Нума-лев проголодался. Он выбрался из пустынных земель на востоке в изобильные джунгли, но, хотя он был молод и силен, осторожные травоядные благополучно ускользали от его могучих когтей каждый раз, когда он уже был уверен, что добыл мясо.

Лев Нума был голоден и сильно раздражен. Он не ел два дня и теперь вышел на охоту в самом мрачном расположении духа. Больше Нума не рычал во всеуслышание, бросая вызов миру, наоборот, он двигался молча и неумолимо, ступая мягко, чтобы ни одна веточка не хрустнула, выдавая его присутствие той добыче с чуткими ушами, которую он искал.

Нума уловил совсем свежий запах Бары-оленя на хорошо натоптанной звериной тропе, по которой он шагал. Бара прошел здесь меньше часа назад, время можно было исчислять минутами, и потому могучий лев сделался осторожным вдвойне, скрытно подкрадываясь по следу добычи.

Легкий ветерок, гулявший по коридорам джунглей, донес до ноздрей изголодавшегося хищника сильный запах оленя, разжигая его и без того разыгравшийся аппетит до ощущения гложущей боли. Однако Нума не позволил себе поддаться желаниям и броситься раньше времени, потому что совсем недавно он из-за своей поспешности остался без сочного мяса Пакко-зебры. Совсем немного ускорив шаг, он следовал поворотам извилистой тропы, пока вдруг не увидел в том месте, где тропа огибала дерево с громадным стволом, молодого самца оленя, неторопливо вышагивавшего впереди.

Нума опытным взглядом прикинул расстояние, и два зловещих желтых огонька загорелись на его оскалившейся морде. Теперь он мог позволить себе зарычать – на этот раз он был уверен. Один нагоняющий ужас рык обязательно парализует несчастную жертву на несколько мгновений, и в тот же миг последует бросок, стремительный, как вспышка молнии, после чего Нума-лев насытится. Гибкий хвост, кисточка на конце которого ходила из стороны в сторону, внезапно встал торчком. Это был сигнал к атаке, и голосовые связки были готовы издать громогласный рев, когда внезапно, словно гром среди ясного неба, на тропу между Нумой и оленем выпрыгнул Шита-леопард.

Шита сделал глупейший выпад, потому что, услышав треск, с каким его пятнистое тело прорывалось сквозь заросли, обрамлявшие тропу, Бара лишь бросил за спину испуганный взгляд и был таков.

Жуткий рев, который должен был обездвижить оленя, вырвался из глубокой глотки громадного кота – разгневанный рев на Шиту, смешавшего планы льва и лишившего его добычи, и атака, нацеленная на Бару, была перенесена на леопарда; однако и здесь Нума был обречен на разочарование, потому что при первых же нотах пугающего рева Шита, решивший, что береженого бог бережет, вскочил на ближайшее дерево.

Спустя полчаса уже до крайности разгневанный Нума неожиданно почуял запах человека. До сих пор повелитель джунглей брезговал невкусной плотью презренного человека. Подобное мясо годится только для старых, беззубых и немощных, неспособных больше поймать добычу из числа быстроногих травоядных. Бара-олень, Хорта-кабан и самый вкусный и самый осторожный, Пакко-зебра, – они для молодых, сильных и проворных, вот только Нума был голоден – таким голодным он не был еще никогда за пять коротких лет своей жизни.

Что с того, что он молодой, сильный, хитроумный и свирепый зверь? Перед лицом голода, великого уравнителя, он был все равно что старый, беззубый и немощный. Его брюхо громко бурчало от болезненных судорог, из пасти стекала слюна от желания впиться в плоть. Зебра, олень или человек, да какая разница, если это теплая плоть, алая от горячих жизненных соков? Даже Данго-гиена, пожиратель отбросов, показался бы Нуме лакомым кусочком.

Большой лев знал привычки и слабости человека, хотя никогда прежде не охотился на него ради пропитания. Он знал, что презренные гомангани самые медлительные, самые глупые и беззащитные из существ. Ни знания леса, ни хитроумия, ни скрытности не требуется, когда охотишься на человека, да Нума и не пожелал таиться и двигаться тихо.

