Между тем Берту Кирхер провели через площадь к самому большому и самому пышному зданию из окружавших ее. Его фасад протянулся на всю ширину площади с одной стороны. В нем было несколько этажей, к главному входу вел широкий лестничный пролет с каменными ступенями, который охраняли внизу невероятно огромные каменные же львы, а на верхней площадке двери обрамляли два постамента одинаковой высоты, и на каждом сидело по большому каменному попугаю. Подойдя ближе к статуям, девушка увидела, что основанию каждого постамента придана форма человеческого черепа и на этих черепах и сидят попугаи. Над арочным входом и на стенах здания были изображены другие попугаи, львы и обезьяны. Некоторые изображения были барельефными, некоторые выложены из мозаики, а остальные, кажется, просто нарисованы на поверхности стен.

Краски на этих последних слегка выцвели от старости, отчего создавалось ощущение какой-то мягкой красоты. Скульптуры и мозаики были выполнены прекрасно, свидетельствуя о высоком художественном уровне мастеров. В отличие от первого здания, где они побывали и где в дверном проеме не было дверей, здесь вход закрывали массивные створки, к которым ее сейчас подвели. В нишах, образованных колоннами по бокам от арки двери, у основания постаментов с каменными попугаями, а также в разных частях широкого лестничного пролета были расставлены человек двадцать вооруженных солдат. На всех были длинные рубахи ярко-желтого цвета, расшитые на груди и спине изображениями попугаев.

Когда Берту Кирхер завели вверх по лестнице, один из этих облаченных в желтую рубаху воинов подошел и остановил ее охранников на верхней площадке. Здесь они обменялись несколькими словами, и, пока они говорили, девушка отметила про себя, что остановивший их солдат, как и его сослуживцы, расставленные на лестнице, похоже, в умственном отношении стоит еще ниже, если подобное вообще возможно, их захватчиков.

Их грубые колючие волосы росли так низко надо лбом, что едва не смыкались с бровями, а радужные оболочки глаз были еще меньше, выставляя напоказ еще больше белка.

После недолгого разговора воин, ответственный за дверной проем, обернулся и постучал по панелям древком копья, в то же время подзывая нескольких своих сослуживцев, которые поднялись по лестнице и выступили вперед по его команде. Вскоре тяжелые створки двери начали медленно, со скрипом поворачиваться, открываясь, и в следующий момент, когда они разомкнулись, девушка увидела ту движущую силу, которая управляла массивными дверями, – за каждой створкой оказалось по полдюжины обнаженных чернокожих.

У дверей двое ее охранников повернули обратно, и их место заняли шестеро солдат в желтых рубахах. Они провели ее внутрь, и чернокожие, тянувшие тяжелые цепи, закрыли двери. Рассматривая их, девушка с ужасом заметила, что несчастные прикованы этими цепями к двери.

Перед ней открылся просторный зал, в центре которого был устроен небольшой водоем с прозрачной водой. Пол и стены и здесь были расписаны разнообразными и постоянно меняющимися изображениями и узорами – попугаи, обезьяны, львы, – причем многие из этих фигур, как решила девушка, были покрыты золотом. По боковым сторонам тянулись ряды открытых арок, за которыми виднелись другие просторные помещения. В зале почти не было мебели, зато в комнатах по обеим сторонам арочного коридора имелись скамейки и столы. Пока они шли, было видно, что некоторые стены там завешаны какими-то пестрыми тканями, а на полу лежат толстые ковры с грубыми узорами, шкуры черных львов и пятнистые шкуры леопардов.

В комнате сразу справа от входа было полно солдат в желтых длинных рубахах, как и на ее новых охранниках, а стены увешаны многочисленными копьями и саблями. В дальнем конце коридора невысокий лестничный пролет вел к очередным закрытым дверям. Здесь стражники снова остановились. Один из тех, кто стоял у двери, выслушав доклад приведших пленницу, вошел в дверь, оставив всех дожидаться снаружи. Прошло добрых пятнадцать минут, прежде чем он вернулся, после чего конвоиры снова сменились и девушку провели в помещение за дверями.

