Тарзан искал Бару-оленя или Хорту-кабана, поскольку сомневался, что другие животные джунглей придутся по вкусу белой женщине, но, хотя его чуткие ноздри постоянно были начеку, он зашел довольно далеко, так и не вознагражденный хотя бы слабеньким отголоском запаха той дичи, какую искал. Подойдя поближе к реке, где он надеялся обнаружить Бару или Хорту, идущих на водопой или с водопоя, он в итоге натолкнулся на сильный запах деревни племени вамабо; всегда готовый нанести своим заклятым врагам, гомангани, нежданный визит, он свернул с пути и подошел к деревне сзади. Забравшись на дерево, нависавшее над частоколом, он поглядел вниз, на деревенскую улицу, где увидел уже знакомые ему по прежнему опыту приготовления к одному из пугающих празднеств, где pièce de résistance[6] будет человеческая плоть.

Одним из главных развлечений Тарзана были жестокие розыгрыши чернокожих. Выводя их из себя и нагоняя на них ужас, он получал гораздо больше удовольствия, чем от любых других увеселений, какие могли предложить угрюмые джунгли. Испортить чернокожим праздник и вселить страх в их сердца доставит ему подлинную радость, и потому он окинул взглядом деревню, выискивая, где же может находиться их пленник. Обзор ему заслоняла густая листва того дерева, на котором он сидел, и, чтобы увидеть все, он забрался повыше и осторожно двинулся к концу тонкой ветки.

Тарзан из племени обезьян чувствовал природу так тонко, что это граничило с чудом, но даже поразительные чувства Тарзана не были безупречными. Ветка, по которой он удалялся от ствола дерева, была не тоньше тех, что прекрасно выдерживали его вес в бесчисленных схожих случаях. Внешне она казалась крепкой и здоровой, листва на ней была густая, и откуда было знать Тарзану, что какое-то насекомое прогрызло ветку до самой сердцевины, пробурив себе ход через плотную древесину под корой.

И когда он добрался почти до конца, ветка без всякого предупреждения обломилась рядом со стволом дерева. Под ним не было других крупных ветвей, за которые он мог бы ухватиться, и, пока он падал, его ступня попала в петлю какой-то лианы, отчего он перевернулся вверх тормашками и упал на спину плашмя прямо посреди деревенской улицы.

Услышав треск ломающейся ветки и шелест ветвей, через которые проносилось падающее тело, встревоженные чернокожие кинулись к своим хижинам за оружием, и, когда самые храбрые из них высунулись наружу, они увидели неподвижное тело почти голого белого человека, лежавшего там, где упал. Расхрабрившись оттого, что он не двигается, они подошли поближе, и, когда не увидели на дереве других таких же людей, они ринулись в наступление, и дюжина воинов нависла над Тарзаном, держа копья на изготовку. Поначалу они решили, что падение убило его, но при ближайшем рассмотрении поняли, что он просто оглушен. Один из воинов уже был готов всадить копье ему в сердце, однако Нумабо, вождь, не позволил ему.

– Свяжите его, – велел он. – Сегодня вечером мы наедимся досыта.

И потому они связали Тарзану руки и ноги веревками из жил и отнесли его в хижину, где дожидался своей участи лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик. Англичанин к этому моменту тоже был связан по рукам и ногам из опасения, как бы он не сбежал в последний момент, лишив деревню праздника. Огромная толпа туземцев собралась вокруг хижины, пытаясь хоть краем глаза увидеть нового пленника, однако Нумабо удвоил охрану перед дверью, опасаясь, что кто-нибудь из его людей, охваченный диким восторгом, лишит остальных удовольствия увидеть танец смерти, который будет предшествовать убийству жертв.

