Когда львы набросились на ее защитников, Берта Кирхер съежилась под дальней стеной пещеры, на миг парализованная новым страхом, по-видимому переполнившим чашу чудовищного нервного напряжения, какое ей довелось испытать за долгую череду дней.

К львиному реву примешивались голоса людей, и она сразу же ощутила в общей суматохе и сумятице близкое присутствие человеческого существа, а затем к ней протянулись чьи-то руки и схватили ее. Было темно, она почти ничего не видела, но ни английского пилота, ни человека-обезьяны точно не было рядом. Схвативший ее человек отогнал от нее львов, как ей показалось, толстым копьем, древком которого он колотил зверей. Он выволок ее из пещеры, выкрикивая вроде бы приказы и угрозы львам.

Снаружи, на фоне светлого песка на дне каньона, очертания предметов сделались более отчетливыми, и тут она увидела, что в отряде есть и другие люди и двое из них наполовину ведут, наполовину несут спотыкающегося третьего, который, как она догадалась, должен быть Смит-Олдвик.

Некоторое время львы предпринимали безумные попытки добраться до двух пленников, но их хозяева неизменно благополучно отбивали все их атаки. Эти люди, кажется, ни капельки не боялись громадных зверей, которые скакали и скалились среди них, и обращались с ними практически так, как можно обращаться со сворой непослушных собак. Они двинулись по пересохшему руслу реки, которая текла по ущелью в незапамятные времена, и, когда забрезжил первый слабый свет на восточном горизонте, знаменовавший приближение зари, они на мгновение задержались на кромке, как показалось девушке в неверном сумраке умирающей ночи, широкого бездонного провала; впрочем, когда их захватчики двинулись дальше и свет нового дня сделался ярче, она увидела, что они спускаются в густой лес.

Как только они оказались под арками деревьев, вокруг снова сгустилась кромешная тьма, рассеявшаяся лишь после того, как солнце наконец поднялось над утесами с восточной стороны, и тут она увидела, что они идут по широкой и хорошо натоптанной звериной тропе, вьющейся между огромными деревьями. Почва была непривычно сухая для африканского леса с подлеском, и, несмотря на густую растительность, не было непроходимого бурелома, который она привыкла видеть в подобных лесах. Создавалось впечатление, будто деревья и кустарники произрастают в лишенной воды почве, потому что не чувствовалось запаха гниющей лесной подстилки и не было мириад крошечных насекомых, какие неизменно водятся в сырых местах.

Пока они шли дальше и солнце поднималось выше, все громче нестройным хором звучали голоса древесных обитателей, хотя их и перекрывало громкое стрекотание. Это бесчисленные маленькие обезьянки перекликались среди ветвей над головами, и сипло кричали птицы в ярком оперении, метавшиеся по сторонам. Берта Кирхер скоро заметила, что их захватчики часто и опасливо поглядывают на птиц и вроде бы то и дело обращаются к крылатым обитателям джунглей.

Один эпизод произвел на нее особенное впечатление. Человек, шедший прямо перед ней, могучий парень, бросился на колени, закрыл руками лицо и поклонился, коснувшись головой земли, когда один из ярких попугаев слетел вниз, устремившись в его сторону. Остальные воины поглядели на него, нервно посмеиваясь. Тот парень, подняв голову, увидел, что птица улетела, только тогда он поднялся и пошел дальше.

В эту короткую паузу люди, поддерживавшие Смита-Олдвика, подвели его прямо к Берте Кирхер. Его сильно помял один из львов, но теперь он мог передвигаться самостоятельно, хотя и страшно ослабел от переживаний и потери крови.

– Что, красавец? – заметил он, кривовато улыбаясь по поводу своего растерзанного вида.

– Просто ужас, – сказала девушка. – Надеюсь, вы не сильно страдаете?

– Не настолько, как можно было бы ожидать, – ответил он, – но сил совсем не осталось. Кстати, что за существа такие эти негодяи?

– Понятия не имею, – призналась она, – есть что-то невероятно отталкивающее в их внешности.

Пилот мгновение пристально всматривался в одного из их захватчиков, а затем обернулся к девушке с вопросом:

– Вам никогда не доводилось бывать в сумасшедшем доме?

Он подняла на него глаза, в которых тут же отразились понимание и ужас.