Они прошли еще через три дворцовых зала и миновали еще три массивные двери, перед каждой из которых менялся ее конвой, и девушку в итоге завели в сравнительно небольшую комнату, по которой расхаживал мужчина в алой длинной рубахе с огромными вышитыми попугаями на груди и спине и в варварском головном уборе, увенчанном чучелом попугая.

Стены этой комнаты полностью скрывали драпировки, на которых были вышиты сотни, если не тысячи попугаев. Пол был инкрустирован золотыми попугаями, а потолок густо расписан разноцветными попугаями с раскинутыми крыльями, словно в полете.

Сам же человек был крупнее всех, кого она успела увидеть в городе. Его пергаментная кожа сморщилась от возраста, а еще он был гораздо толще остальных своих соплеменников. Однако его обнаженные руки явно свидетельствовали об огромной силе, а походка ничем не напоминала старческую. Выражение лица позволяло предположить почти полное слабоумие, и он был точно самым отталкивающим человеческим существом, какое когда-либо доводилось встречать Берте Кирхер.

Несколько минут после того, как ее завели в комнату, этот человек, похоже, не сознавал, что она тут, а так и продолжал расхаживать из стороны в сторону. Внезапно, когда он был в дальнем конце комнаты и стоял ко всем спиной, он развернулся и без всякого предупреждения безумно рванулся к ней. Девушка интуитивно отпрянула назад, выставив перед собой ладони, словно стараясь отодвинуть от себя это кошмарное существо, однако стражники по бокам от нее, те двое, которые привели ее сюда, схватили ее за руки и удержали на месте.

Хотя человек бешено ринулся к ней, он остановился, даже не коснувшись ее. Мгновение его жуткие глаза, обрамленные сверкающими белками, впивались в ее лицо, а затем он разразился приступом безумного хохота. Минуты две или три этот безумец предавался веселью, после чего, оборвав смех так же внезапно, как и начал, он принялся изучать свою пленницу. Он ощупал ее волосы, кожу, ткань ее одежды и жестами дал понять, что хочет, чтобы она раскрыла рот. Последнее, похоже, особенно его заинтересовало, он даже указал одному из стражников на ее глазные зубы, после чего обнажил собственные заостренные клыки, чтобы пленница посмотрела.

Уже скоро он снова принялся расхаживать по комнате, и прошло не меньше пятнадцати минут, прежде чем он вспомнил о пленнице. Тогда он отдал охранникам какой-то короткий приказ, и те немедленно вывели ее из помещения.

Теперь конвоиры провели девушку по нескольким коридорам и комнатам к узкой каменной лестнице на верхний этаж, остановившись в итоге перед маленькой дверью, где стоял обнаженный негр, вооруженный копьем. По приказу одного из стражников негр открыл дверь, и все они вошли в помещение с низким потолком, где девушка сразу же обратила внимание на окна, потому что те были забраны толстыми решетками. Комната была обставлена точно так же, как все, которые она успела повидать в разных частях этого дворца, – все те же резные столы и скамейки, ковры на полу, украшения на стенах, – хотя она во всех отношениях была проще, чем те залы, что находились этажом ниже. В одном углу стояло низкое кресло, покрытое ковром, похожим на ковры, застилавшие пол, только несколько тоньше, и в кресле сидела женщина.

Когда взгляд Берты Кирхер остановился на обитательнице комнаты, девушка негромко вскрикнула от изумления, потому что мгновенно узнала человека, принадлежавшего к ее расе, а не к той, какую она наблюдала в городских стенах. На нее смотрела пожилая женщина с поблекшими голубыми глазами, глубоко посаженными на морщинистом и беззубом лице. Зато эти глаза принадлежали существу со здравым умом, а морщинистое лицо было лицом европейской женщины.

При виде девушки пожилая женщина поднялась и выступила вперед, шаги ее были такими слабыми и шаткими, что ей пришлось опереться на длинный посох, за который она хваталась обеими руками. Один из стражников сказал ей несколько слов, после чего мужчины развернулись и вышли из покоев. Девушка так и осталась стоять у двери, молча дожидаясь того, что уготовано ей дальше.

