Огромный зверь, беззвучный, как тени вокруг, крался через полуночные джунгли, внимательно всматриваясь желтыми с прозеленью глазами, нервно подергивая гибким хвостом, низко припадая мордой к земле, и каждый мускул в нем напряженно дрожал от охотничьего азарта. Луна над джунглями заливала светом изредка встречавшиеся поляны, которые крупный кот неизменно обходил стороной. Хотя он двигался через густые заросли по толстой подстилке из бесчисленных веток, обломанных сучков и листьев, он не издавал ни звука, какой смогли бы различить нечувствительные человеческие уши.

Куда менее осторожным было существо, за которым зверь охотился: оно двигалось почти так же беззвучно, как лев, опережая рыжеватого хищника на сотню шагов, поскольку вместо того, чтобы избегать залитых лунным светом прогалин, оно шагало прямо через них, и по его извилистому следу можно было догадаться, что оно делает это намеренно, старательно следуя самым легким путем, – ведь, в отличие от угрюмого следопыта, передвигалось оно на двух ногах. А еще оно было лишено шерсти, если не считать копны черных волос на голове; его руки были мускулистыми и хорошей формы; кисти сильные, с изящными узкими пальцами, причем большие пальцы почти достигали первой фаланги указательных. Ноги тоже отличались прекрасной мускулатурой, вот только стопы не соответствовали никаким человеческим стандартам, за исключением разве некоторых диких племен, у представителей которых большие пальцы ног торчат почти под прямым углом к ступне.

Замерев на мгновение в ярком свете великолепной африканской луны, двуногое существо чуть повернуло голову, внимательно прислушиваясь, и стали отчетливо видны черты его лица. Они были чистыми, выразительными и правильными – подобное лицо не осталось бы без внимания в любой мировой столице, где его признали бы образчиком мужской красоты. Вот только принадлежало ли это лицо человеку? Затаившемуся среди деревьев наблюдателю так бы не показалось, когда львиная добыча двинулась дальше по серебристому ковру, расстеленному в мрачных джунглях богиней луны Селеной, потому что из-под набедренной повязки из какого-то черного меха, охватывавшей бедра, свисал длинный белый хвост, лишенный шерсти.

В одной руке неведомое создание сжимало толстую дубинку, а на перевязи через плечо слева висел короткий нож в ножнах; на такой же перевязи, только справа, свешивалась на бедро небольшая сумка. Все эти ремни, очевидно заодно с набедренной повязкой, удерживали на месте широкий пояс, блестевший в лунном свете и, похоже, инкрустированный самородным золотом; пояс застегивался на животе на огромную узорчатую пряжку, переливавшуюся драгоценными камнями.

Все ближе и ближе подкрадывался Нума-лев к намеченной жертве, однако последняя уже сознавала опасность – это было ясно по тому, как все чаще неведомое создание обращало ухо и зоркие черные глаза в ту сторону, откуда приближался представитель семейства кошачьих. Торопиться двуногий не стал, а так и вышагивал широко и чуть пританцовывая, когда попадались открытые места, однако же он достал свой нож и постоянно держал руку на дубинке, готовый действовать немедленно.

Прорвавшись наконец через узкую полосу густой тропической растительности, человекообразный вышел на довольно широкую равнину, почти лишенную деревьев. Мгновение он колебался, бросив быстрый взгляд за спину, а затем наверх, на спасительные ветви больших деревьев, качавшиеся над головой, однако какая-то крайняя необходимость, пересиливавшая страх или же осторожность, явно повлияла на его решение, потому что двуногий снова пустился в путь, ступив на равнину и оставив джунгли позади. По травянистому простору, расстилавшемуся перед ним, через неравные промежутки были раскиданы спасительные зеленые пристанища, и он двигался короткими перебежками от дерева к дереву: очевидно, он все же не вполне махнул рукой на собственную безопасность. Но когда второе по счету дерево осталось позади, до следующего оказалось довольно далеко; как раз в этот момент Нума вышел из-под лесного полога и, увидев, что его добыча теперь явно беззащитна перед ним, задрал хвост торчком и ринулся в атаку.

