Ночь опустилась на не нанесенный на карты Пол-уль-дон. Тоненький месяц, низко повисший над горизонтом на западе, купал белые меловые утесы внизу в мягком неземном сиянии. Темные тени лежали в Кор-уль-джэ, Ущелье Львов, где обитало одноименное племя, которым правил вождь Ес-сэт. Из расселины рядом с вершиной высокого утеса высунулась волосатая фигура – сначала голова и плечи, – и внимательные глаза изучили поверхность скалы во всех направлениях.

Это был сам Ес-сэт, вождь. Он поглядел направо, налево и вниз, словно убеждаясь, что никто за ним не следит, однако никого больше не было на поверхности утеса, и ни одно волосатое туловище не высовывалось ни из одной из многочисленных пещер, от вознесенного на самую высокую точку обиталища вождя до жилищ самых низших членов племени, ютившихся ближе к основанию утеса. Тогда Ес-сэт выбрался на голую поверхность белой как мел скалы. В неярком свете новорожденной луны казалось, что тяжелая, поросшая косматой шерстью фигура движется по отвесной стене благодаря какому-то чуду, однако, если посмотреть с близкого расстояния, можно было бы увидеть толстые колышки в обхвате не меньше человеческого запястья, торчавшие из отверстий. Четыре цепкие конечности Ес-сэта и его длинный, гибкий хвост позволяли ему передвигаться с непревзойденной ловкостью в любом направлении – гигантская крыса на прочной стене. Продвигаясь к своей цели, он старательно избегал зевов пещер, обходя их сверху или снизу.

Внешне все эти пещеры ничем не отличались одна от другой. Отверстие от восьми до двадцати футов в длину, восьми в высоту и от четырех до шести футов в глубину, прорезанное в похожей на мел скальной поверхности, а в недрах этого отверстия, которое вполне можно было бы считать верандой дома, находилось еще одно отверстие, примерно три фута в ширину и шесть в высоту, очевидно служившее дверью во внутренние помещения или квартиры. По бокам от этой двери зияли отверстия поменьше: в них можно было с легкостью узнать окна, через которые к обитателям проникали свет и свежий воздух. Такие же окошки были прорезаны в поверхности утеса между входными «верандами», заставляя предположить, что весь утес, словно сотами, заполнен жилыми помещениями. Из многих небольших отверстий по стене сочились струйки воды, а над некоторыми из них скальная поверхность закоптилась от дыма. В тех местах, где просачивалась вода, поверхность скалы была размыта на глубину от нескольких дюймов до целого фута, и это говорило о том, что крошечные ручейки стекают вниз, на ковер зеленой растительности под утесом, на протяжении веков.

В этих первобытных декорациях громадный питекантроп вовсе не казался чуждым элементом, напротив, он был естественной частью пейзажа, как деревья, росшие на вершине утеса или же среди папоротников на влажном дне ущелья.

Вот питекантроп замер рядом с одним из входных отверстий, прислушался, а затем беззвучно, словно лунный свет, играющий на воде, нырнул в тени «веранды». У двери, ведущей во внутренние помещения, он снова замер, прислушиваясь, а затем тихонько отодвинул тяжелую шкуру, закрывавшую отверстие, и шагнул в просторную комнату, высеченную в живой скале. Из двери в противоположной стене просачивался тусклый свет. На него он и пошел с особенной осторожностью, не производя ни звука своими босыми ногами. Бугристую дубинку, болтавшуюся за спиной в кожаной петле, он успел снять и нес теперь в левой руке.

За второй дверью начинался коридор, тянувшийся параллельно поверхности утеса. В этом коридоре оказалось еще три двери, две в противоположных концах, а третья – почти напротив той, откуда пришел Ес-сэт. Свет проникал из комнаты в левом конце коридора. Шипящее пламя поднималось и опадало в небольшом каменном сосуде, водруженном на стол или скамью из того же материала – монолитную скамью, высеченную вместе с этой комнатой, массивно выраставшую из пола, с которым она составляла единое целое.