Пожилая женщина прошла через комнату и остановилась перед ней, устремив подслеповатые и слезящиеся глаза на юное лицо новоприбывшей. Затем она оглядела ее с головы до пят, и снова ее старческие глаза принялись изучать лицо девушки. Берта Кирхер, со своей стороны, с неменьшим интересом всматривалась в невысокую хрупкую старушку. Та первой нарушила молчание. Тонким, надтреснутым голосом она заговорила, с сомнением, запинаясь, словно используя непривычные слова и говоря на чужом языке.

– Так ты из внешнего мира? – спросила она по-английски. – Господи, сделай так, чтобы она говорила и понимала этот язык!

– Английский? – воскликнула девушка. – Да, конечно, я говорю по-английски.

– Слава богу! – едва не закричала маленькая старушка. – Я даже не знала, смогу ли сама говорить так, чтобы меня понимали. Уже шестьдесят лет я разговариваю только на их проклятой тарабарщине. Шестьдесят лет я не слышала ни слова родной речи. Несчастная! Несчастная! – пробормотала она. – Какая злая судьба привела тебя к ним?

– Так вы англичанка? – уточнила Берта Кирхер. – Верно ли я поняла, что вы англичанка и провели здесь шестьдесят лет?

Старушка утвердительно кивнула.

– Уже шестьдесят лет я не выходила за пределы этого дворца. Идем, – сказала она, указывая тощей рукой, – я очень стара и не могу долго стоять. Пойдем-ка, присядем в кресло.

Девушка приняла протянутую руку и помогла престарелой леди вернуться на другую сторону комнаты, где та усадила девушку в кресло и присела рядом с ней.

– Бедное дитя! Бедное дитя! – простонала старушка. – Куда лучше было бы умереть, чем позволить им привести себя сюда. Я могла бы убить себя еще в самом начале, однако всегда оставалась надежда, что кто-нибудь придет, кто-нибудь заберет меня отсюда, только никто так и не пришел. Расскажи, как они захватили тебя.

Девушка очень кратко пересказала основные события, в результате которых она угодила в плен к обитателям этого города.

– Значит, вместе с тобой в городе мужчина? – уточнила старушка.

– Да, – подтвердила девушка, – только я не знаю, где он и что они намереваются с ним сделать. На самом деле я понятия не имею, что они намереваются сделать со мной.

– Тут уж никогда не угадаешь, – посетовала старушка. – Они и сами не знают, что намереваются сделать в следующую минуту, однако, мне кажется, в одном ты можешь быть уверена, бедняжка: своего друга ты больше никогда не увидишь.

– Но они же вас не убили, – напомнила ей девушка, – и вы их пленница, как вы сказали, вот уже шестьдесят лет.

– Верно, – ответила ее новая знакомая, – меня они не убили, и тебя они не убьют, хотя, видит бог, ты поживешь немного в этом жутком месте и сама будешь умолять их убить тебя.

– Кто они такие? – спросила Берта Кирхер. – Что за люди? Они не похожи ни на кого, знакомого мне. И еще расскажите, как вы попали сюда.

– Это было давным-давно, – начала старушка, раскачиваясь назад и вперед в кресле. – Очень давно. О, как же давно это было! Мне тогда было всего двадцать. Подумай об этом, дитя! Взгляни на меня. У меня нет зеркала, я вижу свое отражение, только принимая ванну, и я не могу оценить, как выгляжу сейчас, потому что глаза подводят меня, но под пальцами я ощущаю старое и морщинистое лицо и запавшие глаза, а эти дряблые губы скрывают беззубые десны. Я старая, сгорбленная и страшная, но тогда я была молода и, как говорили, красива. А, что там, к чему лицемерить! Я была красива. Зеркало говорило мне об этом.

Отец мой служил в миссии в центральной части континента, и однажды на нас напала банда арабов, охотившихся за рабами. Они схватили мужчин и женщин из маленькой деревушки, где трудился мой отец, и они схватили меня. Они плохо знали ту часть страны, и потому им пришлось полагаться на захваченных в нашей деревне мужчин в качестве проводников. Они говорили мне, что никогда прежде не забирались так далеко на юг, а еще они слышали, что на западе лежат земли, богатые слоновой костью и рабами. Они хотели отправиться туда, а уж оттуда ехать вместе с нами на север, где меня должны были продать в гарем какого-то чернокожего султана.