Два месяца – два долгих, утомительных месяца, полных голода, жажды, испытаний и разочарований, а более всего гложущей душевной боли, – прошло с тех пор, как Тарзан из племени обезьян узнал из дневника убитого немецкого капитана, что его жена все еще жива. Короткое расследование, в котором ему с готовностью помогал департамент разведки британского экспедиционного корпуса в Восточной Африке, позволило установить, что леди Джейн попытались спрятать где-то в глубине континента, по причинам, известным только высшему германскому командованию.

Лейтенанту Обергатцу был выделен отряд туземцев, приписанных к немецкой армии, чтобы переправить леди Джейн через границу, в Свободное государство Конго.

Отправившись на поиски, Тарзан сумел найти деревню, где ее держали в плену, но оказалось, что она бежала оттуда уже несколько месяцев назад, и примерно в то же время пропал немецкий офицер. С этого места рассказы вождей и воинов, которых он расспрашивал, становились какими-то мутными и зачастую противоречивыми. Даже примерное направление, в котором скрылись европейцы, Тарзан кое-как угадал, лишь сопоставив фрагменты и отрывки свидетельств разных людей.

Самые мрачные предположения зародились в нем после того, как он понаблюдал за жизнью деревни. Прежде всего, он получил неопровержимые доказательства, что здесь обитают людоеды; кроме того, в деревне ему попадались на глаза самые разные предметы немецкого обмундирования и снаряжения. Сильно рискуя и готовясь выслушивать возражения вождя, человек-обезьяна тщательно осмотрел все до единой хижины туземцев и в итоге признал слабеньким лучиком надежды уже то, что не нашел ни одной вещицы, принадлежавшей его жене.

Покинув деревню, он двинулся в юго-западном направлении и пересек, несмотря на невероятные трудности, широкую безводную степь, по большей части поросшую густыми колючими кустарниками, забравшись в итоге в такие места, куда, вероятно, до сих пор не ступала нога белого человека и известные лишь по легендам племен, обитавших по соседству. В этих краях имелись отвесные горы, хорошо орошаемые плато, широкие равнины и бескрайние болота, однако он никак не мог добраться ни до равнин, ни до плато, ни до гор, пока спустя несколько недель отчаянных попыток не сумел найти тропу, ведущую через трясину, – жуткий клочок земли, кишевший ядовитыми змеями и прочими опасными рептилиями покрупнее. Несколько раз он видел мельком, но каждый раз издалека и в сумерках нечто, весьма похожее на каких-то гигантских змееподобных монстров, однако вокруг болота и даже в нем самом во множестве обитали бегемоты, носороги и слоны, и потому он не был уверен до конца, кого именно видел.

Когда наконец Тарзан ощутил под ногами твердую почву, выбравшись из болота, он вполне осознал, почему на протяжении бесчисленных столетий эта местность не поддавалась дерзновенным храбрецам героических рас из внешнего мира, которые после многочисленных поражений и невероятных лишений проникли почти во все остальные закоулки мира.

Судя по многочисленности и разнообразию дичи, можно было подумать, что все известные виды птиц, зверей и рептилий нашли здесь убежище, сделав его последней линией обороны против все разрастающегося множества людей, которые методично распространялись по всей поверхности суши, отнимая охотничьи угодья у братьев меньших с того самого мига, когда первая обезьяна лишилась шерсти и перестала ходить, опираясь на костяшки пальцев рук. Даже знакомые Тарзану животные, похоже, происходили в этих краях от каких-то боковых ответвлений общего вида, или же они сохранили неизменной изначальную форму, передавая ее потомкам на протяжении бесчисленных веков.

Кроме того, здесь попадалось множество гибридов, самым интересным из которых Тарзану показался полосатый желто-черный лев: меньше размером, чем знакомые Тарзану породы, но от этого не менее ужасный зверь, поскольку обладал не только набором острых, как сабли, клыков, но еще и темпераментом настоящего дьявола. Для Тарзана он служил доказательством, что тигры когда-то бродили по джунглям Африки, вероятнее всего, гигантские саблезубые тигры иной эпохи – вот они как раз и скрещивались со львами, в результате чего появился тот кошмар, с которым он уже несколько раз сталкивался в своем времени.