– Точно! – воскликнула она.

– На них на всех клеймо, – продолжал он. – Белки глаз наружу, жесткие волосы торчком и растут прямо от бровей – да даже их жесты и манера держаться как у ненормальных.

Девушка содрогнулась.

– Есть и еще кое-что, – продолжал англичанин, – и это уж вовсе кажется ненормальным: они боятся попугаев и совершенно не опасаются львов.

– Да, – согласилась девушка, – а вы заметили, что птицы, со своей стороны, совершенно не боятся их – на самом деле даже выказывают к ним презрение? У вас есть соображения, на каком языке они говорят?

– Нет, – ответил летчик, – я пытался понять. Но ничего похожего ни на один из местных диалектов, с которыми я знаком.

– Их речь вовсе не похожа ни на какие местные языки, – сказала девушка, – но все-таки в ней угадывается что-то знакомое. Знаете, мне время от времени кажется, что я вот-вот пойму, о чем они говорят, или что я, по меньшей мере, уже где-то слышала их язык раньше, но в последний момент ощущение все-таки ускользает.

– Сомневаюсь, что вы когда-либо слышали их язык прежде, – возразил англичанин. – Должно быть, эти люди веками живут в своей уединенной долине, и даже если они сохранили язык своих предков без изменений, что сомнительно, должно быть, на этом языке во внешнем мире никто уже не говорит.

В одном месте, где тропу пересекал водный поток, весь отряд остановился, чтобы львы и люди могли утолить жажду. Захватчики жестами предложили пленникам тоже напиться, и, пока Берта Кирхер и Смит-Олдвик, лежа на земле, пили из ручья прозрачную прохладную воду, их заставил вздрогнуть громовой раскат львиного рыка где-то совсем близко впереди. И мгновенно львы в отряде разразились пугающим ревом в ответ, заметались из стороны в сторону, глядя либо туда, откуда донесся рык, либо на своих хозяев, стараясь прижаться к ним своими рыжеватыми телами. Мужчины выхватили из ножен сабли – оружие, вызывавшее у Смита-Олдвика огромный интерес, как и у Тарзана, – и покрепче сжали копья.

Очевидно, имелись львы и львы, и если эти люди явно не испытывали страха перед зверями, которые их сопровождали, то так же явно голос чужака произвел на них совершенно иное воздействие, впрочем, люди, похоже, были напуганы меньше, чем их звери. Однако ни те ни другие не выказывали намерения спастись бегством, напротив, весь отряд двинулся по тропе на зловещее рычание, и вскоре они увидели прямо посреди дороги гигантского черного льва. Смиту-Олдвику и девушке показалось, это тот же самый лев, с которым они столкнулись возле самолета и от которого их спас Тарзан. Только это не был Нума из ловчей ямы, хотя он был сильно на него похож.

Черный зверь стоял в самом центре тропы, подергивая хвостом и угрожающе рыча на приближавшийся отряд. Люди подгоняли вперед своих зверей, которые, хотя и ворчали, не спешили нападать. Очевидно, потеряв терпение и в полной мере сознавая свое превосходство, нарушитель спокойствия, задрав хвост торчком, ринулся вперед. Несколько защищавших отряд львов предприняли вялую попытку броситься ему наперерез, но с тем же успехом они могли бы встать на пути разогнавшегося поезда: расшвыряв их по сторонам, огромный зверь прыгнул прямо на одного из воинов. Дюжина копий полетела в его сторону, дюжина сабель взметнулась; все это было острое сверкающее оружие, но оно оказалось бесполезным из-за невероятной скорости атакующего льва.

Два копья попали в его тело, но лишь сильнее разозлили его, и он, рыча, словно демоны ада, набросился на несчастного, которого назначил своей жертвой. Не замедляя своих движений, он вцепился парню в плечо и, стремительно развернувшись на девяносто градусов, бросился в густую растительность вдоль тропы, где и исчез, уволакивая свою добычу.

Все произошло настолько быстро, что маленький отряд не успел никак перестроиться. Возможности бежать не было, даже если подобная мысль приходила им в голову, и теперь, когда лев скрылся с жертвой, остальные не пытались преследовать его. Они задержались лишь для того, чтобы подозвать двух-трех львов, успевших удрать, после чего продолжили свой путь по тропе.