Они часто обсуждали, какую цену выручат за меня, и, чтобы цена не снизилась, они ревностно оберегали меня друг от друга, и потому путешествие оказалось для меня легким, насколько это было возможно. По их приказу мне отдавали лучшие куски, и никто не смел меня обидеть.

Однако уже скоро, когда мы достигли границ той местности, с которой были знакомы мужчины из нашей деревни, и вошли на территорию засушливой пустыни, арабы поняли наконец, что мы заблудились. Однако они все равно шли дальше, все время стремясь на запад, пересекая страшные ущелья и шагая по выжженной земле под нещадно палившим солнцем. Несчастные рабы, которых они захватили, разумеется, вынуждены были тащить все лагерное имущество и трофеи, и под такой тяжкой ношей, полуголодные и без воды, они уже скоро начали мереть как мухи.

Мы провели в пустыне не так много дней, а арабам уже пришлось убивать лошадей, чтобы поесть. Когда же мы добрались до первого ущелья, через которое никак невозможно было переправить животных, забили всех оставшихся, нагрузив мясо на несчастных, едва стоявших на ногах чернокожих, которые еще были живы.

Так мы шли еще два дня, в живых осталось всего несколько чернокожих, и арабы сами начали страдать от голода, жажды и невыносимого пекла пустыни. Весь наш путь, проделанный нами от изобильных краев, отмечали стервятники, кружившие над телами наших мертвецов, которые в последний раз опускались на засушливую почву в лишенной дорог пустыни. Слоновую кость, бивень за бивнем, приходилось выбрасывать по мере того, как сдавались чернокожие, и весь этот путь смерти был усеян лагерным снаряжением и конской упряжью на сотню всадников.

По каким-то причинам главарь арабских бандитов до последнего заботился обо мне, вероятно рассудив, что из всех сокровищ меня перевезти проще всего, потому что я была молодая, сильная и, после того как убили лошадей, я шла, выдерживая темп лучших его воинов. Мы, англичане, как известно, отлично умеем ходить, тогда как арабы вовсе не передвигаются пешком с того момента, как подрастают достаточно, чтобы сесть на коня.

Не могу сказать, сколько еще мы прошли, но наконец, когда силы были уже на исходе, всего горстка нас добралась до дна глубокого ущелья. О том, чтобы подняться по противоположной его стене, и речи не шло, потому мы двигались по песчаному дну реки, пересохшей еще в древние времена, пока в конце концов не добрались до места, где перед нами открылась прекрасная долина, в которой, были уверены мы, в изобилии водится дичь.

Только к этому моменту нас осталось всего двое – главарь банды и я. Мне нет нужды описывать долину, поскольку ты оказалась в ней точно так же, как и я. Нас схватили так быстро, словно уже поджидали, и позже я узнала доподлинно, что так оно и было, – в точности так они поджидали и вас.

Проходя через лес, ты должна была видеть обезьян и попугаев, и поскольку ты проходила через дворец, то не могла не заметить изображения этих животных вместе со львами, украшающие все поверхности. На родине все мы были знакомы с говорящими попугаями, которые повторяют все, чему их научишь, однако здешние попугаи другие, они все говорят на том же языке, что и народ в городе, а еще ходят слухи, что обезьяны разговаривают с попугаями и попугаи летят в город и пересказывают людям то, о чем сообщают обезьяны. И хотя в это трудно поверить, я сама убедилась, что это так и есть, поскольку прожила среди них шестьдесят лет, во дворце их короля.

Они притащили меня, как притащили тебя, прямо во дворец. Главаря арабской шайки увели куда-то еще. Я больше ни разу не видела его. Королем тогда был Эго Двадцать пятый. С того дня я повидала немало королей. Он был ужасный человек, с другой стороны, все они ужасные.

– А что с ними такое? – спросила девушка.

– Они же раса безумцев, – ответила пожилая женщина. – Неужели ты еще не догадалась? Среди них попадаются великолепные мастера и отличные фермеры, и они способны в некоторой степени обеспечить закон и порядок.