В одном углу комнаты, позади стола, было оставлено каменное возвышение четыре фута в ширину и восемь – в длину. Это возвышение было застелено множеством крашеных шкур с оставленным на них мехом. На краю каменной постели сидела юная представительница народа ваз-дон. В одной руке она держала тонкий кусочек металла, очевидно, кованого золота с зазубренными краями, а в другой – короткую жесткую щетку. Она сосредоточенно расчесывала гладкую блестящую шерсть, которая до удивления напоминала мех морского котика, только не такой густой. Ее набедренная повязка из полосатой желто-черной шкуры джэто лежала рядом с ней вместе с круглыми нагрудными пластинами из листового золота, не скрывая сейчас чистых линий обнаженной фигуры во всей ее красоте и гармоничности, – ведь хотя это создание было угольно-черным и полностью покрытым шерстью, оно, бесспорно, отличалось красотой.

И то, что Ес-сэт, вождь, считает эту девушку совершенной красоткой, было очевидно по тому, как он пожирал ее глазами, сверкавшими на свирепой физиономии, и по тому, как участилось его дыхание. Быстро шагнув вперед, он вошел в комнату, и в этот момент юная девушка обернулась. Мгновенно ее глаза наполнились ужасом, она проворно схватила свою набедренную повязку и несколькими ловкими движениями затянула ее на себе. Когда она подхватила с постели нагрудные пластины, Ес-сэт обогнул стол и быстро подошел к ней.

– Чего тебе надо? – прошептала она, хотя и сама прекрасно знала.

– Пэн-эт-ли, – заявил он, – твой вождь пришел за тобой.

– Ради этого ты отослал моего отца и братьев шпионить в ущелье Кор-уль-лал? Я не буду с тобой. Убирайся из пещеры моих предков!

Ес-сэт улыбнулся. То была улыбка сильного и злобного мужчины, который сознает свою силу, – весьма гнусная улыбка.

– Я уйду, Пэн-эт-ли, – сказал он, – но ты пойдешь со мной, в пещеру Ес-сэта, вождя, чтобы тебе завидовали все самки Кор-уль-джэ. Идем!

– Ни за что! – воскликнула Пэн-эт-ли. – Ненавижу тебя. Лучше быть женой кого-нибудь из хо-донов, чем твоей, ты бьешь женщин и убиваешь младенцев!

Пугающая ухмылка исказила лицо вождя.

– Самка джэто! – воскликнул он. – Я тебя приручу! Я тебя обломаю! Ес-сэт, вождь, берет то, чего захочет, а всякий, кто посмеет оспорить его права или встать на пути к его цели, сначала послужит исполнению этой цели, а затем я сломаю его вот так. – Он взял со стола каменную тарелку и переломил мощными ладонями. – Ты могла бы стать первой и самой уважаемой в пещере предков Ес-сэта, но теперь ты станешь последней и самой презренной, а когда я закончу с тобой, ты будешь принадлежать всем мужчинам в пещере Ес-сэта. Вот что ждет ту, которая отвергает любовь своего вождя!

Он быстро метнулся, чтобы схватить ее, и, когда вцепился своей грубой ручищей, она с силой ударила его в висок золотыми нагрудными пластинами. Ес-сэт, вождь, не издав ни звука, повалился на пол ее жилища. На мгновение Пэн-эт-ли склонилась над ним, и ее импровизированное оружие было готово к новому удару, если только он подаст малейшие признаки жизни, а блестящая грудь вздымалась и опадала от участившегося дыхания. Вдруг она наклонилась ниже и сняла с Ес-сэта нож в ножнах вместе с плечевой портупеей. Надев все это себе на плечо, она быстро затянула ремни золотого нагрудника, не спуская внимательного взгляда с тела на полу, и попятилась к выходу из комнаты.

В передней комнате, прямо перед дверью, ведущей в нишу при входе, были аккуратно сложены в кучку несколько круглых колышков восемнадцати-двадцати дюймов в длину. Выбрав пять штук, она собрала их в вязанку, обмотав концом гибкого хвоста, и так и понесла к выходу из пещеры. Убедившись, что поблизости нет никого, кто мог бы ее увидеть или помешать, она быстро взялась за колышки, уже торчавшие из поверхности утеса, и с живостью маленькой обезьянки проворно полезла наверх, добравшись до следующего ряда колышков, по которым она двинулась к понижавшемуся краю ущелья, до которого была примерно сотня ярдов. Здесь, у нее над головой, обнаружилось множество небольших круглых отверстий, расположенных друг над другом тремя параллельными рядами. Держась только пальцами ног, она взяла два колышка из тех, которые несла в хвосте, зажала по одному в каждой руке и воткнула в два противоположных отверстия самого дальнего внешнего ряда, до которого смогла дотянуться. Удерживаясь на этих новых опорах, она теперь взяла два колышка из оставшихся ногами, по одному на каждую, надежно сжимая последний, пятый хвостом. Вытянув эту пятую конечность над головой, она воткнула пятый колышек в одно из отверстий в центре ряда, а затем, поочередно повисая на хвосте, ногах и руках, она переставила колышки в следующие отверстия, выше рядом, продолжая подниматься и унося свою лестницу с собой.