Молодой англичанин слышал, как Тарзан падал с дерева на землю, как сразу после того в деревне началось волнение, и вот теперь он стоял, прислонившись спиной к стене хижины, и со смешанным чувством изумления и сострадания смотрел на товарища по несчастью, которого притащили чернокожие и сгрузили на пол. Он подумал, что никогда еще не видел столь совершенного представителя человечества, как обладатель этого неподвижного тела, и ему стало любопытно, какие печальные обстоятельства привели этого человека к пленению. Было очевидно, что новый пленник и сам такой же дикарь, как те, которые схватили его, если судить только по одежде и оружию, однако же при этом было не менее очевидно, что это человек белой расы, а судя по прекрасной форме головы и четким чертам лица, он вовсе не один из тех несчастных полубезумцев, которые зачастую скатываются к дикому образу жизни даже среди цивилизованных сообществ.

Пока он рассматривал товарища по несчастью, он заметил, что веки у того подрагивают. Затем они медленно открылись, и серые глаза бездумно поглядели по сторонам. По мере того как возвращалось сознание, в глазах засветился обычный для них интеллект, а мигом позже новый пленник с усилием перекатился на бок и поднялся, принимая сидячее положение. Он всмотрелся в англичанина, и, когда его глаза заметили стянутые лодыжки и руки, туго связанные за спиной, медленная улыбка осветила его лицо.

– Да уж, сегодня они наедятся до отвала, – заметил он.

Англичанин усмехнулся.

– Судя по тому, как они суетятся, – отозвался он, – можно подумать, что паршивцы умирают с голоду. Они хотели сожрать меня живьем, когда притащили сюда. А как вы здесь оказались?

Тарзан горестно тряхнул головой.

– Тут я сам виноват, – ответил он. – Я заслуживаю быть съеденным. Я забрался на ветку, которая не выдержала мой вес, и, когда она сломалась, вместо того чтобы приземлиться на ноги, я зацепился ногой за лиану и ударился головой. Иначе они не схватили бы меня – живым.

– И бежать никак? – спросил англичанин.

– Я сбегал от них раньше, – ответил Тарзан, – и я видел, как сбегают другие. Один человек отвязался от столба после того, как его тело пронзили дюжиной копий и огонь уже был разведен под его ногами.

Лейтенант Смит-Олдвик содрогнулся.

– Боже! – воскликнул он. – Надеюсь, мне не придется это пережить. Я не сомневаюсь, что смогу вынести все, но вот огонь… Чертовски не хотелось бы выказать слабость перед этими чертями в последний момент.

– Не переживайте, – сказал Тарзан. – Это длится недолго, и слабости вы не выкажете. Все и вполовину не так плохо, как звучит. Будет только короткая боль перед тем, как вы потеряете сознание. Я видел такое уже много раз. Этот способ умереть не хуже других. Ведь всем нам когда-то придется умереть. Так какая разница, сегодня ночью, завтра ночью или через год, ведь мы уже пожили – я пожил точно!

– Ваша философия ничем не плоха, дружище, – сказал юный лейтенант, – но не могу сказать, что она меня удовлетворяет.

Тарзан засмеялся.

– Перекатитесь-ка сюда, – сказал он, – чтобы я мог достать до ваших веревок зубами.

Англичанин сделал так, как ему предлагалось, и в следующий миг Тарзан принялся трудиться над его путами своими крепкими белыми зубами. Он чувствовал, как веревки медленно поддаются его усилиям. Еще миг, и они разорвутся, после чего англичанин сравнительно легко снимет оставшиеся с Тарзана и с себя.

И как раз в этот момент один из охранников заглянул в хижину. Он тут же понял, чем занимается новый узник, и, вскинув копье, нанес жестокий удар его древком по голове человека-обезьяны. Потом он кликнул остальных охранников, и они вместе обрушились на несчастных, немилосердно избивая их руками и ногами, после чего связали англичанина еще крепче, привязав обоих пленников в разных частях комнаты. Когда они ушли, Тарзан с несчастным видом поглядел на своего товарища.

– Пока есть жизнь, – произнес он, – есть и надежда. – Однако же он улыбнулся, озвучив эту древнюю прописную истину.

Лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик улыбнулся в ответ.

– Мне кажется, – отозвался он, – у нас заканчивается и то и другое. Должно быть, близится время ужина.

