Снова спрыгнув на землю, он пошел по следу девушки и ее захватчиков – идти было легко, поскольку тут имелась хорошо натоптанная тропа. И уже скоро он оказался у небольшого ручья, где утолил свою жажду, после чего отметил, что тропа идет дальше вдоль этого ручья на юго-запад. Время от времени другие тропинки пересекали основной путь или же сливались с ним, и неизменно на всех ответвлениях обнаруживались следы и запах крупных кошачьих, Нумы-льва и Шиты-леопарда.

За исключением немногочисленных грызунов, кажется, никакого другого зверья в долине не водилось. Не было признаков, что здесь живет Бара-олень, или Хорта-кабан, или Горго-буйвол, Буто, Тантор или Дуро. Зато Хиста-змея здесь была. Тарзан замечал ее на деревьях, причем чаще, чем где-либо до сих пор, а еще раз, недалеко от заросшего тростником пруда, он уловил запах, который совершенно точно принадлежал не кому иному, как Джимле-крокодилу, вот только таких животных тармангани не использовал в пищу.

И поскольку он искал мясо, Тарзан обратил внимание на птиц над головой. Люди, напавшие накануне ночью, не забрали его оружие. Либо в темноте и суматохе, устроенной атакующими львами, люди каким-то образом проглядели его, либо сочли мертвым, в любом случае он до сих пор был при оружии: копье, длинный нож, лук со стрелами и веревочный аркан.

Приладив стрелу на тетиву, Тарзан дожидался подходящего момента, чтобы подстрелить одну из крупных птиц, и, когда момент наконец настал, он послал стрелу прямо в цель. Когда создание в пестром оперении распласталось на земле, его товарищи и маленькие обезьянки разразились самым ужасным хором пронзительных протестов. Весь лес внезапно наполнился сиплыми воплями и оглушительным визгом.

Тарзан не удивился бы, если бы одна-две птицы в непосредственной близости от погибшей закричали от испуга, разлетаясь, но чтобы все обитатели джунглей выразили подобный неистовый протест – он был полон негодования. Он обратил сердитое лицо к обезьянкам и птицам над ним, потому что внезапно на него накатило дикое желание озвучить свое неудовольствие, ответить на то, что он считал брошенным ему вызовом. И потому здешние джунгли первый раз услышали ужасающий вопль Тарзана, означавший победу и вызов на бой.

Это немедленно произвело впечатление на существ над ним. Если только что воздух дрожал от гомона голосов, то теперь установилась полная тишина, и мигом позже человек-обезьяна остался один со своей жалкой добычей.

Молчание, так быстро сменившее недавний гвалт, произвело на человека-обезьяну гнетущее впечатление, отчего его гнев только усилился. Подняв упавшую птицу, он выдернул из тела стрелу и вернул в колчан. Затем ножом быстро и умело снял кожу вместе с перьями. Он ел жадно, с ворчаньем, как будто бы в самом деле угрожал затаившемуся поблизости врагу, или, может быть, его ворчанье было частично вызвано тем, что птичьей плоти он не любил. Однако это лучше, чем ничего, а его интуиция подсказывала, что поблизости нет другой дичи, той, к которой он привык и которую любил больше всего. Как бы он порадовался сейчас сочной ляжке Пакко-зебры или куску филе Горго-буйвола! От одной мысли рот наполнился слюной, и его негодование по поводу этого неестественного леса, в котором не водится никакой вкусной дичи, еще больше усилилось.

Не успел он доесть свою добычу, как внезапно ощутил движение в густом подлеске совсем недалеко от себя с наветренной стороны, а мгновением позже его ноздри уловили с противоположной стороны запах Нумы, после чего уже со всех сторон послышались шаги мягких лап и шорох тел по облиственным веткам. Человек-обезьяна улыбнулся. Каким же глупым созданием они считают его, если собираются застать врасплох, подбираясь так неуклюже? Звуки и запахи все больше подтверждали, что львы надвигаются на него со всех сторон и он находится в центре неумолимо сужающегося круга зверей. Очевидно, они были совершенно уверены, что их добыча никуда не денется, и потому даже не старались скрыть свое приближение – он слышал, как хрустят ветки под их лапами, как тела задевают растительность, сквозь которую они прокладывают свой путь.