Настоящие львы этого нового Старого Света тоже отличались, хотя и несильно, от тех, которых он знал: в смысле размеров и внешнего вида они были почти такими же, однако они на всю жизнь сохраняли леопардовые пятна, обычные для котят, – в общем, окрасом они больше напоминали леопардов.

Два месяца усилий не помогли обнаружить ни малейших доказательств, что та, которую он искал, добралась до этого прекрасного, хотя и запретного края. Однако после расследования в деревне людоедов и расспросов в племенах по соседству он пришел к убеждению, что, если леди Джейн все еще жива, ее следует искать именно в этом направлении, поскольку, проанализировав слухи и отсеяв все лишнее, он свел все возможные для нее пути бегства к одному-единственному. Он не представлял себе, как она смогла бы преодолеть здешнюю трясину, и все-таки какое-то неведомое чувство заставляло верить, что она преодолела ее, и если она до сих пор жива, то искать ее надо именно здесь. Однако этот неведомый, нехоженый мир был довольно велик; мрачные непроходимые горы преграждали путь, потоки, обрушивавшиеся со скалистых твердынь, замедляли продвижение, и за каждым новым поворотом ему приходилось напрягать ум и мускулы, чтобы потягаться с очередным огромным хищником, добывая себе пропитание.

Время от времени Тарзан с Нумой выходили на след одной и той же добычи, и получал ее в итоге то один, то другой. Впрочем, человек-обезьяна редко оставался голодным, поскольку эти края изобиловали и дичью, и птицей, и рыбой, а еще фруктами и бесчисленными видами самой разной растительности, на которой вполне способен существовать человек, выросший в джунглях.

Тарзан часто недоумевал, отчего в столь плодородной местности он не встречает следов людей, и в итоге пришел к заключению, что запекшаяся от жара, поросшая колючками степь и чудовищное болото служат серьезным препятствием, отменно защищающим эти места от вторжения человечества.

После долгих дней поисков он наконец обнаружил проход через горы и, спустившись с другой стороны, оказался почти в такой же местности, какую оставил за перевалом. Охота здесь была что надо, и у водопоя в устье каньона, выводившего в покрытую лесом равнину, Бара-олень сделался легкой добычей хитроумного человека-обезьяны.

Это случилось уже в сумерках. Голоса крупных четвероногих охотников теперь слышались со всех сторон, и, поскольку в каньоне не оказалось удобных деревьев, человек-обезьяна закинул тушу оленя на плечо и двинулся дальше, на равнину. На дальнем ее конце поднимались величественные деревья – огромный лес, обещавший его опытному взгляду непролазные чащи. К нему-то человек-обезьяна и устремил свои шаги, однако, когда посреди равнины ему попалось одинокое дерево, отлично подходившее для ночного отдыха, он с легкостью запрыгнул на его нижние ветки и тут же устроился со всеми удобствами.

Здесь он подкрепился плотью Бары, а наевшись, перетащил остатки на другую сторону ствола и подвесил высоко над землей для защиты от хищников. Вернувшись к выбранной им развилке ветвей, он устроился поспать и уже в следующий миг сделался глухим к рычанию львов и крикам кошек поменьше.

Обычные звуки джунглей успокаивали, а вовсе не тревожили человека-обезьяну, зато звук необычный, каким бы неуловимым он ни был для бодрствующего цивилизованного человека, вряд ли остался бы незамеченным Тарзаном, пусть даже погруженным в глубокий сон, и потому, когда луна висела уже высоко, внезапно зашуршавшая под чьими-то ногами трава рядом с его деревом мгновенно заставила его насторожиться и приготовиться к активным действиям. Тарзан, в отличие от нас с вами, не просыпался с затуманенным дремой взором и разумом, ведь если таким образом будут просыпаться обитатели дикого леса, пробуждений в их жизни останется не так много. Как только его глаза распахнулись, ясные и острые, таким же ясным и острым сделалось его восприятие, и органы чувств уже вовсю анализировали многочисленные ощущения.

Почти прямо под ним к дереву мчался, как показалось с первого взгляда, полуголый белый человек, однако даже при этом первом взгляде человек-обезьяна не преминул заметить белый хвост, торчавший позади. За этой бегущей со всех ног фигурой, спасавшей свою жизнь, во весь опор несся Нума-лев. Беззвучно бежала добыча, беззвучно бежал убийца; словно два призрака в мире мертвых, оба стремительно приближались к трагическому финалу этого скорбного забега.

