Исторический центр Радды, средневековое сердце Кьянти, был полностью пешеходным. Перилло проехал по одной засаженной деревьями аллее, огибавшей городок, затем свернул на другую. Как он и ожидал – ни одного свободного парковочного места. Сентябрь – месяц, возвращающий душе покой после удушливого августовского зноя, – был его любимым временем года, но также и временем, когда сюда стекались туристы, чтобы насладиться мягким солнцем и многочисленными гастрономическими фестивалями. Они, конечно, вливали деньги в местную экономику, но Перилло раздражало, как приезжие вели себя, будто они тут хозяева. Жалобы его жены только усугубляли ситуацию: бесконечные очереди в лавках, забитые кафе, хлеб разбирают к обеду, лучшие помидоры – к полудню, а рестораны теперь нужно бронировать за недели вперед. Не то чтобы он в принципе водил жену в рестораны…

Погруженный в размышления о напастях, приносимых туристами, Перилло проехал мимо своего бригадира. Тот стоял, одетый в форму, перед витриной «Джойеллерия Кризани».

– Маршал! – крикнул Даниэль и замахал рукой.

Перилло увидел его в зеркале заднего вида и нажал на тормоза. Ехавший за ним фиат резко вильнул, чтобы избежать столкновения с машиной карабинеров. Перилло пожал плечами в знак извинения, когда водитель поравнялся с ним, сдерживая заслуженное ругательство. Маршал заглушил мотор, выбрался наружу и подошел к Даниэлю, который с тревогой смотрел на их нагло припаркованный автомобиль. Парковка во втором ряду – привилегия, присущая их работе. Жаль, что остальные жители думали, что у них есть такая же.

– Мы ненадолго, – пояснил Перилло и позвонил в дверь. Щелкнул замок, и их впустили. Магазин представлял собой маленькое узкое помещение, где все свободное пространство было заполнено стеклянными витринами со сверкающими дорогими украшениями. Это напомнило ему магазины на Понте-Веккьо, которые они с женой видели во Флоренции. Из этой лавки не открывался вид на Арно, но молодая девушка за витриной представляла собой не менее соблазнительное зрелище. Черные волнистые волосы, ниспадающие на плечи, обрамляли мраморно-белое овальное лицо, пухлые губы, большие темные глаза, уютно устроившиеся под густой бахромой черных ресниц и идеально очерченными бровями. Перилло отвел взгляд к потолку. Вид красивых женщин радовал его сердце, но вид двух видеокамер – одной над дверью, другой над девушкой – заставил его сердце ёкнуть.

– Buongiorno, синьорина. – Он достал свое удостоверение.

– Не нужно, маршал Перилло, – девушка подняла тонкую руку, без единого кольца, – Даниэль сказал, что вы придете.

Маршал посмотрел на своего бригадира: «Даниэль?»

– Я назвал ей свое полное имя. – Юноша улыбался, как человек, который только что увидел, где кончается радуга.

«Боже, – подумал Перилло, – эта девушка лишь назвала его по имени, и он уже влюблен! Влюбленные мужчины бесполезны». Маршал снова повернулся к юной особе:

– А ваше имя?

Она улыбнулась.

– Розальба Кризани.

– Вы хозяйка?

– Моя мама.

Перилло протянул руку, и Даниэль вложил в нее браслет. Тот самый, с подвеской и выгравированной датой.

Маршал разложил украшение на бархатной ткани прилавка.

– Итак, синьорина Розальба, я вижу, у вас в магазине две видеокамеры, что очень хорошо для вас и, я надеюсь, для меня. Они работали в тот день, когда некто купил этот браслет?

– Только та, что над дверью. – Она указала на видеокамеру на потолке позади себя. – Вторую как раз чинили. Извините. – В ее голосе прозвучало искреннее сожаление.

– Это не ваша вина. – В ее голосе звучала такая нежность, что ему захотелось успокоить ее, несмотря на то что он проклинал свое невезение. – Было бы гораздо хуже, если бы вас ограбили в тот день. Надеюсь, сейчас она работает.

– Да.

– Мы бы хотели увидеть запись.

– Извините… Мы перезаписываем пленку каждую неделю.

Маршал едва сдержал стон.

– Тогда зачем вы сказали, что другая камера не работала? Вы бы все равно перезаписали пленку, не так ли?

– Даниэль предупредил, что я должна вам все рассказать. – Она одарила его своей милой улыбкой, будто это могло помочь делу.

– Я так и сказал, маршал, – подтвердил Даниэль.