Зутаг кормился в одиночестве, подальше от остального племени Голата, человекообразной обезьяны. Зутаг (Большая Шея) был молодой самец, совсем недавно достигший возраста зрелости. Он был крупный, сильный и грозный, но в то же время его интеллект заметно превосходил интеллект его соплеменников, о чем свидетельствовал более высокий и не такой скошенный лоб. Голат уже видел в этом молодом самце возможного претендента на его царскую корону, и потому старый самец поглядывал на Зутага с завистью и неприязнью. Вероятно, по этой причине, и не только по этой, Зутаг так часто добывал пищу один, зато его безоговорочная неустрашимость позволяла ему уходить далеко, обходясь без той защиты, которую большим обезьянам обеспечивала многочисленность. Привычка к уединению помогла обрести повышенную сметливость, отчего его интеллект и способность к наблюдению постоянно развивались.

В тот день он выискивал пищу, продвигаясь на юг, и в обратный путь отправился вдоль реки, где бывал часто, потому что на реке стояла деревня гомангани, чьи странные и почти обезьяньи поступки и удивительный образ жизни возбуждали его интерес и любопытство. Как и всегда в подобных случаях, он забрался на дерево, с которого просматривалась вся деревня, и принялся наблюдать за чернокожими, занимавшимися чем-то на улице внизу.

Зутаг только-только успел устроиться поудобнее на своем дереве, как вместе со всей деревней вздрогнул от треска падения, когда Тарзан пролетел между ветвями другого лесного великана и рухнул на землю внутри частокола. Зутаг видел, как негры собрались вокруг распростертого тела, а позже утащили его в дом, и тогда он поднялся во весь рост на ветке, где до того сидел на корточках, и задрал голову к небу, чтобы криком выразить дикий протест и издать боевой клич, поскольку узнал в загорелом тармангани того странного белого самца обезьяны, который появился среди них пару ночей назад в разгар танца дум-дум, а потом с такой легкостью победил самого сильного из них, заслужив уважение и восхищение этого свирепого молодого самца.

Впрочем, свирепость Зутага уравновешивалась врожденным хитроумием и осторожностью. Прежде чем озвучить свой протест, он успел подумать, что было бы хорошо спасти этого удивительного белокожего самца от их общих врагов, гомангани, и потому он не стал никого вызывать на бой, мудро рассудив, что в тишине и секретности можно достичь гораздо большего, чем грубой силой мышц и клыков.

Поначалу он хотел пойти в деревню один и вынести оттуда тармангани, но, когда увидел, как много там воинов и несколько из них сидят прямо у входа в то логово, куда затолкали пленника, его осенило, что это дело под силу множеству, а не одному, и потому так же тихо, как пришел, он проскользнул между ветвями и направился на север.

Племя все еще слонялось по поляне, где стояла хижина, построенная Тарзаном и Бертой Кирхер. Некоторые лениво выискивали пищу на кромке леса, другие просто сидели в тени деревьев, откуда было видно поляну.

В какой-то момент девушка вышла из хижины, слезы ее уже высохли, и она с тревогой поглядывала на юг, в джунгли, где скрылся Тарзан. Время от времени она бросала подозрительный взгляд на громадных косматых человекообразных обезьян неподалеку. С какой же легкостью какой-нибудь из этих громадных зверей может войти за ограду и убить ее. Она осознала, насколько беспомощна, несмотря на оставленное ей копье, когда в тысячный раз отметила про себя массивные плечи, толстенные шеи и громадные мышцы, которые так плавно перекатываются под блестящей шерстью. Никогда еще, думала она, ей не доводилось наблюдать такого проявления грубой силы, воплощенной в этих могучих самцах. Да их огромные лапищи переломят ее бесполезное копье, как она переламывает спичку, а от самого легкого их удара она мгновенно лишится сознания и умрет.

