Когда девушка обернулась, чтобы пожелать им спокойной ночи, ей показалось, что в темноте у них за спиной промелькнула какая-то тень, и в тот же миг она с уверенностью поняла, что слышит шорох осторожного движения в той же стороне.

– Что это? – шепотом спросила она. – Там в темноте что-то есть.

– Да, – отозвался Тарзан, – это лев. Он здесь уже какое-то время. Разве вы его до сих пор не замечали?

– Ой! – воскликнула девушка, выдыхая с облегчением. – Так это наш лев?

– Нет, – возразил Тарзан, – это не наш лев, это другой лев, и он вышел на охоту.

– Он выслеживает нас? – спросила девушка.

– Нас, – подтвердил человек-обезьяна.

Смит-Олдвик потянулся за пистолетом. Тарзан заметил его движение и покачал головой.

– Оставьте эту штуковину в покое, лейтенант, – произнес он.

Летчик нервно засмеялся.

– Да я это машинально, дружище, – пояснил он, – инстинкт самосохранения и все такое.

– Это могло бы оказаться инстинктом саморазрушения, – заметил Тарзан. – За нами сейчас следят по меньшей мере три вышедших на охоту льва. Если бы у нас был костер или светила бы луна, вы бы ясно увидели их глаза. Конечно, они могут наброситься на нас, однако есть все шансы на то, что не станут. Если вас сильно тревожит этот вопрос, стреляйте, чтобы убить одного из них.

– Но что, если они все же нападут? – спросила девушка. – Ведь сбежать у нас не получится.

– Ну да, придется с ними драться, – ответил Тарзан.

– И какие шансы у нас троих победить их? – поинтересовалась она.

Человек-обезьяна пожал плечами.

– Все равно когда-нибудь придется умереть, – заявил он. – Вам это, несомненно, кажется ужасным – подобная смерть, но Тарзан из племени обезьян всегда считал, что уйдет каким-нибудь схожим образом. Лишь немногие из нас умирают от старости в джунглях, да я и не возражаю умереть именно так. В один прекрасный день до меня доберется Нума, или Шита, или чернокожий воин. Либо эти, либо другие. Какая разница, кто или когда, сегодня ночью, в следующем году или через десять лет? Когда все закончится, будет уже все равно.

Девушка содрогнулась.

– Да, – проговорила она безжизненным, лишенным надежды голосом, – когда все закончится, будет уже все равно.

После чего она вошла в пещеру и улеглась на песке. Смит-Олдвик сидел при входе, прислонившись спиной к скале. Тарзан устроился на корточках напротив него.

– Можно я покурю? – спросил летчик у Тарзана. – Я тут сохранил несколько сигарет, и, если дым не привлечет этих негодяев снаружи, мне хотелось бы подымить напоследок, пока я еще жив. Не присоединитесь? – и он протянул человеку-обезьяне сигарету.

– Нет, спасибо, – ответил Тарзан, – но вы курите. Из диких зверей никто не любит табачный дым, так что таким способом вы точно не привлечете их сюда.

Смит-Олдвик закурил свою сигарету, медленно выпуская дым. Он предложил и девушке, однако она отказалась, и вот так они молча сидели в ночной тишине, которую время от времени нарушал слабый шорох мягких лап по сыпучему песку на дне ущелья.

Молчание нарушил в итоге Смит-Олдвик.

– А они не слишком тихие для львов? – поинтересовался он.

– Нет, – ответил человек-обезьяна, – когда лев с ревом мечется по джунглям, он точно делает это не для того, чтобы приманить добычу. Они очень тихие, когда выслеживают дичь.

– Лучше бы они рычали, – произнес летчик. – Лучше бы они делали хоть что-нибудь, даже пусть бы уже напали. А просто знать, что они здесь, видеть время от времени какую-то тень в темноте, слышать, как они почти беззвучно приближаются, – вот это действует мне на нервы. Но я надеюсь, – прибавил он, – что все трое хотя бы не нападут разом.