Его негодование почти сравнялось по силе с голодом, и потому теперь, когда его чувствительный нос подтвердил, что человек прошел здесь совсем недавно, он опустил голову, громогласно зарычал и быстрым шагом, не заботясь о шуме, который производит, ринулся по следу своей потенциальной добычи.

Величественный и ужасный, царственно безразличный к окружающей действительности, царь зверей вышагивал по натоптанной тропе. Природная осторожность, врожденная у всех обитателей джунглей, покинула его. Да чего ему, повелителю джунглей, бояться, и нужны ли предосторожности, когда охотишься всего-навсего на человека? И потому он не заметил и не почуял того, что мог бы обнаружить более осторожный Нума, пока, под треск веток и шорох обвалившейся земли, не провалился в хитроумно подготовленную яму, которую оборотистые вамабо выкопали как раз для этой цели посреди звериной тропы.

Тарзан из племени обезьян стоял посреди луга, глядя, как самолет съеживается до размеров игрушки на восточном горизонте. Он выдохнул с облегчением, когда увидел, как тот успешно набирает высоту с британским летчиком и фройляйн Бертой Кирхер на борту. Несколько недель его угнетало чувство ответственности за их благополучие в диких зарослях, где совершенная беспомощность европейцев делала их легкой добычей диких хищников или жестоких вамабо. Тарзан из племени обезьян любил ничем не ограниченную свободу, и теперь, когда эти двое перестали связывать ему руки, он ощутил, что может продолжать свой путь к западному побережью и давно позаброшенному домику покойного отца.

И все же, пока он стоял, наблюдая за крошечной точкой на востоке, еще один вздох вырвался из широченной груди, и то был вовсе не вздох облегчения, а, скорее, иного чувства, которое Тарзан не чаял испытать снова и в котором ему очень не хотелось признаваться сейчас даже себе самому. Ведь невозможно, чтобы он, выросший в джунглях, навеки отрекшийся от общества людей ради возвращения к своим обожаемым зверям из дикого леса, ощутил вдруг нечто схожее с сожалением из-за отлета этих двоих или хотя бы тень одиночества теперь, когда их не было рядом. Лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик Тарзану понравился, но вот женщину, которую он знал как немецкую шпионку, он ненавидел, хотя так и не нашел в себе силы убить ее, как поклялся убивать всех пруссаков. Он списывал эту слабость на тот факт, что она женщина, хотя его сильно беспокоило очевидное противоречие: несмотря на ненависть к ней, он то и дело защищал ее от грозивших опасностей.

Раздраженно мотнув головой, он внезапно повернулся к западному горизонту, словно, стоя спиной к быстро удалявшемуся самолету, он мог выбросить из памяти все мысли о его пассажирах. Дойдя до кромки луга, он остановился; прямо перед ним возвышалось огромное дерево, и он, словно поддавшись внезапному порыву, которому был не в силах противиться, запрыгнул на него и с обезьяньей живостью, раскачиваясь на руках, поднялся на самые высокие ветки, способные вынести его вес. И там, легко удерживая равновесие на раскачивающейся древесной конечности, он всмотрелся в восточный горизонт, выискивая крошечную точку, которая была британским самолетом, уносившим от него последних представителей его расы и вида, каких ему вряд ли доведется увидеть снова.

Наконец его зоркие глаза высмотрели воздушное судно на востоке, набравшее ощутимую высоту. Несколько секунд он наблюдал, как оно размеренно удаляется на восток, когда, к своему ужасу, вдруг заметил, как точка внезапно ухнула вниз. Падение показалось наблюдателю бесконечным, и он понял, на какой огромной высоте находился самолет, когда оно началось. Перед тем как скрыться из виду, самолет вроде бы перестал снижаться, но он все равно двигался под острым углом к земле, когда в итоге все же исчез за далекими холмами.

Примерно с полминуты человек-обезьяна стоял, мысленно отмечая особенности местности вдалеке, куда, возможно, упал самолет, потому что, как только он понял, что эти люди снова в беде, врожденное чувство долга по отношению к своим в очередной раз вынудило его отложить собственные планы и отправиться спасать их.