На вершине утеса кривое дерево свешивало свои корни, потрепанные временем, прямо над самым верхними отверстиями, образовывавшими последнюю ступеньку, ведущую с поверхности отвесной скалы на твердую землю. Это был последний путь к спасению для членов племени, когда их жестко теснили снизу враги. В селении имелось три таких аварийных выхода, и пользоваться ими позволялось только в исключительных случаях, иначе смерть. Это Пэн-эт-ли хорошо знала, но еще она знала, что хуже смерти оставаться там, где до нее сможет дотянуться своими лапами разозленный Ес-сэт.

Добравшись до вершины, девушка быстро двинулась сквозь темноту в сторону следующего ущелья, прорезавшего стену гор в миле от Кор-уль-джэ. Оно называлось Ущелье Воды, Кор-уль-лал, именно туда отправил ее отца и двух братьев Ес-сэт, якобы шпионить за соседним племенем. Оставалась вероятность, крохотная вероятность, что она сумеет найти там родных, если же нет, в нескольких милях отсюда находилось безлюдное ущелье Кор-уль-гриф, где она сможет прятаться бесконечно, если только не повстречается с жутким чудовищем, в честь которого ущелье и получило свое название и из-за которого его пещеры стояли пустыми уже на протяжении поколений.

Пэн-эт-ли потихоньку пробиралась вдоль кромки ущелья Кор-уль-лал. Она понятия не имела, где именно могут быть ее отец и братья. Иногда их лазутчики оставались на кромке наверху, иногда устраивали наблюдательные пункты на дне ущелья. Пэн-эт-ли растерялась, не зная, что делать и куда идти. Она ощущала себя очень маленькой и беспомощной, одна в бескрайней ночной темноте. Странные звуки доносились до ее ушей. Они исходили от одиночных высоких гор над головой, из невидимой долины вдалеке и с ближайших холмов, а один раз, откуда-то издалека, она услышала, как ей показалось, рев грифа-самца. Он донесся со стороны ущелья Кор-уль-гриф. Она содрогнулась.

Наконец до ее чутких ушей долетел новый звук. Что-то приближалось к ней вдоль кромки ущелья. И двигалось оно сверху. Она остановилась, прислушиваясь. Может быть, идет ее отец или кто-то из братьев. Неведомое существо приближалось. Пэн-эт-ли изо всех сил всматривалась в темноту. Она не шевелилась – она едва дышала. А затем вдруг очень близко, как ей показалось, в ночной темноте засветились два желто-зеленых огонька.

Пэн-эт-ли была смелой, но, как это обычно бывает с первобытными созданиями, темнота полнилась для нее нескончаемыми страхами. И не только известными, но еще более пугающими – страхами неведомыми. Она уже столько пережила за эту ночь, нервы ее были напряжены до предела – раздраженные, туго натянутые нервы, готовые преувеличенно бурно отреагировать даже на незначительное потрясение.

Только это потрясение не было незначительным. Надеяться увидеть отца или брата, а увидеть вместо того смерть, сверкающую глазами из темноты! Да, Пэн-эт-ли была смелой, но все же не выкованной из железа. Издав пронзительный крик, эхом раскатившийся по холмам, она повернулась и побежала вдоль ущелья Кор-уль-лал, а за ней стремительно помчался лев с глазами дьявола, обитатель гор Пол-уль-дона.

Пэн-эт-ли конец. Смерть теперь неизбежна. В этом не было никаких сомнений, однако умереть от терзающих клыков хищника, вечного кошмара ее народа, – это было немыслимо. Впрочем, оставался другой выход. Лев был уже близко – еще миг, и он схватит ее. Пэн-эт-ли резко свернула влево. Она сделала всего несколько шагов в ту сторону и исчезла за краем ущелья. Сбитый с толку лев, затормозив всеми четырьмя лапами, едва успел остановиться на самом краю пропасти. Сверкая глазами на темные тени внизу, он испустил злобный рев.

