Когда британский самолет, пилотируемый лейтенантом Гарольдом Перси Смитом-Олдвиком, поднялся над непроходимыми джунглями, где жизнь Берты Кирхер так часто повисала на волоске, и набрал скорость, стремясь на восток, девушка неожиданно ощутила, как сжалось горло. Она изо всех сил старалась проглотить застрявший там комок. Ей казалось странным, что она испытывает сожаление, оставляя позади все эти ужасные испытания, и все же она ясно сознавала этот факт, ведь она оставляла позади не только грозившие ей опасности, но и уникального человека, вошедшего в ее жизнь, к которому она питала бесконечную привязанность.

Перед ней в кресле пилота сидел английский офицер и джентльмен, который – она знала – любит ее, и все же она осмеливалась испытывать сожаление даже в его обществе, покидая запечатлевшиеся в памяти дикие земли!

Лейтенант Смит-Олдвик, со своей стороны, был на седьмом небе от счастья. Он снова был полновластным хозяином своей обожаемой машины, он быстро летел туда, где ждут его товарищи и его служба, и с ним женщина, в которую он влюблен. Ложкой дегтя, однако, было то обвинение, которое выдвинул против этой женщины Тарзан. Он сказал, что она немка, она шпионка, и потому английский офицер периодически падал с благословенных небес, погружаясь в пучину отчаяния в ожидании, когда свершится неизбежное – обвинения человека-обезьяны подтвердятся. Он понял, что разрывается между любовью и долгом. С одной стороны, он не мог оставить любимую на произвол судьбы, которая непременно постигнет ее, если она в самом деле вражеская шпионка, но, с другой стороны, точно так же невозможно ему, англичанину и офицеру, оказывать ей помощь и предоставлять защиту.

Пока что молодой человек удовлетворялся тем, что мысленно повторял доводы, опровергающие ее вину. Он старался убедить себя, что Тарзан ошибся, и, когда он вызывал в памяти лицо девушки, которая сидела сейчас позади него, он еще больше убеждался, что эти прелестные черты, отражающие и мягкую женственность, и характер, эти ясные, честные глаза никак не могут принадлежать представительнице ненавистной чуждой расы.

Так они стремительно уносились на восток, каждый погружен в собственные переживания. Они увидели, как густая зелень джунглей под ними уступила место скудной растительности на склонах холмов, а затем перед ними развернулась широкая панорама засушливой пустынной земли, расчерченной глубокими шрамами узких ущелий, прорезанных давным-давно иссохшими реками забытых эпох.

Сразу после того, как они перелетели через хребет горного кряжа, служившего естественной границей между пустыней и зелеными джунглями, Ска-стервятник, возвращавшийся на большой высоте к своему гнезду на неприступной скале, заметил странную новую птицу гигантских размеров, которая вторглась в границы его воздушных владений. То ли желая дать бой незваному гостю, то ли движимый простым любопытством, Ска внезапно поднялся навстречу самолету. Он, несомненно, неверно оценил скорость новой птицы, но, как бы там ни было, край лопасти пропеллера задел его, и в тот же миг произошло сразу множество событий. Безжизненное тело Ска, разорванное и кровоточащее, гирей понеслось к земле; сосновая щепка из разбитого пропеллера отлетела назад, ударив пилота в лоб; самолет задрожал и затрясся, и, когда лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик повалился вперед, на мгновение лишившись сознания, воздушное судно зарылось носом, устремляясь к поверхности земли.

Всего на миг пилот лишился сознания, однако же этого мгновения хватило, чтобы они едва не погибли. Когда он очнулся достаточно, чтобы осознать всю опасность их положения, он также понял, что мотор заглох. Самолет набрал пугающую скорость, и земля казалась слишком близко, чтобы он мог надеяться выровнять машину вовремя и совершить благополучную посадку. В плато прямо под ним зияла глубокая расщелина, узкое ущелье, дно которого казалось сравнительно ровным и покрытым песком.

В короткий миг, когда ему пришлось принимать решение, самым безопасным показалось приземлиться в ущелье, и он так и сделал, хотя значительно повредив самолет и жестоко встряхнув себя и свою пассажирку.