Они поклоняются всем птицам, однако их главное божество – попугай. Есть один, которого держат здесь, во дворце, в очень красивых покоях. Он и есть их бог богов. Очень старая птица. Если то, что в свое время рассказывал мне Эго, правда, должно быть, ему сейчас около трехсот лет. Их религиозные обряды отвратительны сверх всякой меры, и я уверена, что как раз исполнение этих обрядов на протяжении поколений и довело их расу до нынешнего ментального упадка.

И все же, как я уже говорила, они не лишены некоторых качеств, заставляющих примириться с ними. Если верить легендам, их предки – небольшая горстка мужчин и женщин, которые пришли откуда-то с севера и заблудились в дебрях Центральной Африки, – обнаружили здесь совершенно голую засушливую долину. Я знаю, что дожди здесь идут редко, почти никогда, и все же ты видела большой лес и великолепную растительность, как за городской стеной, так и внутри ее. Этого чуда они добились, используя природные источники, которые их предки расширили и улучшили до такого состояния, что вся долина стала постоянно получать необходимое количество воды.

Эго рассказывал мне, что многие поколения до него лес орошали, меняя русло ручьев, несущих родниковые воды в город: когда деревья глубоко пускали корни и самостоятельно дотягивались до грунтовых вод, ирригация уже не требовалась, и тогда направление течения снова меняли, высаживая новые деревья. Вот так лес разросся, и сегодня он покрывает почти всю долину, за исключением открытого места, на котором стоит город. Я не знаю, правда ли это. Вполне вероятно, что лес рос здесь всегда, но так гласит одна из их легенд, и ее подкрепляет тот факт, что дождевой воды в необходимом для растительности количестве здесь нет.

Они во многих отношениях примечательные люди, не только в том, что касается их верований и религиозных обрядов, – они еще разводят львов так, как другие разводят домашний скот. Ты ведь уже видела, как они используют некоторых львов, но большинство они откармливают и съедают. Поначалу, как я подозреваю, они ели мясо львов в ходе религиозных церемоний, но через множество поколений настолько к нему пристрастились, что теперь это почти единственное мясо, которое они употребляют. Они, разумеется, скорее умрут с голоду, чем станут есть птичье мясо, не станут есть и обезьяну, тогда как травоядных животных они разводят только ради молока, шкуры и на корм своим львам. На южной окраине города находятся загоны и пастбища, где и выращивают травоядных животных. Для львов это в основном кабаны, олени и антилопы, коз они держат ради молока для людей, обитающих в городе.

– И вы прожили здесь все эти годы, – воскликнула девушка, – ни разу не увидев никого из своих?

Пожилая женщина утвердительно кивнула.

– Шестьдесят лет вы прожили здесь, – продолжала Берта Кирхер, – и они не причинили вам никакого вреда!

– Я не сказала, что они не причинили мне вреда, – возразила старуха, – они не убили меня, и на этом все.

– И каково же… – девушка замялась, – какое положение, – продолжила она наконец, – вы занимаете среди них? Я прощу прощения, – спешно прибавила она, – мне кажется, я понимаю, но мне бы хотелось услышать это от вас, ведь каким бы ни было ваше положение, мое, без сомнений, будет таким же.

Старуха кивнула.

– Да, – подтвердила она, – без сомнений, если только они смогут уберечь тебя от женщин.

– О чем это вы? – спросила девушка.

– Шестьдесят лет ко мне не допускают ни единую женщину. Их женщины меня убьют, даже теперь, если только сумеют добраться. Мужчины здесь страшные, видит бог, они страшные! Но упаси тебя господь от женщин!

– Вы хотите сказать, – уточнила девушка, – что это мужчины не причинят мне вреда?

– Эго Двадцать пятый сделал меня своей королевой, – сказала старуха. – Однако у него было много других королев, и не все они были из людей. Его убили спустя десять лет, как я попала сюда. Затем меня взял себе следующий король, и так повторялось постоянно. Я сейчас самая старая королева. Очень редко их женщины доживают до преклонных лет. Они не только постоянно становятся жертвами убийств, но еще – и этим они обязаны своей ненормальности – у них периодически случаются приступы депрессии, когда они делают что-нибудь с собой.