– Судя по их реакции, вполне вероятно, что такое случается ежедневно, – заметил Смит-Олдвик, обращаясь к девушке.

– Да, – согласилась она. – Они, похоже, не удивились и не особенно расстроились, и они явно совершенно уверены, что этот лев, получив то, за чем явился, больше их не потревожит.

– Я-то думал, – произнес англичанин, – что львы из страны вамабо самые свирепые существа на свете, но они просто котята по сравнению с этими черными гигантами. Вам хоть раз доводилось наблюдать столь бесстрашное и чудовищно неудержимое нападение?

Некоторое время, пока они шли рядом, их мысли и разговор вертелись вокруг пережитого за последнее время, пока тропа не вынырнула из леса на открытое пространство и они не увидели обнесенный стеной город с садами и огородами вокруг. Ни один из них не сумел удержаться от изумленного возгласа.

– Ничего себе, да ведь эта стена – работа грамотного инженера! – воскликнул Смит-Олдвик.

– Вы только посмотрите на эти купола и минареты в городе! – вторила ему девушка. – За этими стенами должны жить цивилизованные люди. Может быть, нам все же посчастливилось, что мы попали к ним в руки.

Смит-Олдвик пожал плечами.

– Понадеемся, – произнес он, – хотя я вовсе не уверен в людях, которые путешествуют со львами и боятся попугаев. С ними явно что-то не так.

Отряд прошел по тропе через открытое пространство и дальше, в арочные ворота, которые открылись по требованию одного из захватчиков, когда он постучал в тяжелые деревянные створки своим копьем. За воротами тянулась узкая улица, казавшаяся продолжением лесной тропы, по которой они вышли из джунглей. Дома по обеим сторонам от нее примыкали к городским стенам, и дальше узкая улица поворачивала, отчего просматривалась лишь на короткое расстояние. Постройки были в основном двухэтажные, верхние этажи нависали над улицей, тогда как стены первых этажей отступали от нее футов на десять, и ряды простых колонн и арок поддерживали вторые этажи, образуя аркады по сторонам от узкого прохода.

Тропа, служившая основанием улицы, была грунтовой, зато аркады были вымощены тесаными камнями разных форм и размеров, старательно подогнанными друг к другу и скрепленными раствором. От этого покрытия веяло древностью, и в середине оно было продавлено бесчисленными ногами в сандалиях, проходившими по нему за прошедшие века.

В столь ранний час прохожих на улице было мало, но все они обладали тем же типом внешности, что и их захватчики. Поначалу им встречались только мужчины, но по мере того, как они приближались к центру, им попалось на глаза несколько голых детей, игравших в мягкой пыли у дороги. Многие из тех, кто проходил мимо, выражали большое удивление и любопытство, глядя на пленников, к их конвоирам часто обращались с вопросами, очевидно по поводу двух чужаков, но некоторые как будто не замечали их вовсе.

– Как же жаль, что мы не понимаем их дурацкого языка! – досадовал Смит-Олдвик.

– Да, – согласилась девушка, – мне бы хотелось спросить у них, что они собираются с нами делать.

– Да, было бы интересно, – сказал пилот. – Я и сам то и дело задаюсь этим вопросом.

– Мне не нравится, как выглядят эти их заточенные клыки, – продолжала девушка. – Очень уж напоминает некоторые племена людоедов, которые мне довелось повидать.

– Но вы же не считаете, что они в самом деле людоеды, правда? – воскликнул летчик. – Вы же не думаете, что белые люди бывают каннибалами?

– А разве они белые? – удивилась девушка.

– Они точно не негроидной расы, – заявил англичанин. – Кожа у них желтоватая, но и на китайцев они не особо похожи, у них нет никаких китайских черт.

Как раз в этот момент они впервые увидели местную женщину. Во многом она походила на здешних мужчин, хотя и была гораздо миниатюрнее и соразмернее. Лицо ее казалось даже более отталкивающим, вероятно, как раз из-за того, что принадлежало женщине, отчего эти странные глаза, отвисшая нижняя губа, заостренные клыки и жесткие короткие волосы казались особенно неприятными. Волосы, правда, были подлиннее, чем у мужчин, и гораздо гуще. Они доходили ей почти до плеч и были покрыты цветным куском какой-то кружевной материи. А одеждой ей служил единственный отрез просвечивающей ткани, туго обматывавший тело под обнаженной грудью и заканчивавшийся где-то на уровне лодыжек. Кусочки блестящего металла, напоминающего золото, украшали прическу и юбку. Никаких иных украшений на ней не было. Голые руки были изящные, хорошей формы, ноги пропорциональные и стройные.