Ом-эт шагал по темному дну ущелья Кор-уль-джэ, направляясь к пещерам своего народа. За ним шли Тарзан и Тэ-ден. Уже скоро они остановились под огромным деревом, которое росло почти вплотную к утесу.

– Первым делом, – зашептал Ом-эт, – я отправлюсь в пещеру Пэн-эт-ли. Затем загляну в пещеру моих предков поговорить с родней. Это не займет много времени. Ждите здесь, я скоро вернусь. После пойдем вместе к родне Тэ-дена.

Он беззвучно подошел к подножью утеса, и Тарзан увидел, как он тут же начал подниматься по нему, словно огромная муха по стене. В полумраке человек-обезьяна не видел колышков, вбитых в поверхность утеса. Ом-эт поднимался с осторожностью. У нижнего ряда пещер должен быть часовой. Однако, знакомый со своими сородичами и их привычками, он подозревал, что часовой, вероятнее всего, спит. В этом он не ошибся, но все равно не ослабил бдительности. Ровно и быстро приближался он к пещере Пэн-эт-ли, пока Тарзан и Тэ-ден наблюдали за ним снизу.

– Как он это делает? – спросил Тарзан. – Я не вижу никаких выступов, на которые можно опереться на этой вертикальной стене, и все же он поднимается с поразительной легкостью.

Тэ-ден рассказал ему о лестницах из колышков.

– И ты сможешь подняться запросто, – пообещал он, – хотя хвост, конечно, был бы знатным подспорьем.

Они наблюдали за Ом-этом, пока тот не подобрался к самому входу в пещеру Пэн-эт-ли, и не замечали, что за ним следят, но затем, оба сразу, увидели, как из зева одной из нижних пещер высунулась голова. Тут же стало понятно, что обладатель этой головы мгновенно обнаружил Ом-эта и пустился в погоню. Не сказав ни слова, Тарзан с Тэ-деном кинулись к подножью утеса. Питекантроп добежал первым, и человек-обезьяна увидел, как тот подпрыгнул, хватаясь руками за самый нижний колышек над головой. Теперь Тарзан видел и другие колышки, которые почти параллельными рядами поднимались зигзагами по поверхности утеса. Он подпрыгнул и зацепился за один из них, подтянулся на одной руке, пока не нащупал свободной рукой второй колышек; когда он поднялся достаточно, чтобы встать на ноги, то понял, что способен двигаться достаточно быстро. Правда, Тэ-ден обогнал его, поскольку для него эта сомнительная лестница не была чем-то новым, и, кроме того, он обладал преимуществами, какие давал ему хвост.

И тем не менее человек-обезьяна отлично справлялся, удвоив усилия, когда ваз-дон на скале над Тэ-деном поглядел вниз и обнаружил преследователей как раз в тот момент, когда хо-дон был готов схватить его. И мгновенно дикий вопль нарушил тишину ущелья – вопль, на который немедленно ответили сотни диких глоток, когда воины один за другим принялись выскакивать из своих пещер.