Тарзан недоумевал, что привело их сюда. Ведь глупо же считать, что их привлекли крики птиц и обезьянок, но если не это, то совпадение поистине удивительное. Здравый смысл подсказывал ему, что смерти одной птицы в этом лесу, который кишит птицами, едва ли достаточно для подобных последствий. Но, несмотря на все логические рассуждения и весь его прошлый жизненный опыт, происходящее совершенно его озадачило.

Он стоял посреди тропы, дожидаясь прихода львов и строя предположения, как именно они станут нападать, если они в самом деле собираются нападать. И вот лев с пышной гривой появился на тропе чуть ниже. Заметив Тарзана, лев замер. Зверь был похож на тех, которые атаковали его раньше, только чуточку крупнее и чуточку темнее львов из родных для него джунглей, однако не настолько большой и черный, как тот Нума из ловчей ямы.

Вскоре Тарзан различил очертания и других львов в ближайших кустах и между деревьями. Все они остановились так, чтобы видеть человека-обезьяну, и так и стояли, всматриваясь в него в тишине. Тарзану было интересно, сколько еще это продлится, прежде чем они нападут, и, дожидаясь, он вернулся к своей трапезе, хотя все его чувства были настороже.

Львы один за другим ложились на землю, но их морды были неизменно обращены в его сторону, глаза впивались в него. Не было слышно никакого ворчанья или рычания – лишь тишина смыкалась кольцом вокруг человека-обезьяны. Все это настолько шло вразрез со всем, что знал о поведении львов Тарзан, настолько выводило его из себя, что он, как только покончил с едой, принялся осыпать оскорблениями то одного, то другого льва, по привычке, перенятой в детстве от человекообразных обезьян.

– Данго, пожиратели падали! – кричал он на них. Он совершенно невежливо сравнивал их с Хистой-змеей, самым презираемым и отвратительным существом в джунглях. Наконец он принялся швырять в них горсти земли и обломки веток, и тогда львы зарычали и оскалились на него, однако ни один не сдвинулся с места.

– Трусы, – измывался над ними Тарзан. – Нумы с сердцем Бары-оленя!

Он сообщил им, кто он такой; по традиции, принятой у народа джунглей, он пообещал сотворить с ними нечто ужасное, но львы так и лежали, наблюдая за ним.

Прошло, наверное, полчаса с их появления, когда Тарзан услышал на тропе вдалеке звук шагов. Приближалось существо на двух ногах, и, хотя Тарзан не мог уловить запаха с этой стороны, он знал, что к нему движется человек. Долго ждать не пришлось, его предположения подтвердило появление человека, который остановился на тропе прямо за спиной первого из увиденных Тарзаном льва.

При виде новоприбывшего человек-обезьяна понял, что перед ним один из тех, оставивших по себе незнакомый запах, который он почуял прошлой ночью, и Тарзан увидел, что не только запах отличает этого человека от других человеческих существ, с какими он был знаком.

Парень был крепкого телосложения, с дубленой с виду кожей, похожей на пергамент, пожелтевший от старости. Его жесткие прямые волосы, угольно-черные, длиной дюйма в три-четыре, стояли торчком по всей голове. Глаза у него были близко посажены, радужная оболочка черная и настолько маленькая, что белок глаза был виден полностью. Лицо у человека было гладкое, если не считать редких клочков волос на подбородке и над верхней губой. Нос был красивый, орлиный, но вот линия роста волос начиналась так низко надо лбом, что позволяла предположить в нем грубого и весьма гнусного типа. Верхняя губа была короткая и четко очерченная, зато нижняя очень толстая и такая тяжелая, что даже отвисала, и дополнял портрет безвольный подбородок. В целом лицо заставляло предположить, что некогда сильные и красивые люди совершенно выродились под гнетом физического насилия или же деградировали из-за дурных привычек и мыслей. Руки у человека были длинные, хотя и в разумных пределах, а вот ноги, напротив, короткие, хотя и крепкие.

Он был одет в туго облегающие штаны и просторную рубаху без рукавов, доходившую длиной до бедер, ноги были в сандалиях с мягкой подошвой, завязки которых обматывали ногу до колена, весьма напоминая современные армейские портянки. При нем было короткое тяжелое копье, а на боку висело оружие, настолько ошеломившее человека-обезьяну, что поначалу он не мог поверить собственным глазам, – тяжелая сабля в обтянутых кожей ножнах. Рубаха человека, судя по виду, была соткана на станке, но уж точно не сшита из кожи, в отличие от натянутых на ноги тугих штанов, столь же очевидно изготовленных из шкурок грызунов.