– Трое? – удивился Тарзан. – Их тут теперь уже семеро.

– Боже мой! – воскликнул Смит-Олдвик.

– Может быть, развести костер? – спросила девушка. – Чтобы отпугнуть их?

– Не знаю, будет ли от этого польза, – отозвался Тарзан, – потому что, мне кажется, эти львы несколько отличаются от всех, с какими мы были знакомы до сих пор, вероятно, по той самой причине, поначалу сбившей меня с толку, – я имею в виду, тот лев, который был с нами сегодня днем, явно выказывал готовность слушаться человека. И сейчас здесь, вместе со львами, какой-то человек.

– Этого не может быть! – воскликнул Смит-Олдвик. – Они бы разорвали его в клочья.

– Почему вы считаете, что здесь человек? – спросила девушка.

Тарзан улыбнулся и покачал головой.

– Боюсь, вам этого не понять, – ответил он. – Нам всегда очень трудно понимать то, что лежит за пределами наших возможностей.

– Что это вы имеете в виду? – уточнил летчик.

– Ну, скажем, – начал Тарзан, – если вы родились без глаз, вам не понять тех чувственных впечатлений, какие наши глаза передают мозгу, и если вы оба родились без обоняния, боюсь, вы не сможете понять, откуда я знаю, что рядом с нами человек.

– Вы хотите сказать, что чувствуете запах человека? – спросила девушка.

Тарзан утвердительно кивнул.

– И благодаря обонянию вы знаете, сколько здесь львов? – догадался летчик.

– Да, – подтвердил Тарзан. – Не бывает двух одинаковых львов, и не бывает двух одинаковых запахов.

Молодой англичанин замотал головой.

– Нет, – сказал он, – я не в силах это понять.

– Сомневаюсь, что эти львы или человек пришли сюда, чтобы непременно навредить нам, – продолжал Тарзан, – поскольку ничто не помешало бы им сделать это раньше, если бы они хотели. У меня имеется объяснение, хотя и в высшей степени абсурдное.

– И какое же? – спросила девушка.

– Мне кажется, они пришли сюда, – сказал Тарзан, – чтобы помешать нам попасть в какое-то место, куда они не хотят нас пускать. Иными словами, за нами приглядывают, и, вероятно, до тех пор, пока мы не идем куда не следует, нам не о чем беспокоиться.

– Но откуда нам знать, куда не следует ходить? – удивился Смит-Олдвик.

– Это нам неизвестно, – ответил Тарзан, – но существует вероятность, что место, которое мы ищем, и есть то самое место, куда они не хотят нас пускать.

– Вы имеете в виду источник воды? – спросила девушка.

– Да, – подтвердил Тарзан.

Они немного посидели в тишине, которую время от времени нарушал шорох движения где-то в темноте за пределами пещеры. Должно быть, прошел час, прежде чем человек-обезьяна тихонько поднялся и выдернул из ножен длинный клинок. Смит-Олдвик дремал, привалившись к скалистой стене пещеры у входа, а девушка, обессиленная всеми переживаниями и событиями дня, успела крепко заснуть. Спустя миг после того, как поднялся Тарзан, Смит-Олдвик и девушка очнулись от громовых раскатов многоголосного львиного рыка и топота многочисленных мягких лап, приближавшегося к ним.

Тарзан из племени обезьян стоял прямо перед входом в пещеру с ножом в руке, дожидаясь нападения. Но человек-обезьяна никак не ожидал столь согласованных действий, какие, как он теперь понимал, предприняли те, кто наблюдал за ними. Он уже некоторое время знал, что несколько человек успели присоединиться к тому, который был со львами раньше, и с места он поднялся, когда львы и люди начали осторожно приближаться к их пещере. Он мог бы запросто бросить своих спутников, поскольку видел, что такой отличный скалолаз, как он сам, сможет подняться по поверхности утеса рядом со входом в пещеру. Может быть, было бы разумно попытаться бежать, поскольку Тарзан понимал, что перед лицом настолько превосходящих сил противника бессилен даже он, однако он остался на месте, хотя лично я сомневаюсь, смог бы он сам ответить на вопрос, чего ради.