И вот, пока она предавалась своим невеселым мыслям, на поляну внезапно спрыгнул могучий молодой самец, пришедший из леса с юга. Пока что все эти звери казались Берте Кирхер одинаковыми, хотя чуть позже она поняла, что каждый отличается от остальных индивидуальными чертами лица и телосложением, как отличаются отдельные представители человеческой расы. Но даже теперь она невольно отметила изумительную силу и живость этого крупного зверя, и, пока он приближался, она даже невольно восхитилась тем, как блестит его густая черная с проседью шерсть.

Было ясно, что новоприбывшего так и распирает от сдерживаемого волнения. По его поведению, по его походке это угадывалось издалека, и заметила это не только девушка. Потому что, увидев, как он приближается, многие обезьяны поднялись и двинулись ему навстречу, ощетинившись и ворча. Голат был среди них, он шел, напружинившись, со вставшей дыбом шерстью на загривке и вдоль спины, издавая низкое рычанье и скаля боевые клыки, ведь откуда им знать, с миром пришел Зутаг или наоборот. Старый обезьяний царь уже повидал на своем веку, как другие молодые самцы возвращались такими в один прекрасный день, внезапно решив оспорить права своего царя. Он видел, как самцы, готовые впасть в бешенство, внезапно выскакивали из джунглей, набрасываясь на соплеменников, и потому Голат решил не рисковать.

Если бы Зутаг приближался неспешно, выискивая пищу на ходу, он мог бы подойти к племени, не привлекая внимания и не вызывая подозрений, но когда кто-то несется так стремительно, явно обуреваемый каким-то необычным переживанием, то все обезьяны встречают его с опаской. Некоторое время они расхаживали вокруг него, ворча и принюхиваясь, с напряженными конечностями и вставшей дыбом шерстью, прежде чем обе стороны убедились, что никто не собирается нападать, и тогда Зутаг рассказал Голату, что он увидел среди логовищ гомангани.

Голат заворчал от негодования и отвернулся.

– Пусть белый самец сам о себе заботится, – сказал он.

– Но он же большая обезьяна, – возразил Зутаг. – Он пришел, чтобы мирно жить в племени Голата. Давайте же спасем его от гомангани.

Голат снова заворчал, продолжая удаляться.

– Зутаг пойдет один и поможет ему, – выкрикнул молодой самец, – если Голат боится гомангани.

Обезьяний царь развернулся в гневе, громко рыча и ударяя себя в грудь кулаками.

– Голат не боится, – взвизгнул он, – но он не пойдет, потому что белокожий самец не из его племени. Иди сам и возьми с собой самку тармангани, если так уж хочешь спасти белую обезьяну.

– Зутаг пойдет, – ответил молодой самец, – и он возьмет с собой самку тармангани и всех самцов Голата, если они не трусы. – И с этими словами он вопросительно оглядел остальных обезьян. – Кто пойдет с Зутагом сражаться с гомангани и вернуть домой нашего брата? – спросил он.

Восемь молодых самцов в полном расцвете сил вышли вперед, присоединяясь к Зутагу, но вот пожилые самцы, закоснелые и осторожные, убеленные сединами, замотали головами и двинулись прочь вслед за Голатом.

– Ладно, – выкрикнул Зутаг. – Нам не нужны старые самки, чтобы шли драться с гомангани, потому что эта работа для настоящих бойцов племени.

Старые самцы пропустили мимо ушей его хвастливые слова, зато та восьмерка, добровольно вызвавшаяся помогать ему, преисполнилась гордостью, и потому они стояли, тщеславно ударяя себя в грудь, скаля клыки и выкрикивая страшные угрозы, пока все джунгли не загудели от пугающих воплей.

Все это время Берта Кирхер оставалась перепуганной зрительницей, которая широко раскрытыми глазами наблюдала то, что казалось ей прологом к страшному побоищу между этими ужасными животными; когда же Зутаг и его последователи принялись выкрикивать свои чудовищные угрозы, девушка поняла, что дрожит от ужаса, потому что из всех звуков джунглей ни один не вселяет такого трепета, как боевой клич самца большой обезьяны или его же вопль, когда он торжествует победу.