Тарзан отметил совершенную беспечность, с какой человек подошел ко львам, и такое же безразличие со стороны Нумы к нему. Парень на мгновение застыл, словно оценивая человека-обезьяну, затем пробрался по тропе между львами, задевая рыжеватые тела на ходу.

Он остановился, не доходя до Тарзана футов двадцать, и обратился к нему на странном жаргоне, ни единого слова из которого тармангани не сумел разобрать. Он жестикулировал, часто указывая на львов вокруг них, а один раз коснулся указательным пальцем левой руки своего копья и дважды похлопал по сабле у себя на бедре.

Пока он говорил, Тарзан внимательно рассматривал его и в результате пришел к странному убеждению, что человека, обратившегося к нему с речью, можно в лучшем случае назвать рассудительным безумцем. Как только пришла эта мысль, человек-обезьяна невольно улыбнулся, настолько парадоксальным показалось ему это определение. Однако внимательный взгляд на черты лица, на манеру держаться, на контуры головы этого человека почти наверняка подтверждал, что он безумен, тогда как интонации его голоса и его жесты напоминали вполне разумного и развитого представителя рода человеческого.

Наконец человек завершил свою речь и с вопросительным видом вроде бы стал дожидаться ответа Тарзана. Человек-обезьяна обратился к нему сначала на языке больших обезьян, но быстро увидел, что слова не доходят до слушателя. Тогда он, с тем же нулевым результатом, испробовал несколько местных диалектов, однако человек не отозвался ни на один из них.

К этому моменту Тарзан уже начал терять терпение. Он и без того потратил немало времени на дорогу, и поскольку он никогда особенно не полагался на речь в достижении своих целей, то просто поднял копье и двинулся на собеседника. Это, очевидно, был общий язык для обоих, потому что парень мгновенно поднял собственное копье, и одновременно с его губ слетел негромкий призыв, призыв, мгновенно заставивший всех львов, до сих пор лежавших молчаливым кругом, перейти к действиям. Многоголосый рык раздробил тишину леса, и в тот же миг львы рванулись со всех сторон, устремляясь к своей добыче. Человек, призвавший их, отступил назад, оскалив зубы в безрадостной улыбке.

Вот тут Тарзан впервые увидел, что верхние клыки у парня необычайно длинные и чрезвычайно острые. Он успел лишь мельком заметить это, проворно взлетая с земли на деревья, где, к изумлению и львов, и их повелителя, исчез в листве нижнего яруса леса, быстро обернувшись и бросив на прощание через плечо:

– Я Тарзан из племени обезьян, могучий охотник, могучий воин! Нет в джунглях никого сильнее, никого хитроумнее Тарзана!

Тарзан вернулся на тропу неподалеку от того места, где его окружили львы, и снова принялся искать следы Берты Кирхер и лейтенанта Смита-Олдвика. Он нашел их почти сразу и отправился на дальнейшие поиски. След тянулся прямо по тропе еще полмили, а затем дорога внезапно вырывалась из леса на открытый простор, и здесь человеку-обезьяне открылся ошеломительный вид на купола и минареты города, обнесенного стеной.

Прямо перед собой в ближайшей стене Тарзан увидел арку ворот, к которым вела хорошо натоптанная тропа, ответвлявшаяся от той, по которой он пришел. На открытом пространстве между лесом и городскими стенами были разбиты многочисленные сады и огороды, а прямо у него под ногами, в вырытом рукотворном канале, бежал водный поток! Растения на огородах были высажены широкими симметричными рядами, и, судя по виду, ухаживали за ними прекрасно. Тоненькие ручейки струились между рядами, отходя от основного канала, а невдалеке справа от себя он увидел людей, работавших в огороде.

Городские стены были футов тридцать в высоту, оштукатуренная поверхность тянулась, ничем не нарушаемая, если не считать встречавшихся время от времени амбразур. За стеной поднимались купола нескольких строений, и многочисленные минареты расчерчивали небо над городом. Самый большой купол по центру, по-видимому, был покрыт позолотой, тогда как остальные были красные, синие и желтые. Архитектура же самой стены отличалась бескомпромиссной простотой. По-видимому, оштукатуренная, она была выкрашена в кремовый оттенок. У основания рос ряд хорошо ухоженных кустов, а чуть поодаль восточная сторона стены была до самого верха увита виноградом.