Она неожиданно обернулась и указала на зарешеченные окна.

– Видишь эту комнату, – сказала она, – с чернокожим евнухом перед дверью? Как увидишь такое, знай, что внутри женщины, поскольку, за редчайшими исключениями, им не позволяется выходить из заточения. Они считаются, и это истинная правда, гораздо свирепее мужчин.

Несколько минут обе молчали, после чего молодая пленница взглянула на старую.

– Неужели нет способа бежать? – спросила она.

Старуха снова указала на забранные решетками окна, а затем на дверь, прибавив:

– Есть еще вооруженный евнух. И если ты каким-то образом минуешь его, как ты выберешься на улицу? А если выберешься на улицу, как пройдешь через город до внешней стены? И даже если каким-то чудом ты доберешься до внешней стены и каким-то другим чудом получишь позволение выйти за ворота, думаешь, есть надежда пройти через лес, где бродят огромные черные львы, которые едят людей? Нет! – воскликнула она, отвечая на собственный вопрос. – Спасения нет, потому что, даже если кому-то удастся бежать из дворца, из города и из леса, его ждет неизбежная гибель в страшных пустынных землях, которые лежат дальше.

За шестьдесят лет ты первая, кто нашел этот затерянный город. А за последнюю тысячу ни один обитатель этой долины никогда не покидал ее; ни на памяти людей, ни в их легендах никто и никогда не находил город, если не считать какого-то воинственного великана, явившегося до меня, история о котором передается от отца к сыну.

Мне кажется, судя по описанию, это был испанец, настоящий гигант в доспехе и шлеме, который преодолел ужасный лес, добравшись до городских ворот, напал на тех, кого послали схватить его, и порубил своим могучим мечом. А когда он поел овощей с огородов и фруктов с деревьев, напился воды из источника, он повернул обратно и проложил себе путь через лес к началу ущелья. Но, хотя он вырвался из города и из леса, он не смог вырваться из пустыни. Поскольку легенда гласит, что король, испугавшись, как бы тот не привел других завоевать город, отправил за ним поисковый отряд, чтобы его убить.

Три недели воины не могли его найти, потому что отправились не в ту сторону, но наконец они наткнулись на его кости, очищенные стервятниками, которые лежали в дне пути по дну того же ущелья, по которому мы с тобой попали в эту долину. Не знаю, – продолжала старуха, – правда ли это. Это просто одна из множества их легенд.

– Да, – подтвердила девушка, – это правда. Я уверена, что правда, потому что сама видела скелет и проржавевшие доспехи этого великана.

В этот момент дверь бесцеремонно распахнулась, и вошел негр с двумя плоскими посудинами, в каждой из которых стояли посудины поменьше. Он водрузил их на один из столов рядом с женщинами, после чего молча повернулся и вышел. С появлением этого человека с его ношей аппетитный запах приготовленной еды сообщил девушке, что она сильно проголодалась, и после приглашения старухи она подошла к столу, чтобы взглянуть на кушанья. Большие плоские посудины, служившие подносами, были из глины, а вот те, что внутри, – явно из кованого золота. К своему несказанному удивлению, она обнаружила между маленькими емкостями лежавшие там ложку и вилку, которые, несмотря на несколько причудливый дизайн, оказались такими же практичными, как и любые другие, какие она видела в более цивилизованных сообществах. Зубцы вилки были, очевидно, железные или стальные, девушка не смогла определить, тогда как черенок вилки и ложка были из того же самого материала, что и маленькие посудины.

На подносах оказалось очень острое тушеное мясо с овощами, блюдо свежих фруктов, чашка молока и рядом с ней – маленький горшочек с чем-то, весьма похожим на мармелад. Берта Кирхер настолько оголодала, что не стала дожидаться, пока ее собеседница добредет до стола, и, пока она ела, готова была поклясться, что никогда прежде не пробовала такой вкусной пищи. Старуха подошла медленно и присела на скамью напротив нее.

Когда она вынула маленькие посудины из своего подноса и расставила перед собой на столе, кривоватая улыбка тронула ее губы, пока она смотрела, как ест молодая женщина.