Если до сих пор она просто боялась, то теперь, когда Зутаг со своими товарищами повернулся к заграждению и двинулся к ней, была почти парализована страхом. С проворством кошки Зутаг перемахнул через защитную стену и остановился перед ней. Она героически выставила свое копье, целясь ему в грудь. Он принялся что-то болтать и жестикулировать, и даже с ее скудными познаниями о привычках высших приматов она догадалась, что он не угрожает ей: он почти не показывал боевых клыков, и в целом вся его поза и жесты как будто были призваны объяснить ей суть какой-то сложной проблемы или же умолять о чем-то важном. В конце концов он явно потерял терпение, поскольку, махнув широкой лапой, выбил копье у нее из руки и, подойдя ближе, схватил ее за плечо, но не больно. Она отпрянула от ужаса, и все же какое-то неведомое чувство подсказало ей, что он пытается до нее донести: этот большой зверь ничем не угрожает ей. Зутаг громко пролопотал что-то, снова и снова указывая на джунгли на юге, и сделал шаг к заграждению, увлекая девушку за собой – он, похоже, едва не обезумел от своих попыток втолковать ей что-то. Он указал на заграждение, на нее, затем на лес, и наконец, как будто на него внезапно снизошло вдохновение, он потянулся и схватил копье, принялся тыкать в него указательным пальцем, снова указывая на юг. И внезапно девушка поняла, что все попытки большого самца объяснить ей что-то связаны с белым человеком, чьей собственностью ее считают обезьяны. Вероятно, ее угрюмый защитник в беде, и, как только эта мысль укоренилась, она уже больше не колебалась, наоборот, сорвалась с места, словно собираясь идти вместе с молодыми самцами. Она принялась убирать колючие кусты там, где Тарзан закрыл проход через заграждение, и когда Зутаг увидел, что она делает, то поспешил ей помочь; уже скоро перед ними был открытый проход, куда Берта Кирхер и двинулась вместе с большой обезьяной.

Зутаг и его восьмерка мгновенно рванули в джунгли, так быстро, что Берте Кирхер пришлось бежать со всех ног, чтобы держаться с ними наравне. Она поняла, что ничего из этого не получится, ей пришлось отстать, к великой досаде Зутага, который постоянно возвращался и пытался ее подгонять. В один такой раз он взял ее за руку и попытался потащить за собой. Своими протестами она ничего не добилась, поскольку зверь не мог знать, что это протесты, и он остановился только тогда, когда она запуталась ногой в какой-то цепкой траве и упала. Вот тут Зутаг действительно рассвирепел и страшно зарычал. Его обезьяны ждали на кромке леса, чтобы он повел их за собой. Он внезапно понял, что эта несчастная слабенькая самка не сможет бежать с ними наравне, и если они будут двигаться на ее скорости, то придут слишком поздно, чтобы помочь тармангани; и потому без долгих разговоров гигантский антропоид поднял Берту Кирхер с земли и закинул себе на спину. Она обхватила его за шею, он же, придерживая ее за запястья великанской лапой, чтобы она не соскользнула, помчался к дожидавшимся его товарищам.

Девушка, одетая в брюки для верховой езды, без всяких путающихся в ногах юбок, которые мешают и цепляются за кусты, скоро обнаружила, что способна крепко держаться за спину могучего самца, и, когда мигом позже он взлетел на нижние ветки деревьев, она зажмурилась и в ужасе еще крепче схватилась за него, боясь рухнуть вниз.

Это путешествие по первозданному лесу с девятью огромными обезьянами останется в памяти Берты Кирхер до конца ее дней, запечатлевшись так ярко, как в тот момент, когда все это происходило.

Первая ошеломляющая волна страха прошла, она наконец сумела открыть глаза и увидеть, что происходит вокруг нее; испуг медленно отступал, сменившись ощущением сравнительной безопасности, она смотрела со все нарастающим интересом, оценив, с какой легкостью и уверенностью эти громадные существа движутся по деревьям; позже ее восхищение молодым самцом только усилилось, ведь было очевидно, что, даже отягощенный дополнительным грузом, он двигался проворнее своих товарищей, бежавших налегке, и не выказывал никакой усталости.