Перилло повернулся к нему:

– Не сомневаюсь. – Он был уверен, что юноша уже выпросил у нее телефон, электронную почту, соцсети и все остальное, что молодежь сейчас использует для коммуникации. Боже, молодость…

Даниэль, который знал, что нужно оставаться в стороне, пока Перилло допрашивает свидетелей, подошел к прилавку, чтобы объяснить. Его лицо было цвета арбузной мякоти.

– Я просто пил сок в баре у отеля, а она сидела рядом с чашкой кофе. Я представился и спросил, где тут ювелирная лавка.

Перилло смягчился, вспомнив, сколько раз в его возрасте он использовал фразу «Вы не знаете, где я могу найти…» в качестве предлога. Он повернулся к Розальбе.

– Хорошо. Скажите, что вы помните о человеке, купившем этот браслет?

– Немногое. Он пришел в прошлую среду, ровно к открытию, в одиннадцать.

– Вы открываетесь в одиннадцать?

– Да, со вторника по субботу.

Перилло взглянул на часы.

– Сейчас без десяти десять. Почему вы открылись так рано?

Розальба перевела взгляд на Даниэля и не моргнув ответила:

– Он попросил.

Либо она была покладистой от природы, либо этот мальчишка произвел на нее впечатление.

– Значит, в прошлую среду? – уточнил маршал.

– Да. Даниэль предупредил, что нужно быть точной, поэтому я проверила запись в журнале продаж. Пытаюсь убедить маму вести все на компьютере, но она не доверяет технике. Пришлось искать вручную.

Перилло кивнул. Никогда не стоило торопить свидетеля.

– В последнее время продажи идут очень хорошо.

– Вижу. – В витринах было довольно много пустых мест. – Можете его описать?

– Крупный мужчина, с большим животом. Одет в джинсы и старую рубашку-поло с вышитой на кармане клюшкой для гольфа без надписи. Я заметила это, потому что мама раньше играла в гольф с отчимом, когда у нее была возможность. Я подменяла ее, а она уходила. Больше они не играют, он умер два года назад. – Она адресовала этот личный факт Даниэлю, который выразил соболезнование.

Перилло заметил, что в ее голосе не было эмоций.

– Можете описать лицо покупателя?

– Я не смотрела на него толком. Старый. Может, лет пятьдесят?

Перилло едва не усмехнулся. Пятьдесят – это «старый»? Ему самому было сорок семь, и на таких, как Розальба, он уже давно перестал производить впечатление.

– Может, что-то еще?

– На нем была синяя бейсболка, низко надвинутая на лоб так, что я не могла разглядеть его глаза. Большой нос, темная, грубая кожа, много морщин.

– На кепке что-нибудь было написано?

– «Лос-Анджелес Доджерс».

Перилло удовлетворенно вздохнул. Золотистые кроссовки, бейсболка. Значит, американец, как он и предполагал.

Даниэль наклонился к маршалу и тихо сказал:

– Часы.

Тот кивнул.

– Простите, синьорина, последний вопрос. Вы случайно не заметили, какие часы были на запястье у покупателя?

– Кажется, Swatch. Ничего особенного. Он не был одет как богатый человек, если вы об этом.

Ответ Розальбы не удивил Перилло. Иностранец в дорогих золотых часах привлек бы внимание грабителей. Убитый был достаточно благоразумен, чтобы не носить их повсюду, но они были на нем в день смерти.

– Я бы хотел вызвать художника-портретиста из Флоренции, чтобы составить портрет этого человека по вашим воспоминаниям. Художник покажет вам набор губ, бровей, глаз, подбородков. Возможно, это освежит вашу память.

Розальба ответила не сразу.

По выражению ее лица он понял: участвовать в расследовании больше, чем нужно, ей решительно не хотелось. И он не мог ее винить. Девушка с безупречной дикцией, идеально уложенными волосами, в шелковом платье жила в мире, где старались держаться подальше от грязных дел.

– Он что-то натворил? – тихо спросила она.

– Он умер.

– Ах… – Розальба провела пальцем по браслету. Когда она заговорила снова, ее голова была все так же опущена. – Я попробую, если это поможет.

– Спасибо. Еще несколько вопросов.

Она подняла взгляд, улыбки уже не было.

– Пожалуйста.

– Он расплачивался картой?

– Нет. Только наличными, что меня удивило. Браслет с подвеской стоили четырнадцать сотен евро.

Даниэль присвистнул и поймал взгляд Перилло, у которого сжались челюсти. После ухода им предстоял серьезный разговор.