Пока Тарзан стоял в тени на тропе и его острые глаза отмечали все подробности открывшейся перед ним картины, он ощущал приближение поискового отряда у себя за спиной – ветер донес до него запах человека и тех львов, от которых он так стремительно скрылся. Поднявшись на деревья, Тарзан ушел чуть дальше на запад и там на кромке леса отыскал удобную развилку ветвей, откуда можно было наблюдать за тропой, ведущей через огороды к городским воротам, где и стал дожидаться своих несостоявшихся пленителей. И вскоре те появились: странный человек в сопровождении стаи крупных львов. Львы прошли за ним к воротам по тропе между садами, словно собаки.

Человек постучал в створки ворот древком своего копья и, когда они открылись в ответ на его сигнал, вошел вместе со львами. Через открытые ворота Тарзан со своего далекого насеста успел заметить промельки городской жизни, достаточно, чтобы понять, что в городе живут и другие люди, после чего ворота закрылись.

Он знал, что через эти ворота провели девушку и мужчину, по следу которых он дошел до города. Какая судьба им уготована или же уже совершилась, он не мог даже догадываться, как не знал, где внутри этих запретных стен их могут держать. Но в одном он был уверен: если он намерен им помочь, он никак не сможет сделать это, находясь за стенами. Первым делом он обязан попасть в город, а там уж, не сомневался он, обостренные чувства в итоге помогут ему узнать, где находятся те, кого он ищет.

Солнце опустилось, и длинные тени легли на сады, когда Тарзан увидел, как возвращаются работники с восточного поля. Первым шел какой-то мужчина и на ходу опускал небольшие воротца вдоль главного канала с проточной водой, перекрывая ручейки, бежавшие между рядами посадок, за ним шли другие мужчины, нагруженные большими плетеными корзинами со свежими овощами. Тарзан и не подозревал, что на полях работает так много народу, но сейчас, на закате дня, он увидел, как целая процессия тянется с востока, возвращаясь в город с сельскохозяйственными инструментами.

Чтобы рассмотреть все получше, человек-обезьяна забрался на самые верхние ветки высокого дерева, откуда заглянул за ближайшую стену. С этого удачного наблюдательного пункта он выяснил, что город за стеной вытянутый и узкий и если стены выстроены правильным прямоугольником, то улицы за ними закручиваются лабиринтом. Ближе к центру города стояло невысокое белое здание, вокруг которого выстроились высокие фасады, и там, в быстро догоравшем свете дня, Тарзан, как ему показалось, заметил отблеск воды, но утверждать наверняка он бы не стал. Исходя из своего опыта жизни в центрах цивилизации, он решил, что посреди города должна располагаться площадь, вокруг которой сгруппированы крупные строения, и это самое логичное место, откуда стоит начать поиски Берты Кирхер и ее товарища.

Затем солнце закатилось, и темнота быстро окутала город – темнота, которую для человека-обезьяны вовсе не разгоняли, а еще сильнее подчеркивали источники искусственного света, которые немедленно появились во множестве окон.

Тарзан заметил, что крыши большинства домов плоские, за небольшим исключением тех вычурных зданий, предназначенных, как он решил, для общественной жизни. Как такой город возник в позабытой части неизученной Африки, человек-обезьяна не мог даже себе представить. Он лучше других знал кое-что о нераскрытых тайнах великого Черного континента, на громадные пространства которого до сих пор не ступала нога цивилизованного человека. Но и он с трудом верил, что город подобного размера и построенный с таким очевидным мастерством, мог просуществовать на протяжении, вероятно, поколений, никак не являя себя внешнему миру. Пусть даже он был окружен со всех сторон лишенной троп бесплодной пустыней, а Тарзан знал, что так оно и есть, он все равно не мог понять, как поколение за поколением люди рождались и умирали, даже не пытаясь разгадать тайны мира за пределами своей замкнутой маленькой долины.

Как бы то ни было, перед ним лежал город, окруженный возделанными землями и населенный людьми!

С наступлением ночи в джунглях со всех сторон зазвучали голоса крупных кошек, крики Нумы смешивались с криками Шиты, громогласный рев больших самцов эхом разносился по лесу так, что дрожала земля, а из-за городских стен им отвечали такими же рыками другие львы.