По счастью, никто из них не был ранен, однако положение их казалось поистине безнадежным. Встал серьезный вопрос, сможет ли летчик починить самолет, чтобы продолжить путешествие; также представлялось сомнительным, что они смогут либо отправиться дальше на побережье пешком, либо вернуться обратно, туда, откуда только что спаслись. Англичанин был уверен, что у них нет ни малейшей надежды пересечь пустыню на востоке, страдая от жажды и голода, с другой стороны, изобильная долина с джунглями, оставшаяся позади, почти так же опасна, учитывая, сколько там хищников и воинственных туземцев.

После того как самолет совершил неожиданную и катастрофическую посадку, Смит-Олдвик быстро обернулся посмотреть, как авария сказалась на девушке. Он увидел, что она бледна, но улыбается, и несколько секунд они так и сидели, молча глядя друг на друга.

– Это конец? – спросила девушка.

Англичанин замотал головой.

– Это в любом случае конец первого этапа, – ответил он.

– Но вы же не надеетесь починить машину здесь, – с сомнением проговорила она.

– Нет, – сказал он, – если повреждения значительны, но, может быть, все получится. Для начала мне придется как следует осмотреть самолет. Понадеемся, что ничего серьезного. До железной дороги на Танга отсюда очень-очень далеко.

– Далеко мы не уйдем, – заметила девушка, и в ее голосе прозвучала едва уловимая нотка безнадежности. – Будет настоящее чудо, если мы вот так, совершенно безоружные, сумеем преодолеть хотя бы малую часть пути.

– Но мы не безоружные, – ответил англичанин. – У меня здесь запасной пистолет, который те негодяи не нашли. – И он, сняв одну панель, вынул автоматический пистолет.

Берта Кирхер откинулась на сиденье и громко засмеялась, безрадостным, полуистерическим смехом.

– Да это же просто пугач! – воскликнула она. – Таким можно разве только раздразнить хищника, если вдруг доведется выстрелить в него!

Смит-Олдвик выглядел весьма удрученным.

– Но это же оружие, – возразил он. – Это вам придется признать, и я уж точно смогу убить из него человека.

– Сможете, если удастся попасть, – согласилась девушка, – или если эта штуковина не даст осечку. Честное слово, никогда не доверяла автоматам. Мне доводилось ими пользоваться.

– Ну разумеется, – иронически отозвался он, – снайперская винтовка была бы лучше, ведь как знать, может, мы прямо здесь, посреди пустыни, повстречаем слона.

Девушка видела, как он уязвлен, и ей стало неловко, ведь она понимала, что он сделал бы что угодно, лишь бы угодить ей и защитить ее, и вовсе не его вина, что он так плохо вооружен. Несомненно, он так же ясно, как и она, сознает бесполезность подобного оружия и достал его лишь в надежде подбодрить ее и успокоить ее тревоги.

– Простите меня, – сказала она. – Я не хотела грубить, просто эта авария поистине стала последней соломинкой. Мне кажется, я перенесла уже все, что только могла. Хотя я была готова отдать жизнь, служа своей стране, я и представить себе не могла, что агония будет тянуться так долго, поскольку теперь понимаю, что умираю уже много недель.

– Что вы! – воскликнул он. – О чем это вы говорите? Вы вовсе не умираете. Ничего с вами не случилось.