– Голод – великий уравнитель, – заметила она со смешком.

– О чем это вы? – спросила девушка.

– Осмелюсь предположить, еще несколько недель назад у тебя бы вызвала отвращение мысль о том, чтобы есть кошку.

– Кошку? – воскликнула девушка.

– Да, – подтвердила старуха. – Какая тут разница – лев и есть кошка.

– Вы хотите сказать, я сейчас ем льва?

– Да, – сказала старуха, – и готовят они его очень вкусно. Это станет твоим любимым блюдом.

Берта Кирхер улыбнулась с некоторым сомнением.

– Ни за что не отличила бы, – признала она, – от ягненка или телятины.

– Верно, – согласилась ее собеседница, – и мне тоже так кажется. Однако этих львов старательно выращивают, очень старательно откармливают, и мясо приготовлено и приправлено так, что по вкусу не отличается от любого другого.

И Берта Кирхер отпраздновала окончание своего длительного поста незнакомыми фруктами, львиным мясом и козьим молоком.

Не успела она покончить с едой, как дверь снова отворилась и вошел солдат в желтой униформе. Он сказал что-то старухе.

– Король, – сообщила она, – приказал подготовить тебя и привести к нему. Тебе предстоит делить со мной эти покои. Король знает, что я не такая, как другие женщины. Он ни за что не рискнул бы оставить тебя с какой-нибудь из них. У Херога Шестнадцатого время от времени случаются просветления. Тебя приведут к нему в один из таких моментов. Как и все остальные здесь, он уверен, что лишь он один нормален, но я не раз отмечала, что самые разные мужчины, с какими мне доводилось общаться, включая и королей, считают меня по меньшей мере не такой чокнутой, как остальные. Хотя для меня самой загадка, как я за все эти годы умудрилась сохранить умственное здоровье.

– А что означает это «подготовить»? – спросила Берта Кирхер. – Вы сказали, король приказал подготовить меня и привести к нему.

– Тебя отведут помыться и облачат в платье, похожее на мое.

– И никакого выхода нет? – спросила девушка. – Неужели нет даже способа убить себя?

Старуха протянула ей вилку.

– Разве только этим, – сказала она, – однако обрати внимание, что зубцы очень короткие и тупые.

Девушка содрогнулась, и старуха мягко опустила руку ей на плечо.

– Может быть, он лишь посмотрит на тебя и отошлет обратно, – сказала она. – Эго Двадцать пятый посылал за мной один раз, попытался со мной поговорить, обнаружил, что я его не понимаю, а он не понимает меня, приказал, чтобы меня научили языку его народа, после чего, очевидно, забыл обо мне на целый год. Иногда я очень подолгу не вижу короля. Был даже один король, правивший пять лет, которого я не видела ни разу. Всегда остается надежда; даже у меня, память о которой, без сомнения, давно стерлась за стенами этого дворца, остается надежда, хотя никто лучше меня не знает, насколько она тщетна.

Старуха отвела Берту Кирхер в смежную комнату, в которой оказался бассейн с водой. Здесь девушка вымылась, после чего ее новая знакомая принесла ей одно из облегающих одеяний местных женщин и помогла его надеть. Ткань этого платья была такая тонкая, что выгодно подчеркнула все округлости девичьей фигуры.

– Вот теперь, – произнесла старуха, разглаживая напоследок образовавшуюся складку, – ты настоящая королева!

Девушка с ужасом поглядела на свою обнаженную грудь и лишь условно прикрытое тело.

– Они собираются полуголой вывести меня к мужчинам? – воскликнула она.

Старуха улыбнулась своей кривоватой улыбкой.

– Это пустяки, – сказала она. – К этому ты привыкнешь, как привыкла и я, выросшая в доме священника евангелистской церкви, где считалось почти преступлением для женщины выставить напоказ лодыжку в чулке. По сравнению с тем, что ты, без сомнения, увидишь, и с теми делами, в каких тебя заставят участвовать, это просто ерунда.