Человек-обезьяна опасался, оценив местоположение машины, что она упала в том бесплодном краю почти непреодолимых каньонов за пределами зеленой низины, ограниченной холмами на востоке от него. Он сам пересек эту запекшуюся от жара, пустынную вотчину смерти и знал из собственного опыта, когда кое-как спасся от гибели, едва не сделавшись жертвой ее безграничной жестокости, что любой человек послабее не может даже надеяться благополучно выбраться оттуда в какое-нибудь безопасное место, если окажется далеко от границы. Он живо припомнил выбеленные кости давно погибшего воина на дне отвесного ущелья, оказавшегося для него смертельной ловушкой. Он помнил и шлем из кованой меди, и изъеденную ржавчиной сталь нагрудника, и длинный прямой меч в ножнах, и старинную аркебузу – безмолвные доказательства физической мощи и воинственного духа того, кто каким-то образом победил, столь скверно одетый и жалко вооруженный, добравшись до сердца дикой древней Африки; и он мысленно видел, как хрупкий молодой англичанин и хрупкая девушка попадают в ту же роковую ловушку, из которой не сумел выбраться даже тот великан прежних времен, и лежат там раненые, с переломанными костями, если вовсе не мертвые.

Здравый смысл подсказывал ему, что последняя вероятность, очень может быть, свершившийся факт, и все же оставался шанс, что они сумели приземлиться без фатальных ранений, и из-за этого призрачного шанса он пустился в изнурительное, как он знал, путешествие, полное многочисленных испытаний и невыразимых опасностей, чтобы попытаться спасти их, если они все еще живы.

Он преодолел, наверное, милю, когда его чуткие уши уловили быстрое движение на звериной тропе впереди. Звук, усиливаясь по громкости, сообщал о том, что его источник движется по направлению к Тарзану, и движется быстро. Уже скоро все его искушенные чувства подтвердили, что это топот копыт Бары-оленя, который быстро бежит. В характере Тарзана тесно переплетались черты человека и зверя. Долгий опыт научил его, что лучше всего сражается и быстрее всех передвигается тот, кто питается лучше, и потому, за немногими исключениями, Тарзан мог отложить самое неотложное дело, чтобы извлечь преимущества из возможности убить добычу и съесть. Вероятно, это была преобладающая звериная черта в нем. Превращение из английского джентльмена, побуждаемого самыми человеколюбивыми мотивами, в дикого зверя, затаившегося в засаде в густых кустах и готового броситься на приближавшуюся жертву, произошло мгновенно.

И потому, когда Бара, избежавший когтей Нумы и Шиты, появился, испуг и поспешность не позволили ему ощутить, что очередной, столь же ужасный враг затаился в засаде. Олень поравнялся с человеком-обезьяной, светло-коричневое тело метнулось из густой зелени кустов, сильные руки стиснули гладкую шею молодого самца, и мощные зубы сомкнулись на нежной плоти. Они вместе покатились по тропе, и мигом позже человек-обезьяна поднялся и, поставив одну ногу на тушу добычи, возвысил голос в победном крике самца обезьяны.

Словно ответ на его вызов, до ушей человека-обезьяны донесся громогласный львиный рев, страшный рассерженный рев, в котором Тарзану почудились нотки недоумения и страха. В груди диких тварей из джунглей, как и в груди их более просвещенных братьев и сестер из человеческой расы, живет хорошо развитое чувство любопытства. И Тарзан был не без этого грешка. Странная нотка в голосе заклятого врага возбудила желание разузнать причину, и потому, забросив тушу Бары-оленя на плечо, человек-обезьяна поднялся на нижний ярус леса и быстро двинулся в ту сторону, откуда донесся звук, что оказалось ему по пути.