– О, я не об этом, – сказала она, – я ничего такого не имела в виду. Я хотела сказать, что в тот момент, когда чернокожий сержант Усанга и его дезертиры из колониальной немецкой армии взяли меня в плен и увели вглубь континента, мой смертный приговор был уже подписан. Временами мне казалось, что мне предоставляется отсрочка в исполнении приговора. Порой я надеялась, что вот-вот получу помилование, хотя в глубине души я все равно знала, что мне уже никогда не вернуться к цивилизации. Я кое-что сделала для своей страны, и хотя это не много, я могу, по меньшей мере, сказать, что сделала все, что было в моих силах. Все, на что я могу надеяться теперь, все, о чем прошу, – это скорейшее приведение смертного приговора в исполнение. Я больше не хочу откладывать, постоянно сталкиваясь с какими-то ужасами и дурными предчувствиями. Даже физическая пытка была бы лучше того, через что мне довелось пройти. Не сомневаюсь, вы-то считаете меня смелой женщиной, но на самом деле мой страх безграничен. Рычание хищников в ночи переполняет меня ужасом настолько осязаемым, что мне по-настоящему больно. Я ощущаю, как когти раздирают мне кожу, как острые клыки вгрызаются в мои кости, и все это настолько реально для меня, словно я на самом деле испытываю все муки подобной смерти. Сомневаюсь, что вы понимаете: мужчины совершенно другие.

– Да, – сказал он, – кажется, я могу это понять, и поскольку понимаю, то ценю больше, чем вы можете себе представить, тот героизм, какой вы проявили, перенося все, через что пришлось пройти. Смелости не бывает там, где нет страха. Ребенок может войти в логово льва, но нужен очень смелый человек, чтобы отправиться спасать его оттуда.

– Спасибо, – произнесла она, – но я вовсе не смелая, и теперь мне ужасно стыдно, что я так бездумно задела ваши чувства. Я постараюсь и снова возьму себя в руки, и мы оба будем надеяться на лучшее. Я помогу вам всем, чем смогу, если вы скажете мне, что именно делать.

– Прежде всего, – ответил он, – необходимо понять, насколько серьезны повреждения, а затем понять, как их можно исправить.

Два дня Смит-Олдвик трудился над поврежденным самолетом – трудился, невзирая на тот факт, что с первого взгляда понял всю безнадежность затеи. И наконец он сказал ей об этом.

– Я знаю, – сказала она, – но, мне кажется, я чувствовала в большой степени то же, что и вы: какими бы тщетными ни были наши старания здесь, они бесконечно не так фатальны, как попытка вернуться в джунгли, откуда мы только что выбрались, или двинуться вперед на побережье. Вы знаете и я знаю, что мы не сможем добраться до железной дороги на Танга пешком. Нам суждено умереть от жажды и голода раньше, чем мы преодолеем хотя бы половину расстояния, а если вернемся в джунгли, даже если нам удастся добраться до них, и там наша судьба предрешена, пусть и по иным причинам.

– В таком случае будем сидеть здесь и ждать смерти, раз уж нет смысла растрачивать энергию на бесполезные, как мы знаем, попытки к спасению? – уточнил он.

– Нет, – возразила она, – я ни за что не сдамся вот так запросто. Я хотела сказать, что нет смысла пытаться попасть в те места, где, как нам известно, недостаточно пищи и воды, но в таком случае мы должны попробовать какое-нибудь новое направление. Где-то же в этих диких землях должна быть вода, и если так, то наилучший способ найти ее – двигаться по этому ущелью туда, где почва понижается. Еды и воды у нас хватит на пару дней, если расходовать с умом, а за это время мы, может быть, найдем ручей или, может быть, доберемся до богатых дичью мест, которые, насколько я понимаю, находятся на юге. Когда Усанга вел меня с побережья в земли вамабо, он старался двигаться в южном направлении, и там постоянно попадались источники воды и многочисленная дичь. И только когда мы уже приближались к месту назначения, стали появляться хищники. Так что есть надежда, если нам удастся добраться до богатых южных земель, продолжить путь дальше на побережье.

Мужчина в сомнении покачал головой.

– Можно попытаться, – признал он. – Лично мне не особенно хочется сидеть здесь в ожидании смерти.

Смит-Олдвик прислонился к своему воздушному судну, понуро уставившись в землю у себя под ногами. Девушка глядела на юг, в ту сторону, куда, понижаясь, уходило ущелье, туда, где был их слабенький шанс на выживание. Внезапно она коснулась его руки.

– Смотрите, – прошептала она.

Он быстро поднял глаза и, проследив за ее взглядом, увидел массивную голову крупного льва, который следил за ними из-за выступа скалы на первом же повороте ущелья.