Убитой горем девушке показалось, прошли долгие часы, пока она металась по выделенной ей комнате, дожидаясь приказа предстать наконец перед безумным королем. Стемнело, и по всему дворцу зажглись масляные светильники, но прошло еще много времени, прежде чем появились два гонца с сообщением, что Херог требует ее к себе немедленно, а старуха, которую они назвали Ксанилой, должна ее сопровождать. Девушка испытала некоторое облегчение, узнав, что рядом с ней будет хотя бы один друг, пусть и неспособный ни от чего защитить, – эта пожилая женщина.

Гонцы проводили их обеих в небольшое помещение этажом ниже. Ксанила пояснила, что это одна из приемных перед входом в главный тронный зал, в котором король обычно собирает весь свой двор. В комнате сидели на скамьях несколько солдат в желтой униформе. По большей части глаза их были устремлены в пол, и весь их вид выражал угнетенное состояние духа. Когда вошли женщины, несколько человек безразлично взглянули на них, но в основном на них не обратили внимания.

Пока они ждали в приемной, из другой комнаты вошел молодой человек, одетый в такую же длинную рубаху, как и остальные, вот только на голове у него был золотой обруч, украшенный спереди единственным пером попугая, которое торчало прямо надо лбом. Когда он вошел, остальные солдаты в комнате вскочили на ноги.

– Это Метак, один из сыновей короля, – шепотом пояснила Ксанила девушке.

Принц двинулся через комнату в сторону зала для аудиенций, когда его взгляд случайно упал на Берту Кирхер. Он замер как вкопанный и смотрел на нее целую минуту, ничего не говоря. Девушка, смущенная этим откровенным взглядом и своим скудным одеянием, запылала румянцем и отвернулась, опустив глаза в пол. Метак вдруг начал трястись всем телом с головы до пят, а затем, без всякого предупреждения, если не считать громкого сиплого возгласа, бросился вперед и сгреб девушку в объятия.

И мгновенно началась суматоха. Два гонца, на которых была возложена обязанность доставить девушку к королю, с пронзительными криками скакали вокруг принца, размахивая руками и бешено молотя по воздуху, как будто заставляя отпустить ее, но при этом ни один не осмелился коснуться царственной особы. Остальные же стражники, словно желая за компанию с принцем пережить приступ безумия, ринулись вперед, вопя и размахивая своими саблями.

Девушка вырывалась, пытаясь освободиться от чудовищных объятий безумца, однако тот, обхватив ее левой рукой, удерживал с такой легкостью, словно она была младенцем, тогда как свободной рукой он выхватил свою саблю и принялся наносить свирепые удары тем, кто оказался рядом.

Один из гонцов был первым, кто испытал на себе мастерское владение Метака клинком. Единственного яростного выпада хватило, чтобы принц разрубил несчастному ключицу и рассек до середины груди. Испустив пронзительный крик, заглушивший вопли других стражников, тот рухнул на пол; кровь хлестала из чудовищной раны, но он попытался подняться один разок, после чего упал снова и умер в огромной луже собственной крови.

Тем временем Метак, все так же отчаянно прижимая к себе девушку, попятился спиной к противоположной двери. При виде крови двое стражников, словно внезапно охваченные маниакальной яростью, швырнули свои сабли на пол и набросились друг на друга, раздирая зубами и ногтями, пока одни солдаты пытались добраться до принца, а другие – защитить его. В углу комнаты сидел один из стражников, оглушительно хохоча, а в тот миг, когда Метак сумел дойти до двери и втолкнуть туда девушку, ей показалось, она увидела, как еще один солдат набросился на труп погибшего гонца и впился в него зубами.

Все время, пока бушевала эта безумная оргия, Ксанила держалась рядом с девушкой, однако у двери Метак заметил ее и, резко развернувшись, злобно замахнулся на нее саблей. По счастью, Ксанила в тот миг была еще в дверном проеме, и потому клинок Метака лишь зазубрился о каменную арку, а Ксанила, несомненно умудренная опытом шестидесяти лет подобных происшествий, понеслась по коридору с такой скоростью, какую только позволяли развить ее старые больные ноги.

Метак, оказавшись за дверью, вернул саблю в ножны, подхватил девушку и понес в сторону, противоположную той, куда убежала Ксанила.