По мере того как сокращалось расстояние, звуки делались громче, и это означало, что он приближается к очень злому льву, и спустя миг с ветвей лесного великана, нависающего над широкой звериной тропой, утоптанной бесчисленными тысячами копыт и мягких подушечек лап и за бесчисленные века превращенной в глубокую колею, он увидел внизу львиную яму, вырытую вамабо, а в ней – прыгающего льва, тщетно рвущегося на волю, такого льва, какого даже Тарзан из племени обезьян не видывал ни разу в жизни. Могучий зверь сверкал глазами на человека-обезьяну – крупный, сильный и молодой, с громадной черной гривой и такой темной шкурой, какой Тарзану не доводилось видеть никогда, казавшейся в глубине ямы почти черной, – черный лев!

Тарзан, собиравшийся уже поглумиться над плененным врагом и осыпать его оскорблениями, неожиданно принялся откровенно восхищаться этим красивым и величественным зверем. Что за удивительное создание! По сравнению с ним обычный лесной лев просто ничтожество! Вот такого действительно стоит величать царем зверей. С первого же взгляда на громадного кота человек-обезьяна понял, что в том первом рыке вовсе не было ноток страха, изумление – несомненно, однако эти голосовые связки в могучей глотке никогда не озвучивали страх.

Вместе с все нарастающим восхищением промелькнула и жалость из-за плачевного положения этого огромного зверя, который оказался совершенно беспомощным и бесполезным из-за коварных гомангани. Хотя этот зверь был его врагом, он был в меньшей степени врагом для человека-обезьяны, чем те чернокожие, которые пленили его, ведь, хотя у Тарзана из племени обезьян имелось множество надежных и верных друзей среди некоторых африканских племен, встречались и другие туземцы, с низменными характерами и зверскими привычками, на которых он взирал с откровенным презрением, именно из таких были людоеды вождя Нумабо. Какое-то мгновение Нума-лев свирепо сверкал глазами на обнаженное существо, похожее на человека, которое остановилось на ветке дерева над ним. Желто-зеленые глаза пристально глядели в ясные глаза человека-обезьяны, а затем чуткие ноздри уловили запах свежей плоти Бары, и взгляд устремился на тушу, переброшенную через загорелое плечо, и тогда из недр звериной глотки раздалось негромкое хныканье.

Тарзан из племени обезьян улыбнулся. Совершенно отчетливо, как если бы говорил по-человечески, лев дал ему понять: «Я голоден, даже больше, чем голоден. Я умираю с голоду». Человек-обезьяна посмотрел сверху вниз на льва в яме и улыбнулся медленной, слегка насмешливой улыбкой, а затем он снял тушу с плеча и перекинул через ветку перед собой, вынул длинный нож, когда-то принадлежавший его отцу, и ловко отрезал заднюю четвертину, после чего, вытерев клинок о гладкую шкуру Бары, убрал его обратно в ножны. Нума, истекая слюной, глядел вверх на такое соблазнительное мясо и снова хныкал. Человек-обезьяна медленно улыбнулся ему и, подняв четверть туши крепкими загорелыми руками, впился зубами в нежную, сочную плоть.

И в третий раз Нума-лев издал то негромкое умоляющее хныканье, после чего Тарзан из племени обезьян, разочарованно и недовольно мотнув головой, взял оставшуюся часть туши Бары-оленя и швырнул голодающему внизу.

– Старая баба, – пробурчал человек-обезьяна. – Тарзан превратился в старую слабую бабу. Еще немного, и он станет проливать слезы из-за того, что убил Бару-оленя. Он не в силах видеть, как Нума, его враг, умирает от голода, потому что сердце Тарзана размякло после общения со слабыми и мягкотелыми существами из цивилизации. – Однако сам при этом улыбался. Он нисколько не сожалел, что поддался порыву души.

Пока Тарзан отрывал куски мяса от той части добычи, которую оставил себе, глаза его во всех подробностях изучали картину внизу. Он отметил, с какой жадностью Нума пожирает мясо, отметил с возрастающим восхищением, насколько прекрасен зверь и насколько хитроумна конструкция ямы. Обычная львиная яма, с какими был знаком Тарзан, на дне обычно утыкана кольями, заостренные концы которых пронзают несчастное животное, но эта яма была устроена иначе. Здесь короткие колышки были воткнуты на расстоянии фута друг от друга по периметру стен наверху, а их заостренные концы направлены вниз, и потому лев упал в ловушку без всяких повреждений, зато выскочить обратно не мог, потому что каждый раз наталкивался головой на какой-нибудь из острых кольев над ним.