Как только глаза Тарзана открылись и окинули всю сцену внизу, короткого промежутка времени, необходимого, чтобы увидеть, рассудить, сделать вывод и принять решение, – а случилось все это одно за другим так быстро, словно произошло одновременно, – хватило, чтобы почти в тот же миг человек-обезьяна сорвался с места: он увидел, как белокожее существо, весьма похожее на самого Тарзана, преследует его заклятый враг. Лев несся буквально по пятам удирающего человекоподобного существа, и у Тарзана не было времени выбирать наилучший способ нападения. Как ныряльщик срывается с пружинящего трамплина в воду головой вниз, так и Тарзан из племени обезьян нырнул за Нумой-львом; в правой руке у него был зажат обнаженный нож его отца, столько раз в прошлом успевший отведать львиной крови.

Коготь полоснул Тарзана по боку, оставив длинную глубокую рану, но в следующий миг человек-обезьяна уже вскочил на спину Нуме, снова и снова вонзая клинок в бок дикого зверя. А человекоподобное существо больше уже не убегало, но и не стояло праздно в сторонке. Этот обитатель дикого леса, моментально уловив суть своего чудесного спасения, бросился на помощь Тарзану в битву с Нумой, потрясая тяжелой дубинкой. Одного удара по сплюснутой голове зверя хватило, чтобы тот застыл, оглушенный, после чего нож Тарзана угодил прямо в дикое сердце – несколько судорог, и вдруг разом расслабившиеся мышцы обозначили кончину хищника.

Вскочив с земли, человек-обезьяна поставил одну ногу на поверженное тело и, задрав голову к Горо, луне, издал дикий победный вопль, столь часто раскатывавшийся эхом по его родным джунглям.

Когда этот неистовый крик сорвался с губ человека-обезьяны, второй человекоподобный спешно отступил, внезапно охваченный трепетом, но, когда Тарзан убрал охотничий нож в ножны и повернулся, тот понял, по его спокойному достоинству, что причин для опасений нет.

Минуту оба стояли, изучая друг друга, после чего человекоподобный заговорил. Тарзан понял, что существо перед ним издает звуки осмысленной речи, хотя и на незнакомом Тарзану языке, которые передают впечатления человека, обладающего более-менее той же способностью к рациональному мышлению, какой обладает он сам. Иными словами, пусть у этого создания хвост, длинные большие пальцы рук и ноги как у обезьяны, во всех остальных отношениях он вполне себе человек.

Внимание незнакомца привлекла кровь, теперь уже ручьем текущая по боку Тарзана. Он вынул из своей сумки на ремне небольшой мешочек и подошел поближе к Тарзану, жестами обозначив, что хочет, чтобы человек-обезьяна лег и позволил ему обработать рану, после чего, разомкнув края раны, он посыпал кровоточившую плоть порошком из своего мешочка. Боль от раны была сущими пустяками по сравнению с той пыткой, какую вызвало лекарство, однако, привычный к физическим страданиям, человек-обезьяна стоически выдержал ее, и уже спустя несколько мгновений прекратилось не только кровотечение, но и сама боль.

Отвечая на мягкие и вполне приятные модуляции голоса незнакомца, Тарзан попытался поговорить с ним на диалектах разных племен, проживающих в сердце континента, а заодно и на языке больших обезьян, но было ясно, что этот человек не понимает ни слова из них. Сознавая, что договориться они не смогут, питекантроп подошел к Тарзану и, прижав левую руку к своему сердцу, опустил ладонь правой руки на грудь человека-обезьяны. Тому этот жест показался какой-то формой дружеского приветствия, и он, знакомый с привычками нецивилизованных рас, ответил тем же, поняв, что именно этого от него и ждут. Его ответ, похоже, совершенно удовлетворил и успокоил нового знакомца, который немедленно снова принялся говорить о чем-то и наконец, кивнув головой за спину, понюхал воздух под деревом над ними, после чего внезапно указал на тушу Бары-оленя, а затем коснулся своего живота – подобный язык жестов понял бы даже самый бестолковый. Тарзан, взмахнув рукой, предложил гостю угощаться тем, что осталось от его трапезы, и тот, шустро запрыгнув на нижние ветки дерева, словно маленькая обезьянка, быстро добрался до мяса, помогая себе длинным и сильным гибким хвостом.