Зутаг ни разу не замедлил ход, пока не остановился среди ветвей одного дерева недалеко от деревни туземцев. До них доносились из-за частокола оживленные голоса, смех и крики чернокожих, собачий лай, и сквозь листву девушка узнала деревню, из которой недавно бежала. Она содрогнулась, представив себе, что может снова туда вернуться, снова оказаться в плену, и она недоумевала, зачем Зутаг принес ее сюда.

Теперь обезьяны двигались медленно, с особой осторожностью, стараясь шуметь листвой деревьев не больше, чем белки, и в итоге они достигли места, откуда можно было с легкостью заглянуть за частокол и на деревенскую улицу внизу.

Зутаг присел на корточки на толстой ветке у основания ствола дерева и, отцепив руки девушки от своей шеи, жестами пояснил, что ей придется подыскать себе подходящую опору самостоятельно, и, когда она сделала это, он обернулся к ней и несколько раз махнул на открытую дверь хижины на другой стороне улицы под ними. Разными жестами он, похоже, пытался донести до нее какую-то идею, и наконец-то она уловила суть – ее белого мужчину держат там в плену.

Под ними была крыша хижины, куда она могла бы с легкостью спрыгнуть, только она понятия не имела, что станет делать, когда окажется там.

Уже сгущались сумерки, и под котлами для приготовления пищи зажгли костры. Девушка видела столб, установленный на деревенской улице, и вязанки хвороста вокруг него и, охваченная ужасом, внезапно угадала, что эти мрачные приготовления означают что-то нехорошее. Эх, если бы у нее было хоть какое-то оружие, способное дать пусть призрачную надежду, хоть какое-то преимущество перед чернокожими. Тогда она без колебаний отправилась бы в деревню, чтобы попытаться спасти человека, который уже трижды в разных обстоятельствах спасал жизнь ей. Она знала, что он ее ненавидит, и все же чувство долга по отношению к нему пламенело в ее душе. Она не могла постичь его мотивов. Никогда в жизни она не встречала человека настолько парадоксального, но заслуживающего доверия. Во многих своих проявлениях он был бóльшим дикарем, чем животные, с которыми он тесно общался, и тем не менее, с другой стороны, он был благороден, словно рыцарь из старинных времен. Несколько дней она провела с ним в джунглях, полностью в его власти, однако же она сразу безоговорочно уверовала в его честность, и все страхи перед ним стремительно рассеялись.

Но при всем при этом он умел быть пугающе жестоким, это было ей очевидно хотя бы по его решению бросить ее одну посреди страшных опасностей, которые грозили бы ей и ночью, и днем.

Зутаг явно дожидался темноты, прежде чем воплощать те планы, какие созрели в его диком маленьком разуме, потому что и он, и его товарищи спокойно сидели на дереве над ней, наблюдая за приготовлениями чернокожих. Внезапно стало ясно, что среди чернокожих вспыхнул какой-то спор, потому что человек двадцать или даже больше обступили одного из них, вероятно своего вождя, и все они что-то горячо втолковывали ему, размахивая руками. Спор продлился пять минут, потом десять, после чего небольшая толпа внезапно рассеялась, и два воина побежали в дальний конец деревни, откуда сразу же вернулись с большим столбом, который вскоре установили рядом с тем, что уже стоял. Девушка недоумевала, зачем бы им понадобился второй столб, и ждать объяснений пришлось недолго.

К этому моменту совсем стемнело, и деревню освещало неровное пламя многочисленных костров, и вот она увидела, как несколько воинов вошли в хижину, за которой наблюдал Зутаг. Мигом позже они появились снова, волоча двух пленников, в одном из которых девушка немедленно узнала своего защитника, а в другом – англичанина в летной форме. Так вот для чего им потребовалось два столба.

Быстро поднявшись, она опустила руку на плечо Зутага и указала вниз, на деревню.