Он не был связан ни долгом, ни дружбой со спавшей в пещере девушкой, был больше не в состоянии защитить ни ее, ни ее товарища. Однако же что-то удержало его здесь, в этом жесте напрасного самопожертвования.

Великан тармангани не смог даже насладиться хорошими ударами по врагу. Настоящая лавина из диких зверей прокатилась по нему и тяжело опрокинула на землю. Упав, он ударился головой о каменный выступ скалы и лишился сознания.

День был в разгаре, когда он пришел в себя. Первым делом очнувшийся разум смутно уловил какофонию звериных голосов, которая понемногу сменилась многоголосым львиным рычанием, после чего мало-помалу вернулись воспоминания о том, что предшествовало свалившему его удару.

В нос бил сильный запах Нумы-льва, и голой ногой он чувствовал шерсть какого-то животного. Тарзан медленно открыл глаза. Он лежал на боку, и, оглядев себя, он увидел, что над ним, расставив лапы, стоит большой лев – большой лев, который угрожающе рычит на кого-то, кого Тарзан пока не видит.

Когда сознание вернулось полностью, нос Тарзана подсказал, что зверь над ним – тот Нума, которого он спас из ловчей ямы вамабо.

Убедившись в этом, человек-обезьяна заговорил со львом, в то же время сделав движение, как будто хочет подняться. И Нума мгновенно отступил, освобождая его. Подняв голову, Тарзан увидел, что так и лежит там, где упал, перед входом в пещеру, в которой спала девушка, а Нума, попятившийся к утесу, судя по всему, защищает его от двух других львов, которые метались из стороны в сторону неподалеку от намеченной добычи.

А затем Тарзан заглянул в пещеру и увидел, что ни девушки, ни Смита-Олдвика там нет.

Все его усилия, все его жертвы оказались напрасны. Сердито мотнув головой, человек-обезьяна развернулся к двум львам, которые продолжали метаться в нескольких ярдах от него. Нума из ловчей ямы бросил на Тарзана дружелюбный взгляд и потерся гривой о его бок, после чего оскалился на двух охотников.

– Мне кажется, – обратился к Нуме Тарзан, – что вместе мы с тобой сможем устроить этим зверям веселую жизнь. – Он говорил на английском, которого Нума, конечно же, не понимал вовсе, однако в его тоне, должно быть, чувствовалось что-то вселяющее уверенность, потому что Нума одобрительно заворчал и тоже нетерпеливо заметался параллельно с их противниками.

– Идем, – внезапно произнес Тарзан, ухватив льва за гриву левой рукой и двинувшись навстречу другим львам, и его новый товарищ зашагал с ним рядом. Пока они приближались, другие львы медленно пятились и наконец разделились, разбежавшись в разные стороны. Тарзан с Нумой прошли между ними, но ни черногривый лев, ни человек не спускали глаз с ближайших противников, и потому ни одного из них не застигли врасплох, когда, словно по оговоренному заранее сигналу, два больших кота одновременно накинулись на них с разных сторон.

Человек-обезьяна вступил в бой со своим противником, выбрав тактику, которую использовал в прежних своих столкновениях с Нумой и Шитой. Пытаться встретить нападающего льва лицом к лицу было бы настоящим самоубийством даже для великана тармангани. Вместо того он положился на свое проворство и хитроумие, потому что какими бы быстрыми ни были огромные кошки, Тарзан из племени обезьян был еще быстрее.

