но на этот раз не было никаких признаков, что она прыгнула за край, и после недолгих поисков Тарзан заметил каменные колышки, по которым она спустилась. Пока он лежал на животе, рассматривая с вершины утеса колышки, его внимание внезапно привлекло нечто у подножья. Он так и не смог разглядеть это толком, но видел, что оно движется, и уже скоро неведомое существо начало медленно подниматься, очевидно с помощью тех же колышков, которые торчали из скалы прямо под ним. Тарзан внимательно наблюдал, как существо поднимается все выше и выше, пока не смог разглядеть его получше, и в итоге решил, что оно больше напоминает какую-то разновидность большой обезьяны, чем местных людей. Впрочем, хвост у него имелся, но во всем остальном оно казалось настоящей обезьяной.

Существо медленно добралось до верхнего ряда пещер и скрылось в одной из них. Тогда Тарзан снова двинулся по следу Пэн-эт-ли. Он спустился по каменным колышкам до ближайшей пещеры, а затем прошел еще немного вдоль верхнего ряда. Человек-обезьяна удивленно поднял брови, поняв, куда ведет его след, и ускорил свои шаги. Он почти добрался до третьей пещеры, когда по ущелью Кор-уль-гриф, взбудоражив эхо, разнесся пронзительный крик ужаса.