Она подошла совсем близко к отряду, когда они проходили мимо, и забормотала что-то, обращаясь к воинам, но те не обратили на нее внимания. Пленники воспользовались возможностью, чтобы внимательно ее рассмотреть, потому что она некоторое время шла вместе с ними.

– Фигура гурии, – отметил Смит-Олдвик, – и лицо слабоумной.

Улицу, по которой они шли, через неравные промежутки пересекали другие, точно такие же извилистые, как та, по которой их вели. Дома отличались друг от друга самую малость. Время от времени попадались иные оттенки или попытки добавить архитектурных излишеств. Через открытые окна и двери они видели, что стены в домах очень толстые, а все отверстия очень маленькие, как будто люди строили их для защиты от нестерпимой жары, неизбежной, как они понимали, в этой долине, затерянной посреди африканской пустыни.

В просветах улицы впереди время от времени мелькали сооружения побольше, и, подойдя к ним, путники оказались в деловом, судя по всему, квартале города. Здесь оказалось множество небольших магазинчиков и базаров, разбросанных между жилыми домами, где над дверями висели вывески с буквами, сильно напоминавшими греческие и все же, как признали англичанин и девушка, точно не греческими.

Смит-Олдвик к этому моменту начал особенно сильно ощущать боль в ранах и нарастающую слабость, вызванную большой кровопотерей. Он теперь часто спотыкался, и девушка, видя его состояние, предложила опереться на ее руку.

– Нет, – отказался он, – вы и сами перенесли такие испытания, не хватало вам еще лишней тяжести. – Но хотя он и предпринимал героические усилия, чтобы шагать в ногу с захватчиками, он время от времени начинал отставать, и поначалу его охранники не выказывали в таких случаях никакой агрессии.

Слева от Смита-Олдвика шел крупный парень. Несколько раз он хватал англичанина за руку и подталкивал вперед достаточно мягко, однако, поскольку пленник отставал снова и снова, парень вдруг и совершенно точно без особого повода впал в по-настоящему безумную ярость. Он подскочил к раненому, бешено молотя его кулаками, опрокинул на землю, схватил за горло левой рукой, а правой выдернул из ножен длинную острую саблю. Жутко визжа, он занес клинок над головой англичанина.

Остальные остановились и обернулись поглядеть на стычку, не выказывая при этом особенного интереса. Впечатление создавалось такое, будто кто-то из отряда замешкался, чтобы поправить сандалию, а остальные просто дожидаются, когда он будет готов отправиться дальше.

Однако если их захватчики сохраняли безразличие, то Берта Кирхер – нет. Эти близко посаженные горящие глаза, лицо с оскаленными клыками, пугающие вопли переполняли ее страхом, тогда как злобное и бессмысленное нападение на раненого всколыхнуло в душе потребность защитить слабого, присущую всем женщинам. Позабыв обо всем, кроме того, что ослабевшего и беззащитного человека жестоко убивают у нее на глазах, девушка отринула всякую осторожность, кинувшись на помощь Смиту-Олдвику, и перехватила воздетую руку с оружием, которую безумное визжащее существо готовилось опустить на распростертого на земле англичанина.

Отчаянно цепляясь за безумца, она тянула его назад, налегая всем телом, и в итоге лишила его равновесия, опрокинув спиной на камни под ногами. Пытаясь защититься от удара о землю, тот разжал руку с саблей, она выпала, и девушка тут же подхватила ее. Стоя над обессиленно лежавшим английским офицером, Берта Кирхер, с крепко зажатым в руке острым оружием, смотрела в лицо своим врагам.