– Он тяжелый, восемнадцать карат, – пояснила Розальба. – Цепочка не полая внутри. Он дал мне три купюры по пятьсот евро. Я не люблю держать в магазине большие суммы наличных, это опасно. Как только он ушел, я закрыла магазин и побежала в банк. Благо он за углом. Я была уверена, что он американец, знаете, из-за бейсболки, и, – на улице громко засигналил автомобиль, – когда я пригласила его войти, это сразу навело меня на мысль, что он иностранец, но я ошиблась. – Ей пришлось повысить голос из-за продолжающихся гудков. – Он говорил на чистом тосканском. Знаете, как некоторые люди заменяют согласные на «Х». – Под «некоторыми людьми» она подразумевала тех, кто не принадлежал ее социальному кругу.

Перилло скрыл свое разочарование за улыбкой.

– «Хаза» вместо «каза». – Он был готов поспорить, что убитый – американец. Надеялся на это. У них есть паспорта. Их имена и паспортные данные регистрируются в отелях, где они останавливаются, или риэлторами, сдающими им шикарные виллы. Они расплачивались кредитными картами, которые можно было отследить. Тосканцу было легче затеряться в толпе. С другой стороны, убитый американец взбудоражил бы американскую прессу и, возможно, полицию. Провальное дело Аманды Нокс20 оставило грязное пятно на итальянских правоохранительных органах.

Розальба на секунду улыбнулась Даниэлю, а затем перевела взгляд на Перилло.

– Ваш бригадир – венецианец. А вы?

– Я из Хампаньи.

Она рассмеялась. Легкий, мелодичный звук заставил сердце маршала дрогнуть.

Снаружи все еще надрывался клаксон. Перилло быстро выглянул, затем бросил Даниэлю ключи от машины:

– Избавь этого беднягу от мучений.

Уходить Даниэлю совсем не хотелось, но выбора не было. Сжимая ключи, он еще раз взглянул на прекрасное лицо Розальбы и пошел перегонять машину.

– Он говорил что-нибудь о дате, которую хотел выгравировать? – спросил маршал, переворачивая круглый кулон так, чтобы было видно 1/1/97. – О том, что она значит?

Розальба нахмурила свои ухоженные брови.

– Он действительно что-то сказал. Что же это было? Он очень нервничал и волновался, когда говорил о дате. Он попросил показать все доступные у нас шрифты. Ему потребовалось много времени, чтобы выбрать курсив. Он покупал его для той, кого очень любил, это было очевидно. Надеюсь, она получит браслет.

– Получит, когда мы выясним, кто она.

«При условии, что она не убийца», – подумал Перилло и положил браслет в карман. Он протянул Розальбе визитку с телефоном и адресом электронной почты участка и своим личным.

– На случай, если что-то вспомните. – Он подозревал, что контакты Даниэля у нее уже были. Маршал протянул руку. – Благодарю вас. Мы позвоним, когда прибудет художник.

– Хорошо. – Она пожала его руку и отпустила не сразу. – Надеюсь, вы найдете эту женщину.

– Я тоже.

Машины на улице не было. Даниэль-моралист отказался парковаться на освободившемся месте, потому что оно находилось в зоне, запрещенной для парковки, а это означало, что теперь он кружил по Радде в поисках законной площадки. Перилло колебался, что лучше – подождать или выпить эспрессо в ближайшем кафе. Он выбрал эспрессо и снова позвонил в магазин. Услышав щелчок, он открыл дверь и предложил принести Розальбе кофе.

– Нет, спасибо, маршал, но я рада, что вы вернулись. Я как раз собиралась позвонить вам на мобильный. Вы сказали, «убийство – это отвратительно», и мне вспомнились слова того мужчины. Он говорил, что эта дата – день, когда он совершил нечто одновременно отвратительное и прекрасное.

– Спасибо. Это полезно. – Он не имел ни малейшего понятия, что это значит, но мысленно зацепился за фразу.

Он уже шел к кафе, когда увидел, как служебная машина сдает назад на разрешенное парковочное место. Молодым везет. Перилло перешел улицу и подошел к Даниэлю как раз в тот момент, когда тот выходил из машины.

– Нам нужно поговорить.

– Простите, мне не следовало свистеть в магазине.

Перилло сел на водительское сиденье.

– Сегодня ты проявил инициативу, и мне это нравится, но ты не можешь общаться на короткой ноге с кем бы то ни было, вовлеченным в это дело. Кроме того, она изрубила бы тебя на куски и скормила бы своей собаке. А теперь садись на мотоцикл и следуй за мной в Греве.