Нума, растопырив передние лапы с выпущенными когтями и оскалив клыки, прыгнул на обнаженную грудь человека-обезьяны. Вскинув левую руку, словно боксер, блокирующий удар, Тарзан ударил снизу вверх под левую переднюю лапу льва, в то же время толкая зверя плечом под брюхо и одновременно вгоняя лезвие ножа в рыжеватую шкуру под лопаткой. Взревев от боли, Нума крутанулся – воплощенная звериная ярость. Вот теперь он действительно разорвет в клочья это самонадеянное человекоподобное существо, которое осмелилось подумать, что сможет препятствовать царю зверей в его желаниях. Однако, когда он развернулся на месте, намеченная жертва развернулась вместе с ним, загорелые пальцы вцепились в густую гриву над могучей шеей, и клинок снова глубоко вошел льву в бок.

Вот тут Нума обезумел от ненависти и боли, и в тот же миг человек-обезьяна вскочил ему на спину. До сих пор Тарзан неизменно легко сплетал ноги под брюхом льва, хватаясь за длинную гриву и нанося удары ножом, пока не попадал в сердце. Так легко это удавалось до сих пор, что он испытал острейшее негодование, поскольку не сумел сделать этого сейчас: ему помешали быстрые движения льва, а в следующий миг, к его смятению, лев прыгнул, сбрасывая его, и человек-обезьяна понял, что переворачивается в воздухе и вот-вот неизбежно попадет в эти жуткие когти.

Последним усилием он соскочил со спины Нумы и попытался, полагаясь на свое проворство, спастись от обезумевшего зверя хотя бы на долю мгновения, чтобы успеть встать на ноги и встретить очередную атаку из более выгодного положения. Но в этот раз Нума оказался слишком быстрым для него, и он успел лишь кое-как распрямиться, когда широкая лапа ударила его в голову сбоку, опрокидывая на землю.

Упав, он увидел, как черная молния пролетела над ним и еще один лев схватился с его противником. Перекатившись, чтобы спастись от двух сцепившихся хищников, Тарзан поднялся на ноги, хотя и был наполовину оглушен и до сих пор пошатывался от только что пережитого чудовищного удара. За спиной он увидел безжизненного изодранного льва, который истекал кровью на песке, а перед ним Нума из ловчей ямы бешено трепал второго льва.

Этот черный бесконечно превосходил своего противника и по размерам, и по силе, а заодно и по ярости. Сражавшиеся звери сделали по несколько ложных выпадов и нанесли друг другу по несколько ударов, прежде чем более крупный черный лев сумел сомкнуть клыки на глотке противника, и вот тогда он принялся трепать льва поменьше так, как кошка треплет мышь, и когда его умирающий противник попытался перекатиться под него и вонзить в живот когти задних лап, черный лев переиграл его в его собственной игре: его огромные когти впились в противника чуть ниже груди, а затем могучие задние лапы пропахали борозды сверху вниз со всей ужасающей силой, – и битва была окончена.

Когда Нума отошел от второй своей жертвы и встряхнулся, Тарзан невольно снова залюбовался крупным и изумительно сложенным зверем. Львы, которых они победили, и сами были великолепны, и Тарзан заметил, что их шкуры тоже отливают черным цветом, столь разительно отличавшим от остальных Нуму, спасенного из ловчей ямы. И гривы у них были чуть темнее, чем у обычных львов с темными гривами, хотя в целом в их окрасе преобладал коричнево-рыжий. Однако же человек-обезьяна понимал, что этот вид отличается от всех, виденных им до сих пор, как будто бы они были потомками привычных для него лесных львов, скрещенных с той породой, к какой принадлежал Нума из ловчей ямы.