Она была воплощенной смелостью, даже ее грязный и изодранный костюм для верховой езды и всклокоченные волосы никак не портили картину. Существо, опрокинутое ею на землю, быстро вскочило на ноги, а спустя миг все его поведение совершенно переменилось. После приступа демонической ярости безумец вдруг начал сотрясаться от истерического смеха, и девушка не могла бы сказать, какое его состояние ужасает ее сильнее. Его товарищи так и стояли и смотрели, бессмысленно ухмыляясь, пока тот, у кого она отняла оружие, не принялся скакать на месте, заходясь от хохота. Если Берте Кирхер требовались дополнительные доказательства, что они угодили в руки умственно неполноценных людей, то нынешнее поведение этого парня убедительно это подтверждало. Беспричинная неукротимая ярость, а теперь такой же неукротимый и лишенный радости смех лишь подчеркивали внешние признаки слабоумия.

Неожиданно осознав, насколько беспомощной она окажется в случае, если кто-нибудь из этих мужчин ополчится на нее, и испытав внезапное омерзение, которое едва не вызвало приступ самой настоящей тошноты, девушка швырнула оружие на землю к ногам хохотавшего безумца и, отвернувшись, опустилась на колени рядом с англичанином.

– Это было потрясающе, – сказал он, – но вам не следовало так делать. Не восстанавливайте их против себя, я уверен, что они все сумасшедшие, а вы ведь знаете, что с сумасшедшими нужно во всем соглашаться.

Она покачала головой.

– Я не могла стоять и смотреть, как вас убьют, – сказала она.

Неожиданно глаза летчика засветились, когда он протянул руку и сжал пальцы девушки.

– Значит, теперь вам не все равно? – спросил он. – Неужели вы можете сказать, что вы тоже… самую малость?

Он не отняла у него руку, однако печально покачала головой.

– Прошу вас, не начинайте, – произнесла она. – Мне очень жаль, но я могу лишь сострадать вам.

Свет в глазах англичанина померк, он выпустил ее пальцы.

– Прошу, простите меня, – забормотал он. – Я намеревался подождать, пока мы не выберемся из этой передряги и вы не окажетесь в безопасности среди своих. Должно быть, причиной тому потрясение, какое я испытал, увидев, как вы защищаете меня. В любом случае я не смог удержаться, да и на самом деле, нет никакой разницы, скажу ли я об этом сейчас или нет, не правда ли?

– Что вы имеете в виду? – быстро переспросила она.

Он пожал плечами и кривовато улыбнулся.

– Я все равно уже не выйду из этого города живым, – пояснил он. – Я не стал бы упоминать об этом, но, насколько я понимаю, вы сознаете это не хуже моего. Меня сильно порвал лев, а этот детина сейчас едва меня не прикончил. Какая-то надежда еще была бы, если бы мы оказались среди цивилизованных людей, однако здесь, в окружении этих жутких созданий, какую медицинскую помощь можно получить, даже если они проявят к нам дружелюбие?

Берта Кирхер сознавала, что он говорит правду, но все равно не могла заставить себя признать то, что Смит-Олдвик обречен. Он так нравился ей, и на самом деле ее главным сожалением было то, что она его не любит, она точно знала, что не любит.

Казалось бы, любой девушке так легко полюбить лейтенанта Гарольда Перси Смита-Олдвика – английский офицер и джентльмен, потомок старинного рода, да и сам по себе человек многих достоинств: молодой, красивый, обходительный. О чем еще может мечтать девушка, если не о том, чтобы ее полюбил такой человек, а в том, что Смит-Олдвик любит ее, Берта Кирхер нисколько не сомневалась.

Она вздохнула, а затем опустила руку ему на лоб, словно поддавшись импульсу, и прошептала:

– Все равно не теряйте надежду. Постарайтесь остаться в живых ради меня, а я ради вас постараюсь вас полюбить.

Как будто новую жизнь вдруг вдохнули в английского авиатора. Его лицо моментально просветлело, и, собравшись с силами, каких он в себе даже не подозревал, он медленно поднялся на ноги, пусть и несколько неуверенно. Девушка помогла ему и поддержала, когда он распрямился.

Какой-то миг они совершенно не сознавали ничего вокруг, и вот теперь, когда она снова взглянула на их захватчиков, то увидела, что те снова впали в обычное для них флегматичное безразличие, и, по сигналу одного из них, они двинулись дальше, как будто никакого происшествия и не было.