Тот, который поднял тревогу, теперь уже добрался до входа в пещеру Пэн-эт-ли, где остановился и развернулся, чтобы сразиться с Тэ-деном. Выдернув из кожаной петли дубинку, заброшенную за спину, он встал вровень с входным отверстием, успешно перекрыв Тэ-дену дорогу. Воины Кор-уль-джэ со всех сторон спешили к нарушителям. Тарзан, поднявшийся на один уровень с Тэ-деном, только немного левее, увидел, что спасти их может лишь нечто близкое к чуду. Как раз слева от человека-обезьяны находился вход в пещеру, обитателей которой либо не было дома, либо они пока не проснулись, поскольку в нишу при входе до сих пор никто не выскочил. В минуту опасности разум Тарзана из племени обезьян работал особенно плодотворно, а натренированные мышцы откликались особенно быстро. Пока мы с вами, вероятно, еще обдумывали бы дальнейшие действия, он все уже решил, и вот теперь, хотя ближайшего противника отделяли от него считаные секунды, в оставшееся ему мгновение он ступил в каменную нишу, снял с плеча аркан и, подавшись вперед как можно дальше, метнул скользящую петлю с точностью, достигнутой долгими упражнениями, в сторону зловещей фигуры, занесшей тяжелую дубинку над головой Тэ-дена. Рука с арканом замерла на мгновение, пока петля стремительно летела к цели, затем, как только веревка соскользнула на шею, быстрое движение правого запястья затянуло ее на жертве; последовал резкий рывок, когда, схватившись за веревку обеими руками, Тарзан резко отклонился назад, помогая себе всем своим немалым весом. Испустив жуткий крик, ваз-дон вылетел головой вниз из ниши над Тэ-деном. Тарзан подобрался, приготовившись к сильному рывку, когда тело противника упадет на всю длину веревки, и, когда это случилось, послышался щелчок сломавшегося позвоночника, болезненно прозвучавший в тишине, наступившей на миг после последнего крика обреченного. Даже не шелохнувшись от рывка резко замершего тяжелого тела, Тарзан быстро втянул его в свою нишу, чтобы снять петлю с шеи, поскольку не мог допустить потери столь ценного оружия.

Несколько секунд, промелькнувшие, пока он заарканивал жертву, воины-ваз-доны бездействовали, словно парализованные изумлением или же страхом. Однако теперь один из них обрел голос и, выкрикивая оскорбления в адрес странного захватчика, рванулся снизу прямо к человеку-обезьяне, призывая своих товарищей идти в атаку. Этот ваз-дон находился ближе всех к Тарзану. Если бы не он, человек-обезьяна с легкостью перебрался бы к Тэ-дену, о чем и кричал ему последний. Тарзан поднял над головой мертвое тело, вынутое из аркана, подержал немного, пока, задрав лицо к небу, издавал жуткий боевой вопль самца обезьяны из племени Керчака, а затем со всей силы, на какую были способны его громадные мышцы, швырнул тело прямо на поднимавшегося к нему воина. Сила удара была такова, что ваз-дон не только сорвался с утеса, но и два колышка, за которые он держался, обломились под корень в своих отверстиях.

Когда два тела, живое и мертвое, с грохотом рухнули к подножью утеса, воины народа ваз-дон оглушительно завопили:

– Джэд-гуру-дон! Джэд-гуру-дон! – кричали они. И еще: – Убить его! Убить его!

Тарзан уже стоял в нише при входе в пещеру рядом с Тэ-деном.

– Джэд-гуру-дон, – с улыбкой повторил тот. – Грозный воин! Тарзан Грозный! Они, конечно, могут тебя убить, но они тебя никогда не забудут.

– Они не убь… Что тут у нас? – заявление Тарзана о том, чего «они» не сделают, было прервано внезапным грохотом, когда два тела, вцепившиеся друг в друга мертвой хваткой, вывалились из дверного проема пещеры в нишу при входе. Один был Ом-эт, другой – существо его же вида, только с более грубой шерстью, которая как будто стояла торчком, в отличие от шелковистой шерсти Ом-эта. Эти двое очевидно были равны по силе, и так же очевидно было, что каждый дерется не на жизнь, а на смерть. Они боролись почти молча, если не считать глухого ворчанья, которое прорывалось время от времени, когда то один, то другой получал ощутимый удар.

Тарзан, поддавшись естественному желанию помочь приятелю, хотел уже ввязаться в драку, но его остановил Ом-мэт, предостерегающе прохрипев:

– Назад! – велел он. – Это моя битва, только моя!

Человек-обезьяна понял и отступил в сторону.

– У них гунд-бар, – пояснил Тэ-ден, – битва вождей. Этот парень, должно быть, Ес-сэт, их вождь. Если Ом-эт убьет его без посторонней помощи, то сам сможет стать вождем.

Тарзан улыбнулся. Это был закон его собственных джунглей – закон племени Керчака, самца большой обезьяны, – древний закон примитивного человека, которому потребовалось лишь облагораживающее влияние цивилизации, чтобы появились наемники с кинжалами и кубки с отравленным вином. В следующий миг его внимание привлекло пространство под их нишей. Над каменным выступом возникла волосатая физиономия одного из воинов Ес-сэта. Тарзан рванулся, чтобы его перехватить, но его опередил Тэ-ден.