– Пошли, – сказала она, как будто обращаясь к кому-то из себе подобных, и с этим призывом она легко соскочила на крышу хижины под ними. До земли оттуда было совсем близко, и мигом позже она уже огибала домишко с дальней от костров стороны, держась в плотной тени, где ее вряд ли смогли бы заметить. Она обернулась разок, обнаружив Зутага прямо у себя за спиной, где его громадный силуэт возвышался в темноте, и позади него стоял еще один из его восьмерки. Наверняка они все последовали за ней, и от этого понимания пришло ощущение безопасности и надежды, какого она не испытывала до сих пор.

Остановившись за хижиной, выходившей на деревенскую улицу, она настороженно выглядывала из-за угла. В нескольких дюймах от нее была открытая дверь, а дальше по улице чернокожие собрались вокруг пленников, которых уже привязали к столбам. Все глаза были сосредоточены на жертвах, и вряд ли кто-нибудь из чернокожих заметил бы ее и ее спутников, если бы только они не подошли вплотную. И все же она жалела, что у нее нет никакого оружия, чтобы возглавить атаку, хотя она, конечно, не знала наверняка, последуют ли за ней большие обезьяны. В надежде отыскать какое-нибудь оружие в доме она быстро обогнула угол и прошмыгнула в дверь, а за ней, один за другим, вошли девять самцов. Быстро обыскав дом, она почти сразу нашла копье и вооружилась, направившись обратно к двери.

Тарзан из племени обезьян и лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик были крепко привязаны, каждый к своему столбу. Какое-то время оба молчали. Англичанин повернул голову так, чтобы видеть своего товарища по несчастью. Тарзан стоял прямо, прислонясь к столбу. Лицо его совершенно ничего не выражало, во всяком случае, не выражало ни страха, ни гнева. Он был воплощенным скучающим безразличием, хотя оба они знали, что им предстоят мучения.

– Прощайте, дружище, – прошептал молодой лейтенант.

Тарзан перевел на него взгляд и улыбнулся.

– Прощайте, – сказал он. – Если захотите покончить со всем побыстрее, как можно быстрее вдыхайте дым и пламя.

– Спасибо, – отозвался летчик, и, решив, что лицо его выражает уныние, он заставил себя распрямиться и расправить плечи.

Женщины и дети расселись широким кругом перед жертвами, а воины, жутко раскрашенные, неспешно готовились начать танец смерти. Тарзан снова обернулся к товарищу.

– Если хотите испортить им все веселье, – добавил он, – держитесь, как бы сильно вы ни страдали. Если сможете дотянуть до конца, не изменив выражения лица и не издав ни единого звука, то лишите их всякого удовольствия, какое доставляет им это развлечение. Прощайте еще раз, удачи.

Молодой англичанин ничего не ответил, но было видно, как он стиснул челюсти, чтобы чернокожие не радовались за его счет.

Воины уже кружили в хороводе. Уже скоро Нумабо нанесет первый удар своим острым копьем, и пролившаяся кровь станет сигналом к началу пытки, после чего почти сразу подожгут вязанки хвороста под ногами жертв.

Все ближе и ближе танцевал страшный вождь, его желтые заостренные напильником зубы поблескивали между толстыми красными губами в свете костров. Вот он дважды наклонился, вот яростно затопал по земле, вот подскочил в воздух – шаг за шагом он сужал круги, чтобы в итоге оказаться на расстоянии копья от выбранной жертвы.

Наконец копье взметнулось и коснулось груди человека-обезьяны, а когда отдернулось, тонкая струйка крови потекла по гладкой загорелой коже, и почти в тот же миг в задних рядах сгоравшей от предвкушения публики завизжала женщина, и это как будто послужило сигналом для таких же пугающих воплей, рычания и возгласов, и дальняя часть круга пришла в смятение. Жертвы не видели причины волнения, однако Тарзану и не нужно было видеть, чтобы понять, кто именно вторгся сюда, потому что он услышал голоса больших обезьян. Он лишь удивился, что же привело обезьян в деревню и почему они напали, поскольку никак не мог поверить, что они пришли спасать его.