Берта Кирхер неожиданно пала духом после моментального прилива чувств, когда она дала англичанину обещание. Она сознавала, что сказала это больше для него, чем для себя, но теперь, когда слова были произнесены вслух, она понимала, как понимала, еще произнося их, что она едва ли когда-нибудь испытает к Смиту-Олдвику те чувства, которых он так жаждет. Однако что же она пообещала? Только то, что постарается его полюбить. И что же дальше? – спрашивала она себя.

Она понимала, что у них почти нет надежды вернуться когда-нибудь к цивилизации. Даже если эти люди действительно окажутся дружелюбными и позволят им уйти с миром, как же они найдут дорогу до побережья? Теперь, когда Тарзан мертв – а она точно это знала, потому что видела его безжизненное тело на входе в пещеру, когда захватчики выволакивали ее наружу, – в их распоряжении нет такой силы, которая смогла бы благополучно доставить их до места.

Они оба почти не упоминали в разговоре человека-обезьяну с тех пор, как оказались в плену, поскольку каждый в полной мере сознавал, что означает для них эта потеря. Они сравнили свои воспоминания о тех волнующих моментах ночной атаки и пленения и убедились, что их впечатления полностью совпадают. Смит-Олдвик даже видел, как лев прыгнул на Тарзана в тот миг, когда его самого разбудило рычание нападающих зверей, и, хотя ночь была темная, он сумел разглядеть, что тело дикого человека-обезьяны так и лежало неподвижно с того момента, когда упало под натиском зверя.

И потому если в прежние критические моменты на протяжении последних нескольких недель Берта Кирхер сознавала, что положение ее практически безнадежно, то теперь она была готова признать, что надежда умерла окончательно.

Улицы начали заполняться странными мужчинами и женщинами этого странного города. Иногда некоторые из них замечали чужаков и, кажется, испытывали немалый интерес, тогда как другие проходили мимо, глядя пустыми глазами, явно не сознавая ничего вокруг себя и не обращая никакого внимания на пленников. Один раз они услышали страшные вопли со стороны боковой улицы и, поглядев туда, увидели человека в приступе демонического бешенства, похожего на виденный ими недавно, во время последнего нападения на Смита-Олдвика. Это существо вымещало свой безумный гнев на ребенке, методично колотя его и останавливаясь лишь для того, чтобы в очередной раз заорать. Наконец, как раз когда они почти миновали это место, существо подняло обмякшее тело ребенка высоко над головой и со всей силы швырнуло на мостовую, после чего, развернувшись и безумно вопя во всю мощь своих легких, оно сломя голову кинулось бежать по извилистой улице.

Две женщины и несколько мужчин остановились, чтобы понаблюдать за жестоким нападением. Они находились слишком далеко, чтобы европейцы смогли понять, что написано на их лицах, жалость или гнев, но, как бы там ни было, ни один не вмешался.

В нескольких ярдах впереди какая-то жуткая старая карга, свесившись из окна второго этажа, хохотала и болтала что-то нечленораздельное, строя безобразные рожи всем, кто проходил мимо. Остальные шли своим путем туда, куда, очевидно, призывали их какие-то дела, такие же сосредоточенные, как и члены любого цивилизованного сообщества.

– Боже, – пробормотал Смит-Олдвик, – что за кошмарное место!

Девушка неожиданно обернулась к нему.

– У вас пистолет еще при себе? – спросила она.

– Да, – ответил он. – Я сунул его под рубашку. Они меня не обыскивали, и было слишком темно, чтобы они вообще поняли, есть ли у меня оружие или нет. Потому я и спрятал его в надежде, что сумею сохранить.

Она придвинулась к нему и взяла за руку.

– Оставьте один патрон для меня, ладно? – взмолилась она.

Смит-Олдвик поглядел на нее сверху вниз и как-то подозрительно часто заморгал. Непривычная и приводящая в замешательство влага выступила на глазах. Он, конечно же, понимал, насколько отчаянное их положение, но почему-то считал, что это затрагивает только его одного, ему казалось невероятным, чтобы кто-нибудь захотел причинить вред этой прелестной и красивой девушке.

И чтобы ей пришлось погибнуть – погибнуть от его руки! Это было слишком страшно, это было невообразимо, немыслимо! Если до того он был переполнен дурными предчувствиями, то теперь, несомненно, пребывал в смятении.

– Не думаю, что смогу это сделать, Берта, – признался он.