Питекантроп ел молча, отрезая небольшие полоски мяса от оленьего окорока острым ножом. Тарзан, устроившийся в своей развилке ветвей, наблюдал за новым товарищем, отмечая про себя, что человеческие качества перевешивают, несмотря на несомненно бросавшиеся в глаза странные пальцы рук, огромные ступни и хвост.

Интересно, это создание – представитель какой-то диковинной расы или же, что казалось более вероятным, все это просто атавизм? Оба предположения как будто противоречили здравому смыслу, однако Тарзан видел перед собой вполне живое доказательство. Вот же он, человек с хвостом, с руками и ногами, приспособленными для жизни на деревьях. Кожаные перевязи на нем, украшенные золотом и инкрустированные драгоценными камнями, явно сработаны умелым ремесленником; однако сделаны они им самим, или кем-то другим, подобным ему, или же вовсе представителями какого-то иного народа – этого Тарзан, конечно же, не мог определить.

Покончив с едой, гость вытер губы и пальцы листьями, сорванными с ближайшей ветки, поднял взгляд на Тарзана и довольно улыбнулся, обнажив ряд крепких белых зубов, причем клыки у него оказались не длиннее, чем у Тарзана. Затем он произнес несколько слов, которыми, как рассудил Тарзан, выражал вежливую благодарность, и, отыскав удобное местечко на дереве, устроился на ночлег.

Земля тонула в темных тенях, предшествующих рассвету, когда Тарзан проснулся оттого, что дерево, дарившее ему приют, бешено затряслось. Открыв глаза, он увидел, что его компаньон тоже проснулся. Человек-обезьяна быстро огляделся по сторонам, чтобы понять причину сотрясения, и оторопел, обнаружив ее.

Какая-то размытая тень колоссальных пропорций придвинулась к дереву задом; Тарзан видел, как чье-то гигантское тело чешется о ветки, – от этого сотрясения он и проснулся. Открытие, что подобное существо немыслимых размеров смогло подойти так близко, не разбудив его, наполнило Тарзана и изумлением, и досадой. Поначалу человек-обезьяна решил, что видит в полумраке слона, – но даже если так, то какого-то невероятно огромного слона, невиданного до сих пор; однако по мере того, как контуры существа проступали из полутьмы, он различил на уровне своих глаз и в двадцати футах над землей расплывчатый контур спины с причудливо зазубренным хребтом: казалось, каждый позвонок этого животного заканчивается массивным рогом. Человек-обезьяна разглядел только часть спины, остальное тело терялось в густой тени под деревом, откуда теперь доносился такой звук, словно гигантские челюсти с силой крушат кости и плоть. По запахам, бившим теперь в чувствительные ноздри человека-обезьяны, он мгновенно понял, что под ним находится какая-то громадная рептилия, которая доедает сейчас тело льва, убитого в начале этой ночи.

Пока глаза Тарзана, оцепеневшего от любопытства, тщетно всматривались в темные тени, он ощутил легкое прикосновение к плечу и, обернувшись, увидел своего компаньона, который всеми силами пытался привлечь его внимание. Прижав указательный палец к губам, чтобы Тарзан не шумел, он потянул его за руку, давая понять, что нужно немедленно убираться отсюда.

Сознавая, что находится на чужой территории, очевидно густо заселенной созданиями титанических размеров, с чьими повадками и силой он явно незнаком, человек-обезьяна позволил увлечь себя вниз. Питекантроп со всей осторожностью спустился с дерева с противоположной стороны ствола, подальше от громадного ночного бродяги, и вместе с Тарзаном, следовавшим по пятам, беззвучно двинулся через окутанную тьмой равнину.