– Тьфу ты! – вырвалось у него. – Эти мерзавцы повсюду!

– А ведь они не уходят далеко от воды, – с надеждой проговорила девушка.

– Да, вроде бы, – отозвался он, – лев не отличается особенной выносливостью.

– Значит, он вестник надежды, – воскликнула она.

Летчик засмеялся.

– Миленький маленький вестник надежды! – сказал он. – Просто первая ласточка, возвещающая приход весны!

Девушка бросила на него быстрый взгляд.

– Не глупите, и мне плевать, что вы смеетесь. Он наполняет меня надеждой.

– Это, по-видимому, взаимно, – ответил Смит-Олдвик. – Мы, несомненно, тоже наполняем его надеждой.

Лев, очевидно, остался доволен, убедившись в природе этих существ, которых видел перед собой, и медленно двинулся в их сторону.

– Быстрее, – сказал лейтенант, – давайте на борт. – И он помог девушке забраться на нижнее крыло.

– Разве он сможет достать нас здесь? – удивилась она.

– Думаю, сможет, – подтвердил лейтенант.

– А вы умеете подбодрить, – заметила она.

– И в мыслях не имел. – Он вынул пистолет.

– Ради всего святого, – воскликнула она, – только не стреляйте в него из этой штуковины. Вы можете поранить его.

– Я и не собирался стрелять в него, но, может быть, удастся его отпугнуть, если он попытается забраться к нам. Разве вы не видели, как работают со львами укротители? У укротителя при себе нелепый маленький пугач, заряженный холостыми патронами. С его помощью и еще с помощью кухонной табуретки он подчиняет себе самых свирепых зверей.

– Но ведь у вас нет табуретки, – напомнила она.

– Нет, – согласился он. – Правительство вечно делает все спустя рукава. Я всегда считал, что самолеты необходимо оснащать кухонными табуретками.

Берта Кирхер рассмеялась так непринужденно и почти без истерических ноток, как будто бы они дружески болтали за пятичасовым чаем.

Нума-лев неумолимо приближался к ним, в его движениях угадывалось скорее любопытство, чем воинственный настрой. Недалеко от бока самолета он остановился и так и стоял, глядя на них снизу вверх.

– Шикарный, правда? – не удержался англичанин.

– Никогда не видела зверя красивее, – согласилась она, – да еще и такого темного. Ведь он же почти черный.

Звук их голосов, кажется, не понравился повелителю джунглей, потому он внезапно сморщил громадную морду, обнажая клыки под задравшимися губами, и издал гневное рычание. Почти сразу же он напружинился для прыжка, и Смит-Олдвик немедленно разрядил свой пистолет в землю перед лапами льва. Из-за грохота выстрела Нума, похоже, лишь сильнее разъярился и с жутким ревом ринулся на автора этого нового раздражающего шума, оскорбившего его слух.

В тот же миг лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик ловко выпрыгнул из кабины по другую сторону самолета, крикнув девушке, чтобы она последовала его примеру. Девушка же, поняв всю бессмысленность возвращения на землю, выбрала второй из остававшихся вариантов и забралась на верхнее крыло биплана.

Нума, непривычный к особенностям конструкции воздушного судна и забравшийся в кабину на место пилота, посмотрел, как девушка удаляется из пределов его досягаемости, поначалу не выказывая намерений помешать ей. Когда он завладел самолетом, гнев, кажется, внезапно покинул его, и он не сделал ни единого движения в сторону Смита-Олдвика. Девушка, оценив относительную безопасность своего положения, перебралась на самый край крыла и крикнула лейтенанту, чтобы он попытался залезть на верхнее крыло с другой стороны.

Именно эта сцена и открылась Тарзану из племени обезьян, когда он вышел к самолету из-за поворота ущелья после того, как услышал пистолетный выстрел, привлекший его внимание. Девушка так внимательно наблюдала за стараниями англичанина добраться до безопасного места, а последний был точно так же поглощен своими попытками сделать это, что ни один из них не заметил поначалу беззвучно приблизившегося человека-обезьяну.