В таком случае совершенно ясно, что вамабо собирались поймать льва живьем. Поскольку у этого племени не было никаких связей с белыми людьми, насколько знал Тарзан, они наверняка захотели замучить зверя до смерти, чтобы сполна насладиться его предсмертной болью.

Пока Тарзан кормил льва, его осенило, что в этом нет смысла, если после он оставит зверя на милость чернокожих, а потом его снова осенило, что он получит куда больше удовольствия, помешав планам чернокожих, чем бросив Нуму на произвол судьбы. Только как бы его освободить? Если вынуть два колышка, то места хватит, чтобы лев выпрыгнул из ямы, которая не особенно глубока. Однако какие у Тарзана гарантии, что Нума не выпрыгнет сразу, как только откроется проход, и раньше, чем человек-обезьяна успеет укрыться на спасительном дереве? Хотя Тарзан не испытывал передо львом такого страха, какой мы с вами испытали бы при схожих обстоятельствах, он никогда не забывал об осторожности, необходимой всем обитателям дикого леса, если они хотят уцелеть. Если бы возникла такая необходимость, Тарзан смог бы сойтись с Нумой в поединке, хотя он был не настолько самонадеянным, чтобы думать, будто сможет победить взрослого льва в смертельной битве, разве только по счастливой случайности или хитростью, воспользовавшись силой превосходящего человеческого разума. Он счел бы предосудительным попусту рисковать жизнью, точно так же, как и бежать от опасности, когда надо сражаться; однако же, когда Тарзан принимал решение действовать, он обычно находил и способ.

Теперь он твердо вознамерился освободить Нуму, а приняв решение, он обязательно исполнит его, даже если это будет сопряжено с немалым риском для него лично. Он знал, что лев какое-то время будет занят едой, а еще знал, что, если помешать ему во время еды, он разозлится вдвойне. В общем, действовать Тарзану придется с осторожностью.

Спустившись на землю сбоку от ямы, он внимательно осмотрел колья и во время этого осмотра весьма удивился, заметив, что Нума не выказывает гнева при его приближении. Он лишь разок вопросительно взглянул в сторону человека-обезьяны, после чего снова сосредоточился на плоти Бары. Тарзан попробовал колья на прочность, навалившись всем своим весом. Затем потянул, напрягая все мышцы сильных рук, и тут же понял, что, расшатывая колья вот так, сможет ослабить их, но затем ему в голову пришел новый план, и он принялся ножом выковыривать почву чуть выше одного из забитых кольев. Почва была мягкая, вынималась легко, и уже скоро Тарзан откопал часть одного кола, загнанного в стену ямы почти на всю длину, оставив в земле ровно столько, чтобы кол не выпал сам. Затем он сосредоточил свое внимание на соседнем коле, точно так же быстро освободив его от почвы, после чего накинул на оба кола петлю своего травяного аркана и проворно забрался на ветку дерева над ямой. Здесь он стянул петлю и, прислонившись для надежности к древесному стволу, принялся вытягивать веревку наверх. Колья медленно выползали из почвы, в которую были забиты, а вместе с тем усиливалась подозрительность Нумы, который рычал все громче.

Неужели это какое-то новое посягательство на его права и свободы? Он был сбит с толку, и, не отличаясь кротким нравом – лев есть лев, – он раздражился. Он не возражал, когда тармангани сидел на корточках на краю ямы и смотрел на него сверху, ведь разве этот тармангани не накормил его? Но теперь творилось что-то непонятное, и подозрительность дикого зверя возросла. Впрочем, понаблюдав, Нума увидел, как колья медленно развернулись кверху, стукнувшись друг о друга, а потом скрылись из виду где-то над краем ямы. Лев моментально понял, какие возможности открывает для него новое положение, и еще, вероятно, почувствовал, что это похожее на человека существо намеренно расчистило ему путь к свободе. Схватив громадными челюстями остатки Бары, Нума-лев живо выскочил из ямы, вырытой вамабо, а Тарзан из племени обезьян скрылся в джунглях где-то на востоке.