Нумабо и его воины быстро вырвались из круга танцующих и, растолкав визжащих от ужаса людей, увидели ту самую белую девушку, которая сбежала от них несколько ночей назад, а у нее за спиной, как им показалось – у страха глаза велики, – целое полчище громадных и косматых лесных людей, на которых они взирали с неприкрытым страхом и благоговением.

Раздавая тумаки налево и направо своими тяжелыми кулаками, впиваясь огромными зубами, Зутаг, молодой самец, двинулся вперед, а за ним по пятам, следуя его примеру, пошли его страшенные товарищи. Они быстро прорвались через толпу стариков, женщин и детей, потому что девушка повела их прямо к Нумабо и его воинам. Вот тогда они оказались в поле зрения Тарзана, и он откровенно изумился, увидев, кто привел больших обезьян ему на помощь.

Зутагу он крикнул:

– Хватайте крупных самцов, пока она развязывает меня, – а Берте Кирхер: – Быстрее! Режьте веревки. О чернокожих позаботятся обезьяны.

Девушка, отвлекшись от наступления, подбежала к нему. Ножа у нее не было, а путы были тугие, однако же она действовала быстро и хладнокровно, и, когда Зутаг с обезьянами взяли в кольцо воинов, она успешно ослабила веревки Тарзана, чтобы он смог высвободить руки, а уже в следующую минуту он освободился полностью.

– Теперь развяжите англичанина, – выкрикнул он, вырываясь вперед, и бросился на подмогу Зутагу и его парням, дравшимся с чернокожими. Нумабо и его воины теперь уже понимали, что столкнулись со сравнительно небольшим отрядом обезьян, потому решили стоять твердо и с помощью копий и другого оружия победить неожиданных захватчиков. Три самца уже валялись на земле, убитые или смертельно раненные, когда Тарзан, понимая, что обезьяны могут полностью проиграть сражение, если только не найдется какой-нибудь способ подорвать боевой дух чернокожих, огляделся по сторонам, высматривая то, что переломит ход битвы и приведет к желаемому финалу. И вдруг его взгляд упал на целый ряд того оружия, которое, как он знал, обеспечит победу. Мрачная улыбка растянула его губы, когда он снял с огня котел с кипящей водой и метнул его прямо в головы чернокожих воинов. Вопя от ужаса и боли, те отпрянули назад, хотя Нумабо упорно погонял их вперед.

Не успел еще первый котел кипятка до конца выплеснуть свое содержимое, как Тарзан попотчевал их вторым, и третьего уже не потребовалось, чтобы они с пронзительными воплями бросились врассыпную, ища спасения в своих хижинах.

К тому времени, когда Тарзан нашел свое собственное оружие, девушка уже освободила молодого англичанина, и вместе с шестью уцелевшими обезьянами три европейца медленно двинулись к деревенским воротам, причем летчик подобрал копье, брошенное кем-то из ошпаренных воинов, и они с легкостью выбрались в темноту за пределами деревни.

Нумабо никак не удалось собрать снова теперь уже откровенно перепуганных и больно обваренных воинов, и спасатели со спасенными удалились в черные джунгли без дальнейших помех.

Тарзан шагал через джунгли в молчании. Рядом с ним шел Зутаг, большая обезьяна, позади растянулись цепочкой другие человекообразные существа, за ними – фройляйн Берта Кирхер и лейтенант Гарольд Перси Смит-Олдвик, вконец ошеломленный и заинтригованный англичанин.

Всю свою жизнь Тарзан из племени обезьян обязывал кого-то, но редко бывал обязан кому-нибудь сам. Он пробивал себе дорогу в диком мире мощью собственных мышц, собственными непревзойденными пятью чувствами и дарованной ему Господом силой ума. В эту же ночь на него было возложено самое тяжкое из всех обязательств – его жизнь спас другой человек, и Тарзан мотал головой и ворчал, потому что был спасен тем, кого ненавидел сильнее всех остальных.