Это Нума первым заметил новоприбывшего. Лев мгновенно выказал свое неудовольствие, обратив в его сторону оскаленною морду и издав несколько предостерегающих рыков. Его поведение переключило внимание людей, забравшихся на верхние крылья самолета, на нового человека, и у девушки вырвалось сдавленное «Слава Богу!», хотя она с трудом верила собственным глазам, сообщавшим, что это действительно тот самый дикарь, который появляется столь чудесным образом, когда особенно нужен, и чье присутствие неизменно гарантирует ей безопасность.

И почти сразу же оба оцепенели от ужаса, когда увидели, как Нума выпрыгнул из кабины и кинулся к Тарзану. Человек-обезьяна, державший наготове свое увесистое копье, намеренно выдвинулся навстречу хищнику, в котором узнал того самого льва из ловчей ямы, вырытой вамабо. Он понял по поведению Нумы то, чего не поняли ни Берта Кирхер, ни Смит-Олдвик, – лев здесь больше из любопытства, чем с недобрыми намерениями, и ему стало интересно, есть ли в этой грандиозной голове хотя бы подобие благодарности Тарзану за ту доброту, какую он проявил к нему.

У Тарзана не было сомнений, что Нума узнал его, ведь он прекрасно знал своих соседей по джунглям, и пусть они зачастую быстрее человека забывают одни переживания, другие сохраняются в их памяти на долгие годы. Отчетливый след запаха может остаться в памяти зверя навсегда, если тот ощутил его в каких-то необычных обстоятельствах, и потому Тарзан был уверен, что нос Нумы уже напомнил ему все подробности их короткого знакомства.

Любовь заключать пари в крови у англосаксов, и сейчас не столько Тарзан из племени обезьян, сколько Джон Клейтон, лорд Грейсток, с улыбкой делал ставку на то, как далеко простирается благодарность Нумы.

Смит-Олдвик и девушка видели, как эти двое сближаются. Англичанин негромко сыпал проклятиями себе под нос, нервно поглаживая жалкое оружие на бедре. Девушка же с застывшим взглядом обхватила лицо ладонями и подалась вперед в пронизанной ужасом тишине. Хотя она безоговорочно верила в выдающиеся способности этого богоподобного создания, которое осмеливается столь беззастенчиво бросать вызов царю зверей, она не питала иллюзий по поводу того, что должно произойти, когда они сойдутся. Она видела, как Тарзан сражался с Шитой-леопардом, и еще тогда поняла: как бы ни был силен этот человек, только проворство, хитрость и счастливый случай помогали ему держаться наравне с диким противником, причем из трех этих факторов решающим было везение.

Она видела, как человек и лев одновременно остановились, разделенные каким-то ярдом пространства. Она видела, как хвост зверя ходит из стороны в сторону, и слышала утробное ворчанье, рвавшееся из глотки хищника, вот только она не смогла верно истолковать ни движения хлещущего хвоста, ни тон ворчанья.

Для нее это были лишь проявления звериной ярости, тогда как для Тарзана из племени обезьян все это было в высшей степени умиротворяющим и успокаивающим. А потом она увидела, как Нума снова шагнул вперед и его нос уткнулся в обнаженное бедро человека, и тут она зажмурилась и закрыла лицо руками. Целую, как ей показалось, вечность она ждала жуткого рева битвы, который, как она знала, обязательно последует, но услышала только облегченный выдох Смита-Олдвика и его почти истерическое: «Боже мой! Не может быть!»

Она открыла глаза и увидела, как громадный лев трется косматой головой о бедро человека, а свободная рука Тарзана утопает в черной гриве, пока он почесывает Нуму-льва за черным ухом.

Странная дружба часто завязывается между животными разных видов, но реже всего – между человеком и диким хищником, потому что в первом живет врожденный страх перед крупными кошками. И все-таки, судя по всему, дружба, вот так внезапно возникшая между диким львом и диким человеком, вовсе не была чем-то немыслимым.

Когда Тарзан пошел к самолету, Нума двинулся за ним следом, и когда Тарзан остановился и поднял голову, глядя на людей, Нума тоже остановился.