– Даже чтобы спасти меня от куда худшей участи? – спросила она.

Он понуро помотал головой.

– Я ни за что не смогу, – ответил он.

Проулок, по которому они шли, внезапно влился в широкую улицу, и перед ними открылась просторная живописная лагуна, водная гладь, в которой отражалась лазурная синева неба. И здесь все вокруг стало иным. Строения были выше и куда более вычурные по части отделки. Сама улица была вымощена мозаикой, незатейливой, но ошеломительно прекрасной. В украшении зданий использовались самые разные краски и много того, что походило на листовое золото. И во всех рисунках в разных видах неизменно присутствовало изображение попугая и в меньшем масштабе – изображения льва и обезьяны.

Захватчики провели их по дорожке вдоль лагуны и уже скоро свернули в арку одного из зданий, выходившего на широкую улицу. Здесь, прямо за входной дверью, оказалась просторная комната с массивными скамьями и столами, многие из которых были покрыты искусной резьбой, изображавшей все того же неизбежного попугая, льва или обезьяну, но попугай неизменно главенствовал.

За одним из столов сидел человек, который вроде бы ничем не отличался от их захватчиков. Перед этим человеком отряд остановился, и один из тех, кто привел их сюда, приступил, как им показалось, к докладу. Они понятия не имели, перед кем стоят – перед судьей, высокопоставленным военным или чиновником, однако это был человек, облеченный властью, поскольку, выслушав все и внимательно рассмотрев обоих пленников, он один раз безуспешно попытался с ними заговорить, а затем отдал несколько коротких приказов тому, который отчитывался перед ним.

Почти сразу же два человека подошли к Берте Кирхер и жестами велели идти с ними. Смит-Олдвик хотел последовать за ней, но путь ему преградил один из их захватчиков. Девушка остановилась и обернулась, глядя при этом на мужчину за столом и пытаясь жестами объяснить, насколько это было возможно, что хочет остаться вместе со Смитом-Олдвиком, однако тот лишь отрицательно мотнул головой и сделал знак стражникам увести ее. Англичанин снова попытался пойти следом, но его снова удержали. Он был слишком слаб и беспомощен, чтобы хотя бы попытаться настоять на своем. Он подумал о пистолете под рубашкой, а потом о тщетности попыток одолеть целый город с несколькими патронами, оставленными для себя.

До сих пор, если не считать самого нападения, у них не было причин подозревать, что захватчики готовят им какой-то особенно жестокий конец, и потому он рассудил, что было бы разумнее не настраивать их против себя раньше, чем он полностью уверится в совершенной враждебности их намерений. Он видел, как девушку выводят из здания, и, перед тем как исчезнуть из виду, она обернулась и помахала ему рукой.

– Удачи! – крикнула она и исчезла.

Львов, которые вошли в здание вместе с отрядом, во время разговора с человеком за столом увели куда-то через дверь за спиной англичанина. И к этой самой двери два воина повели его теперь. Смит-Олдвик оказался в длинном коридоре с дверями по обеим сторонам, которые, очевидно, вели в другие помещения этого дома. В дальнем конце коридора он увидел тяжелую решетку, за которой виднелся открытый дворик. В этот дворик и проводили пленника, и, когда он вошел туда с двумя стражниками, оказалось, что пространство ограничено со всех сторон внутренними стенами здания. В этом дворике росло несколько деревьев и цветущих кустов. Под некоторыми деревьями были установлены скамейки, а еще одна скамейка тянулась вдоль всей южной стены, но его внимание главным образом привлекло то, что львы, помогавшие взять их в плен, а затем сопровождавшие на пути к городу, лежали, развалившись под деревьями, или же метались по саду.

Его охранники остановились сразу у ворот. Они перекинулись несколькими словами, после чего развернулись и вышли обратно в коридор. Англичанина охватил ужас, когда его усталый разум в полной мере осознал, в каком положении он оказался. Он повернулся, схватившись за решетку в попытке открыть ее и выскочить в безопасный коридор, но она оказалась надежно заперта и не поддавалась его напору – тогда он громко закричал, взывая к удалявшимся спинам охранников. Единственным ответом ему был пронзительный безрадостный смешок, после чего оба вышли в дверь на другом конце коридора, и он остался со львами один.