Непосредственная помеха была убрана с пути, и Тарзан был готов отправиться на поиски следов девушки и Смита-Олдвика, чтобы выяснить их судьбу. Неожиданно он осознал, что до ужаса проголодался, и, пока кружил по песчаному дну ущелья, высматривая в паутине бесчисленных следов те, которые принадлежали его протеже, с его губ невольно сорвалось то самое хныканье голодного зверя. Черный Нума моментально насторожил уши, после чего, смерив человека-обезьяну внимательным взглядом, ответил на жалобы голодающего, быстро направившись на юг, время от времени останавливаясь посмотреть, следует ли за ним Тарзан.

Человек-обезьяна понял, что зверь ведет его к пище, и потому двинулся за ним, и, пока он шел, его острые глаза и чувствительные ноздри выискивали какие-нибудь приметы, в каком направлении увели мужчину и девушку. И почти сразу из путаницы львиных следов Тарзан выхватил многочисленные следы ног в сандалиях, а еще отпечаток запаха странной расы людей, пришедших накануне ночью вместе со львами, после чего уловил уже и слабый отпечаток запаха девушки, а мигом позже – Смита-Олдвика. Тут же следы поредели, и отпечатки ног девушки и англичанина виднелись теперь отчетливо.

Они шли рядом, а справа и слева от них двигались люди и львы, и такие же люди со львами шли перед ними и позади них. Человек-обезьяна никак не мог разрешить загадку, стоявшую за этими следами, и, основываясь на всем предыдущем жизненном опыте, он никак не мог подыскать для себя исчерпывающее объяснение, что же означает увиденное им.

Рельеф ущелья немного изменился, хотя оно по-прежнему хаотично извивалось между неприступными утесами. В некоторых местах оно расширялось, а затем снова опасно сужалось, становясь все глубже по мере их продвижения на юг. В какой-то момент дно ущелья начало понижаться более резко. Кое-где до сих пор узнавались остатки древних речных порогов и водопадов. Идти стало труднее, зато путь был виден отчетливо, и во всем ощущалась невероятная древность этого места, а в некоторых местах угадывалась и рука человека. Они прошли примерно полмили, может быть, три четверти, когда за очередным поворотом ущелья перед Тарзаном открылась узкая долина, глубоко врезавшаяся в нетронутые людьми скалы, с величественными горами, обозначавшими ее южную границу. Как далеко долина протянулась на восток и запад, он не смог определить, но с севера на юг она была не шире трех-четырех миль.

То, что долина прекрасно орошается водой, было видно по богатой растительности, ковром покрывавшей ее дно от скалистых утесов на севере до гор на юге.

Через край того утеса, с которого человек-обезьяна обозревал долину, вниз, на дно, уходила вырубленная в камнях тропа. Следуя за львом, Тарзан спустился в долину, которая при ближайшем рассмотрении оказалась поросшей высокими деревьями. Тропа перед ним вилась дальше, к центру долины. Крикливые птицы с ярким оперением переговаривались в ветвях, бесчисленные маленькие обезьянки стрекотали и бранились у него над головой.

Лес кипел жизнью, и все же человека-обезьяну охватило чувство невыразимого одиночества – ощущение, какого он до сих пор ни разу не испытывал в своих возлюбленных джунглях. Во всем, что его окружало, было что-то нереальное – как и в самой долине, спрятанной и позабытой посреди, как считалось, засушливой пустыни. Птицы и обезьянки, хотя и похожие на многих знакомых ему, не принадлежали ни к одному привычному виду, и все растения обладали какими-то особенными чертами. Он как будто бы внезапно перенесся в иной мир и ощущал теперь странное беспокойство, которое запросто могло оказаться предчувствием опасности.

На деревьях росли какие-то фрукты, он заметил, что некоторые из них едят Ману, маленькие обезьянки. Поскольку он был голоден, он забрался на нижние ветки и, вызвав шумное негодование обезьянок, принялся есть те же фрукты, которые благополучно поедали они. Немного подкрепившись – по-настоящему его могло насытить только мясо, – он огляделся вокруг, высматривая Нуму из ловчей ямы, и обнаружил, что льва рядом с ним нет.