Тарзан придумал простой план, как войти в город, и теперь, когда спустилась темнота, он приступил к его воплощению. Успех его зависел исключительно от прочности виноградных лоз, которые, как он заметил, поднимаются по стене на востоке. В ту сторону он и направился, пока голоса хищников в лесу у него за спиной все усиливались по громкости и свирепости. Лес от городской стены отделяла примерно четверть мили – четверть мили возделанной земли, на которой не осталось ни единого деревца. Тарзан из племени обезьян сознавал, что его возможности небезграничны и потому его ждет верная смерть, если на открытом пространстве его нагонит какой-нибудь из огромных черных львов из леса в долине, к породе которых, как он подозревал, принадлежит Нума, спасенный им из ловчей ямы.

Значит, придется полагаться исключительно на собственное хитроумие и проворство, а еще уповать на то, чтобы лоза выдержала его вес.

Он шагал по среднему ярусу леса, где идти всегда было легче всего, пока не добрался до места напротив участка стены, увитого виноградом. Тут он принялся ждать, прислушиваясь и принюхиваясь, убеждаясь окончательно, что никакого Нумы поблизости нет, или, по меньшей мере, нет Нумы, который выслеживал бы его. И когда он окончательно удостоверился, что в лесу поблизости ни одного льва, как и на открытом пространстве между ним и стеной, он легко соскочил на землю и украдкой двинулся вперед.

Поднимавшаяся луна, только что коснувшаяся верхушек утесов на востоке, заливала ярким светом расчерченную грядками землю под стеной. А еще освещала во всех подробностях – для пары любопытных глаз, случайно обратившихся в эту сторону, – великанскую фигуру человека-обезьяны, двигавшегося через огороды. Конечно, это была всего лишь случайность, что огромный лев, охотившийся на краю леса, заметил человеческую фигуру на полпути между лесом и стеной. Внезапно до ушей Тарзана долетел зловещий звук. Это не был рев голодного льва, но рев льва разгневанного, и когда он обернулся на звук, то увидел, как громадный зверь выдвинулся из лесной тени в его сторону.

Даже в лунном свете и с расстояния Тарзан заметил, что лев чудовищно огромный и это в самом деле еще один из тех черногривых монстров, похожих на Нуму из ловчей ямы. Какой-то миг он думал развернуться и сражаться, но тут же молнией промелькнула мысль о беспомощной девушке, заточенной в городе, и после мгновенного колебания Тарзан из племени обезьян крутанулся и побежал к стене. И тогда Нума бросился вдогонку.

Нума-лев способен быстро бегать на короткие расстояния, но выносливости ему недостает. Во время обычной атаки он может мчаться, вероятно, быстрее любого другого существа в мире. Тарзан, со своей стороны, мог быстро бегать на длинные дистанции, хотя и не настолько быстро, как атакующий Нума.

Потому его судьба в данный момент зависела от того, удастся ли ему с самого начала увернуться от Нумы в первые несколько секунд, и если да, то хватит ли льву после того выносливости, чтобы, теряя скорость, все же нагнать его на оставшемся до стены отрезке.

Наверное, никогда прежде не случалось более волнующей погони, однако видели ее только луна и звезды. Один на один, в полной тишине, два зверя стремительно мчались по залитой светом равнине. Нума с ошеломительной скоростью нагонял убегающего человека, однако с каждым новым прыжком Тарзан приближался к увитой виноградом стене. Один раз человек-обезьяна обернулся. Нума был так близко, казалось, на следующем прыжке он неизбежно опрокинет Тарзана на землю; он был так близко, что человек-обезьяна выхватил на бегу нож, чтобы иметь возможность дорого продать свою жизнь.

Однако Нума исчерпал все свои запасы скорости и выносливости. Он понемногу отставал, однако же не прекращал погоню, и теперь Тарзан понимал, как много зависит от прочности еще не испытанных им лоз.

Если в начале гонки за противниками наблюдали лишь Горо и звезды, на финише все было иначе, потому что теперь за этими двумя через амбразуру в верхней части стены следила пара близко посаженных глаз. Тарзан опережал Нуму всего на дюжину ярдов, когда достиг стены. Не было времени останавливаться и высматривать самые прочные лозы и надежные опоры для рук. Его судьба была в руках случая, и, сознавая это, он сделал последний рывок, по-кошачьи взлетев на стену среди лоз, нашаривая руками хоть какую-то опору, способную выдержать тяжесть его тела. Нума под ним тоже прыгнул.