Человек-обезьяна вовсе не хотел уходить, лишая себя возможности изучить существо, которое, как он понимал, наверняка отличается от всех, кого он видел до сих пор; однако он был достаточно мудр, чтобы признавать, что иногда осторожность важнее храбрости, и сейчас, как и раньше, он подчинился тому закону, какой правит его дикими сородичами, не позволяя им попусту подставлять себя под удар, ведь их жизнь и без того полна опасностей, даже когда они занимаются повседневными делами, связанными с поиском пропитания или пары.

Когда поднимавшееся солнце прогнало ночные тени, Тарзан увидел, что они с новым товарищем достигли кромки большого леса, куда и нырнул его провожатый, мгновенно взлетев на ветви деревьев, по которым двинулся дальше с легкостью, проистекавшей из выработанной давным-давно привычки и наследственного инстинкта, однако, хотя он помогал себе цепким хвостом, пальцами рук и ног, этот похожий на человека питекантроп шагал через лес не увереннее и не легче огромного человека-обезьяны.

Как раз во время их путешествия Тарзан вспомнил о ране на боку, полученной накануне ночью от когтей Нумы-льва, и, осмотрев ее, с удивлением обнаружил, что она не только не болит, но и на краях не заметно ни малейших признаков воспаления, несомненно, благодаря обеззараживающему порошку, которым посыпал рану его странный компаньон.

Они прошли примерно милю или две, когда спутник Тарзана спустился на землю, на травянистый склон холма под раскидистым деревом, нависавшим над прозрачным ручейком. Здесь они попили воды, и Тарзан отметил не только ее восхитительную чистоту и свежесть, но еще и невероятно низкую температуру, и это означало, что она берет происхождение с высоких гор, откуда стекает быстрым потоком.

Сбросив в себя набедренную повязку и оружие, Тарзан вошел в небольшое озерцо под деревом и уже скоро выбрался на сушу, заметно освеженный и преисполненный горячего желания позавтракать. Выходя из воды, он заметил, что его товарищ рассматривает его тело с явным недоумением на лице. Взяв человека-обезьяну за плечо, он развернул его к себе спиной и потыкал указательным пальцем, а затем перебросил через плечо собственный хвост, снова развернул человека-обезьяну, указав сначала на Тарзана, а затем на свой хвостовой отросток, поглядел озадаченно и принялся что-то взволнованно втолковывать на своем странном языке.

Человек-обезьяна догадался, что его спутник, вероятно, в первый раз заметил его бесхвостость, природную, а не приобретенную в результате несчастного случая, и тогда он сам обратил его внимание на большие пальцы их рук и ног, давая понять, что они с питекантропом действительно принадлежат к разным видам.

Его товарищ с сомнением покачал головой, как будто был совершенно не в силах понять, почему Тарзан так сильно отличается от него, но наконец, очевидно признав неразрешимость загадки, пожал плечами, снял с себя свои доспехи и оружие и вошел в озерцо.

Покончив с омовением и нацепив на себя снова жалкое облачение, он уселся под деревом и жестом пригласил Тарзана устраиваться рядом, после чего раскрыл сумку, висевшую у него на правом боку, и извлек оттуда полоски сушеного мяса и пару горстей орехов в тонкой шелухе, незнакомых Тарзану. Видя, как его спутник раскалывает их прямо зубами, съедая ядрышки, Тарзан последовал его примеру, обнаружив, что орехи очень сытные и ароматные. Сушеное мясо тоже оказалось весьма недурным, хотя его явно приготовили без соли – продукта, который, как понимал Тарзан, довольно трудно найти в этой местности.

Пока они насыщались, спутник Тарзана указывал по очереди на орехи, на сушеное мясо и разные предметы вокруг них, по нескольку раз повторяя, как тут же понял Тарзан, их названия на своем родном языке. Человек-обезьяна невольно улыбнулся столь очевидному желанию его нового знакомца обучить его зачаткам того, что поможет им обмениваться мыслями. Освоивший уже несколько языков и множество диалектов, человек-обезьяна чувствовал, что готов вместить в себя еще один, пусть даже он вовсе никак не связан ни с одним уже знакомым ему.

Они были так поглощены своим завтраком и уроком, что никто из них не заметил похожих на бусинки глаз, сверкавших в вышине; и даже Тарзан не сознавал нависшей над ними опасности до того мига, когда с верхних ветвей на его товарища ринулось громадное волосатое тело.