– Назад! – крикнул хо-дон новоприбывшему. – У них гунд-бар.

Тот внимательно оглядел двух борцов, затем свесил голову, обращаясь к товарищам внизу.

– Назад! – прокричал он. – У Ес-сэта и Ом-эта гунд-бар. – Затем он снова поглядел на Тэ-дена с Тарзаном. – А вы кто такие? – спросил он.

– Мы друзья Ом-эта, – пояснил Тэ-ден.

Парень кивнул.

– С вами мы разберемся позже, – пообещал он и скрылся под выступом ниши.

Битва на самом краю продолжалась с неугасающей яростью, Тарзан с Тэ-деном с трудом увертывались от поединщиков, которые рвали и колотили друг друга руками и ногами и хлестали хвостами. Ес-сэт был безоружен – об этом позаботилась Пэн-эт-ли, на боку у Ом-эта висел в нож в ножнах, но он даже не пытался его вытащить. Это противоречило бы дикому и примитивному закону битвы за право стать вождем – сражаться надо тем оружием, каким тебя наделила природа.

Иногда противники отпихивали друг друга на мгновение, только для того, чтобы снова наброситься со всей яростью и силой бешеных быков. В следующий миг один из них опрокинул противника, однако они так стискивали друг друга, что упасть кому-то одному было невозможно – Ес-сэт увлек Ом-эта за собой, перекатившись к самому краю ниши. Даже Тарзан затаил дыхание. Они катались из стороны в сторону несколько опасных мгновений, а затем случилось неизбежное – оба, слитые в смертельном объятии, перевалились через край и скрылись с глаз человека-обезьяны.

Тарзан подавил вздох, потому что ему нравился Ом-эт, а затем вместе с Тэ-деном подошел и заглянул за край ниши. Далеко внизу, в тусклом свете занимавшейся зари, должны были лежать два оцепеневших мертвых тела; однако, к изумлению Тарзана, перед его глазами предстало вовсе не это. Вместо того оба тела, все еще полные жизни, сражались несколькими футами ниже. Постоянно цепляясь за колышки какими-нибудь двумя конечностями – рука и нога или нога и хвост, – они, кажется, чувствовали себя на отвесной стене так же удобно, как и на ровном полу ниши; просто теперь их тактика немного изменилась, поскольку каждый, судя по всему, главным образом старался отцепить противника от опор и отправить вниз на верную смерть. Довольно скоро стало ясно, что Ом-эт, моложе и куда выносливее Ес-сэта, понемногу берет верх. Вождь теперь в основном защищался. Удерживая врага за перекрестье плечевых перевязей одной могучей рукой, Ом-эт постепенно отрывал его от поверхности утеса, свободной рукой и одной ногой быстро ударяя то по одной из опор Ес-сэта, то по другой, заставляя противника переключать внимание или вовсе замирать от его свирепых ударов в живот. Ес-сэт быстро слабел, и, понимая, что смерть все ближе, он, как это случается со всеми трусами и негодяями в подобных обстоятельствах, отбросил всякую напускную храбрость, которую так долго выдавал за истинную, а вместе с ней – и все понятия о приличиях. Это больше не был Ес-сэт, вождь Кор-уль-джэ, – он превратился в хнычущее жалкое существо, цепляющееся за жизнь. Хватаясь за Ом-эта, хватаясь за ближайшие к нему колышки, он пытался найти опору, которая спасет его от ужасного падения, и, пока он силился оттолкнуть от себя руку смерти, чьи холодные пальцы уже ощущал на своем сердце, хвостом он обшаривал бок Ом-эта и рукоять ножа, висевшего там.

Тарзан увидел это, и когда Ес-сэт выдернул из ножен клинок, он по-кошачьи спрыгнул на колышки рядом с поединщиками. Хвост Ес-сэта отклонился назад для подлого рокового удара. Теперь уже многие увидели его трусливый маневр, и из диких глоток вырвался оглушительный вопль гнева и негодования; однако, когда клинок уже несся к цели, человек-обезьяна перехватил сжимавшую его волосатую конечность, и в тот же миг Ом-эт оттолкнул от себя Ес-сэта с такой силой, что ослабленные в своих гнездах колышки сломались и тот полетел вниз стремительным метеором визжащего страха на верную смерть.