Даниэль вспыхнул от гнева.

Купив La Nazione и вчерашний международный выпуск New York Times International Edition у Беппе в газетном киоске, Нико с собакой поднялись к замку на самой вершине холма. Все, что от него осталось, – это разрушающиеся стены и отреставрированная башня. Ему нравилось любоваться открывающимися отсюда видами на долину. Он увидел винодельню Альдо, раскинувшуюся посреди долины, и ему показалось, что он может различить свой новый дом – темное пятнышко возле оливковой рощи Ферриелло, а за ним широкий лес, где он нашел тело. Смерть преследовала его повсюду, даже сейчас. Он свистнул Хвостику, и тот примчался. Пора за цветами.

На обратном пути вниз Нико зашел поздороваться с Тильдой и спросить, не нужна ли помощь. Та была одна на кухне, скатывала маленькие шарики из шпината и рикотты – нуди, или «нагие», как называют их тосканцы. Позже она подаст их в коричневом масле с шалфеем. Он находил их восхитительными, но, когда пытался приготовить, они всегда разваливались.

– Еще один секрет, которым тебе придется поделиться, – пошутил он.

– Никакого секрета, только опыт.

– Ладно, попробую еще раз. Как ты?

– Хорошо. Занята.

– А где все?

– Энцо повез Альбу в супермаркет. Эльвира подкрашивает корни, а моя дочь опаздывает.

– Джанни?

– Нет, она ночевала у подруги. По крайней мере, так она сказала. Не то чтобы ей приходилось лгать мне. Она очень нервная и подавленная. Джанни, экзамен в музей, кто знает, что еще? Дочери – это нечто. Тебе повезло, что у тебя никогда… – Тильда прикрыла рот рукой, ее глаза расширились от сожаления. – Прости, пожалуйста, прости меня.

Он вытер платком рикотту и шпинат с ее подбородка.

– Тут не за что извиняться. – После того как Рита в третий раз потеряла ребенка, они похоронили свою мечту о детях. – Пойдем, познакомлю тебя с собакой. – Он приказал Хвостику оставаться снаружи, и, к его удивлению, собака подчинилась.

– Приведи его.

– В ресторан?

– А почему нет? Туфли моих клиентов ступают по тем же улицам, что и его лапы. Ну ты только посмотри на него! – воскликнула Тильда, когда Нико внес запыхавшегося Хвостика. – Его портрет висит в Уффици, рядом с обнаженной дамой. Тебе обязательно нужно съездить посмотреть. – Она открыла холодную воду и потянулась за миской.

– Отпусти его. Он умирает от жажды.

Тильда поставила полную миску на пол. Хвостик лизнул ей руку и жадно принялся лакать воду, подъем к замку оказался чересчур крутым для его коротких лап.

Тильда подняла быстро опустевшую миску.

– Есть новости об убитом?

– Насколько я знаю, нет. Тебе придется спросить Сальваторе.

– Почему так долго? Весь город на взводе.

– Ты уж точно на взводе.

– Я? Нет. Я беспокоюсь о бедной душе, которая ждет его возвращения домой.

– В этом ты права. – Сколько раз Нико доводилось приносить плохие вести женам, мужьям, матерям, отцам и детям? Иногда их реакция давала зацепку, ведущую к убийце.

Тильда отмахнулась от него.

– Сегодня у тебя выходной, так что иди, увидимся завтра в обед. Если хочешь хлеб с оливками, у Энрико каким-то чудом еще осталось немного. – Его лавка была на полпути вниз по холму и снабжала ресторан хлебом. Хлеб с оливками обычно раскупали к половине десятого, а сейчас было уже за десять. – Но тебе лучше поторопиться.

– Спасибо. До завтра. – Нико расцеловал ее в обе щеки, как полагается при итальянском приветствии и прощании.

На полпути вниз по склону Нико заметил Джанни, поднимавшегося вверх в джинсах и футболке цвета молодой листвы с фиолетовым логотипом «Ферриелло» – форма сотрудников винодельни Альдо. Это был невысокий молодой человек со стройной фигурой и красивым лицом, обрамленным копной темных вьющихся волос. Джанни помахал ему и остановился.

Когда Нико подошел, Джанни обнял его и поцеловал в обе щеки. Это было впервые, обычно Джанни просто здоровался и шел дальше своей дорогой.

– Ciao, Нико. Надеюсь, все хорошо? – Он весь светился.

– Все в порядке.