– Я уже и не надеялся разыскать вас, – произнес человек-обезьяна, – и, судя по всему, я нашел вас как раз вовремя.

– Но откуда вы узнали, что мы в беде? – удивился английский офицер.

– Я видел, как падал самолет, – пояснил Тарзан. – Я смотрел вам вслед с дерева на краю луга, когда вы понеслись вниз. Мне было никак не пройти по вашим следам, лишь выдерживать общее направление, но мне показалось, вы планировали довольно долго на юг, после того как вас скрыли холмы. Хотя я искал вас гораздо севернее. И я уже собирался повернуть назад, когда услышал пистолетный выстрел. Что, самолет не подлежит ремонту?

– Да, – подтвердил Смит-Олдвик, – безнадежная затея.

– В таком случае какие у вас планы? Что хотите делать дальше? – Тарзан адресовал вопрос девушке.

– Мы хотим добраться до побережья, – сказала она, – только теперь это кажется невозможным.

– Я бы и сам так подумал еще недавно, – отозвался человек-обезьяна, – однако, если Нума здесь, где-то на вполне преодолимом расстоянии должна быть вода. Я натолкнулся на этого льва два дня назад в землях вамабо. Освободил его из устроенной ими ловушки. Чтобы оказаться здесь, он должен был пройти каким-то путем, которого я не знаю, по крайней мере, я не пересекал звериных троп и не почуял ни одного зверя после того, как перевалил через холмы на границе с зелеными джунглями. С какой стороны он к вам подошел?

– Он появился с юга, – ответила девушка. – Мы тоже подумали, что в той стороне должна найтись вода.

– В таком случае выясним это, – предложил Тарзан.

– А как же лев? – спросил Смит-Олдвик.

– Сейчас выясним и это тоже, – отозвался человек-обезьяна, – но только в том случае, если вы спуститесь с вашего насеста.

Офицер пожал плечами. Девушка посмотрела на него, чтобы понять, как он воспринял предложение Тарзана. Англичанин внезапно сильно побледнел, но на его губах играла улыбка, когда он без лишних слов соскользнул с края крыла и остановился за спиной Тарзана.

Берта Кирхер поняла, что англичанин боится, но она не стала бы его за это винить, и еще она поняла, какую удивительную храбрость он выказал сейчас, оказавшись лицом к лицу с опасностью, бывшей для него весьма реальной.

Нума стоял рядом с Тарзаном, вскинув голову и сверкая глазами на молодого англичанина, один раз он зарычал и поднял глаза на человека-обезьяну. Тарзан снова опустил руку на львиную гриву и заговорил с ним на языке больших обезьян. Для девушки и Смита-Олдвика эти гортанные, ворчащие звуки, рвущиеся из человеческого горла, казались какими-то поистине сверхъестественными, но, понял их Нума или нет, похоже, они возымели нужный эффект, потому что сам он ворчать перестал, а когда Тарзан подошел к Смиту-Олдвику, Нума пошел вместе с ним, никак не угрожая офицеру.

– Что вы ему сказали? – спросила девушка.

Тарзан улыбнулся.

– Я сказал ему, – ответил он, – что я Тарзан из племени обезьян, могучий охотник, убийца зверей, повелитель джунглей, а вы мои друзья. Не уверен, что все остальные звери понимают язык мангани. Я знаю, что Ману, маленькая обезьянка, разговаривает почти на таком же языке, и я уверен, что Тантор-слон понимает все, о чем я ему говорю. Мы в джунглях большие хвастуны. Своей речью, манерой держаться, каждой мелкой особенностью своего поведения мы должны производить впечатление на других, доказывая свою физическую силу и неукротимость. Вот потому мы и рычим на врагов. Мы предупреждаем, чтобы остерегались, а не то мы набросимся и разорвем их в клочья. Может быть, Нума и не понял тех слов, какие я произнес, но, я уверен, мои интонации и мое поведение донесли до него то, что я хотел донести. Теперь вы можете спуститься и познакомиться с ним.