На поверхности почвы или на раскачивающихся ветвях деревьев след человека или зверя был бы для человека-обезьяны открытой книгой, но найти след воздушного судна, не оставляющего следа, было не под силу даже его обостренным чувствам. Какая польза от зрения, слуха и обоняния, когда идешь по следу того, чей путь пролегает через колышущиеся массы воздуха в тысячах футов над верхушками деревьев? В поисках упавшего самолета Тарзан мог полагаться только на свое чувство направления. Он не мог даже с точностью оценить разделявшее их расстояние, зато понимал, что с того мига, когда самолет скрылся за холмами, он мог преодолеть еще значительное количество миль под любым углом к своему изначальному курсу, прежде чем разбиться о землю. Если его пассажиры погибли или серьезно ранены, человек-обезьяна может долго бродить в непосредственной близости от них, прежде чем обнаружит.

Оставался лишь один вариант: как можно ближе подобраться к той точке, где, по его мнению, самолет столкнулся с землей, а затем двигаться кругами, постепенно их расширяя, пока не уловит отголосок запаха. Так он и сделал.

Прежде чем покинуть изобильную долину, он добыл несколько животных и прихватил с собой отборные куски мяса, выбросив ненужные тяжелые кости. Густая зелень джунглей заканчивалась у подножья подъема на западе, делаясь все менее и менее пышной по мере того, как он приближался к вершине, по другую сторону от которой встречались лишь отдельные чахлые кустики и выжженная солнцем трава, да время от времени попадались кривые живучие деревца, способные переносить тяготы почти безводного существования.

С вершины Тарзан острыми глазами оглядел бесплодную землю, раскинувшуюся перед ним. Вдалеке он различил зазубренные неровные линии, обозначавшие извилистый путь жутких ущелий, через неравные промежутки прорезавших широкое плоскогорье, – чудовищных ущелий, которые едва не забрали его жизнь в наказание за дерзкую попытку нарушить их освященное веками одиночество.

Два дня Тарзан тщетно выискивал хоть какие-то следы пропавшего самолета или его пассажиров. Он припрятал куски своей добычи в разных местах, соорудив над ними каменные пирамиды, чтобы отметить нужные точки. Он пересек первое глубокое ущелье и зашел по кругу далеко за его пределы. Время от времени он останавливался и громко кричал, прислушиваясь в ожидании ответа, но слышал только тишину – зловещее молчание, которое лишь сильнее подчеркивали его крики.

Поздно вечером второго дня он достиг второго, столь памятного ущелья, в котором покоились выбеленные кости древнего путешественника, и там, первый раз за все время, над ним закружил Ска-стервятник.

– Не в этот раз, Ска, – крикнул человек-обезьяна язвительно, – потому что на сей раз Тарзан – подлинный Тарзан. В тот раз ты подкрадывался к жалкому скелету тармангани, но даже тогда проиграл. Не трать зря время на Тарзана из племени обезьян, когда он полон сил!

Однако же Ска-стервятник кружил и зависал над ним, и человек-обезьяна, несмотря на свои хвастливые речи, ощутил дрожь нехорошего предчувствия. В голове настойчиво и ритмично билась какая-то мелодия, в которую он, не желая того, вставил два слова, повторявшиеся снова и снова в своей жуткой монотонности: «Ска знает! Ска знает!» – пока, не встряхнувшись от злости, он не поднял камень и не запустил его в гнусного пожирателя трупов.

Двинувшись вниз по почти отвесному боку каньона, Тарзан наполовину слез, наполовину соскользнул на песчаное дно. Он оказался прямо в той самой трещине в скальной породе, из которой выбирался несколько недель назад, и здесь он увидел, в точности такой, каким он оставил его, в точности такой, каким он, без сомнения, пролежал несколько веков, могучий скелет в могучем доспехе.

Пока он стоял, глядя сверху вниз на это мрачное напоминание, что другой недюжинный человек поддался жестоким силам пустыни, его внезапно отвлек звук выстрела, звук, донесшийся из недр ущелья южнее этого места и эхом отдавшийся от крутых стен узкой расщелины.