Берте Кирхер потребовалось собрать в кулак всю свою смелость, чтобы сойти на землю, где до нее могли дотянуться когти и клыки неприрученного лесного зверя, однако же она справилась. Но и Нума всего лишь оскалился и немного порычал, когда она подошла к человеку-обезьяне поближе.

– Мне кажется, он ничем вам не угрожает, пока я рядом, – заметил человек-обезьяна. – Самое лучшее – просто не обращать на него внимания. Не пытайтесь с ним заигрывать, но ни в коем случае не выказывайте страха, а еще по возможности следите, чтобы я постоянно оставался между вами и львом. Он уже скоро уйдет, я уверен, и, скорее всего, мы больше его не увидим.

По предложению Тарзана Смит-Олдвик забрал из самолета оставшуюся воду и еду, разделил ношу между всеми, и они двинулись на юг. Нума за ними не последовал, он остался стоять у самолета, глядя вслед, пока они наконец не скрылись из виду за поворотом ущелья.

Тарзан пошел по следам Нумы, намереваясь следовать на юг, уверенный, что так они доберутся до воды. В песке на дне ущелья следы виднелись отчетливо, и по ним было легко идти. Поначалу были видны только свежие следы Нумы, но позже днем человек-обезьяна обнаружил застарелые отпечатки лап других львов, а перед самыми сумерками он внезапно остановился, явно удивленный чем-то. Двое его спутников вопросительно поглядели на него, и, отвечая на их невысказанные вопросы, он указал на землю прямо перед собой.

– Взгляните на это, – воскликнул он.

Поначалу ни Смит-Олдвик, ни девушка не видели ничего, кроме путаницы наслоившихся друг на друга отпечатков мягких лап, но уже скоро девушка поняла, что заметил Тарзан, и изумленно вскрикнула.

– Отпечатки человеческих ног! – воскликнула она.

Тарзан кивнул.

– Только без пальцев, – заметила девушка.

– На ногах были мягкие сандалии, – пояснил Тарзан.

– Значит, где-то поблизости должна быть деревня туземцев, – предположил Смит-Олдвик.

– Да, – отозвался человек-обезьяна, – только те туземцы, каких мы можем надеяться отыскать здесь, в этой части Африки, ходят без обуви, за исключением нескольких дезертиров Усанги, сбежавших из колониальной немецкой армии в армейских немецких сапогах. Не знаю, заметили ли вы, но для меня совершенно очевидно, что стопа, бывшая внутри сандалии, оставившей эти отпечатки, не принадлежала негру. Если вы присмотритесь, то увидите, что пятка и подушечка стопы отлично пропечатались даже через подметку сандалии. По следу чернокожего было бы видно, что вес приходится больше на середину стопы.

– Значит, вы считаете, следы оставил белый человек?

– Похоже на то, – ответил Тарзан и вдруг, к изумлению и девушки, и Смита-Олдвика, упал на четвереньки и обнюхал следы – снова зверь, который пользуется чувствами и знаниями зверя.

На площади в несколько квадратных ярдов его чуткие ноздри искали такие же следы. Наконец он поднялся на ноги.

– Это не следы гомангани, – объявил он, – но они не вполне похожи и на отпечатки белых людей. Их было трое, прошедших этим путем. Это люди, но вот какой расы, я понятия не имею.

Никаких заметных перемен в очертаниях их ущелья не наблюдалось, если не считать того, что дно его постоянно понижалось, и пока они шли, то спускались все ниже, а скалистые неприступные стены возносились над ними все выше. В разных местах и на разной высоте в стенах утесов встречались природные пещеры, очевидно проделанные водой в какие-то давно забытые эпохи. Неподалеку от них, на уровне дна, как раз нашлась такая пещера – каверна с арочным сводом и с белым песчаным полом. Тарзан указал на нее рукой.

– Лежбище на ночь устроим здесь, – сказал Тарзан, а затем на его губах заиграла одна из редких, медленных улыбок. – Разобьем здесь лагерь.

Когда они съели свой жалкий ужин, Тарзан предложил девушке пойти в пещеру.

– Вы будете спать внутри, – сказал он. – А мы с лейтенантом устроимся на входе.