Хвостик неторопливо вышел из канавы, где выискивал интригующие запахи, и остановился, чтобы внимательно обнюхать кроссовки Джанни.

– Рад это слышать после того, что случилось. Я давно хотел сказать тебе, что ты молодец. Ты ведь это знаешь?

– Правда? – удивился Нико.

– Ты помогаешь Стелле в ресторане. Огромное тебе спасибо.

– Стелла – моя семья.

– Ей повезло, что ты у нее есть. Ты рассудительный, не то что ее мать. Не знаю, почему Тильда так меня невзлюбила.

Нико не любил вмешиваться в чужие дела, но он был на стороне Стеллы. Контролирующий парень – далеко не подарок.

– Стелла любит тебя, Джанни. Будь благодарен за это и не пытайся ее контролировать. Даже если она послушается и не пойдет на экзамен, то в конечном счете пожалеет об этом и будет винить тебя. Это всего лишь экзамен. Она может и не получить работу, а если получит, не перестанет тебя любить. Верь в нее.

Джанни рассмеялся и снова обнял Нико.

– Верно говоришь. Я был идиотом. Так ее расстроил, что чуть не потерял еще до экзамена. Я сказал Стелле, что она может делать все, что захочет. Я люблю ее и собираюсь на ней жениться. – Он улыбнулся во весь рот.

– Прекрасно. Может, как-нибудь зайдешь вечером помочь в ресторане? – вырвалось у Нико.

Улыбка тут же исчезла с лица юноши. Нико пожалел о своем замечании. В нем не было необходимости, и он не должен был так говорить, но в словах Джанни была какая-то дерзость, которая задела его за живое. Молодой человек слишком гордился своим «великодушием» по отношению к Стелле.

– Ciao, Джанни. То, что я делаю для семьи, доставляет мне удовольствие. Не нужно благодарностей.

Вернувшись на главную площадь, Хвостик пулей рванул через улицу к лавке Лучианы всего в двух шагах от бара «Аль Анголо». Нико окликнул его как раз в тот момент, когда мимо собаки промчалась машина. Новые горшки с цветами, привезенные этим утром, выстроились в ряд у магазина. Хвостик обнюхал первый – белый цикламен.

Нико поспешил пересечь улицу.

– Только попробуй!

Не обращая никакого внимания, пес перешел к следующему горшку.

Нико наблюдал, готовый схватить Хвостика при первом же намеке на поднимающуюся лапу. Он, конечно, заплатил бы за растение, но ему было бы трудно посмотреть в глаза Лучиане, хорошей подруге Тильды. Ее магазин был единственным цветочным в городке, и каждый лепесток был для нее сокровищем. А если бы она прогнала Нико, ему пришлось бы ездить в Панцано за цветами для Риты. Недалеко, но верность Лучиане он считал своим долгом. Именно она собрала венок из желтых роз, который он заказал в день похорон Риты, и отказалась брать плату.

В дверях появилась Лучиана. Это была сорокалетняя женщина с крупным лицом, карими глазами, точеным носом и копной густых, окрашенных хной кудрей, которые могли бы сойти за хризантемы. Черное платье, похожее на палатку, облегало ее пышные формы.

– Buongiorno, Нико, bello.

Он поднял глаза и улыбнулся, услышав, что она добавила «белло» к его имени. Красивым он никогда не был, даже в детстве, как любила повторять его мать.

– Buongiorno, Лучиана.

Она перевела взгляд на бумажный пакет с надписью «Энрико» у него в руке.

– Сколько взял? – Энрико был ее преданным мужем, мужчиной вдвое меньше ее по высоте и ширине.

– Две. – Небольшие буханки были из мягкого, тягучего многозернового хлеба, усеянного черными солеными оливками. – Приберег на завтра.

– И мне пора начать так делать. Можно подумать, он отложил хотя бы одну для жены. Ни разу. Клиенты для него всегда на первом месте.

Она посторонилась.

– Заходи! Сегодня привезли столько красоты.

Нико посмотрел на Хвостика. Тот инспектировал третий горшок с голубыми астрами. Рите такие бы понравились.

– Боюсь, он пометит цветы.

Лучиана покачала кудрями.

– Не этот. Я его знаю. Он умница. Я даю ему лакомство, он обнюхивает и оставляет свой автограф в другом месте. Иди сюда, малыш. Нико, у меня есть подсолнухи, от которых у тебя голова пойдет кругом, и печенье для малыша. Ты тоже можешь угоститься, если хочешь.

Хвостик юркнул внутрь, Нико последовал за ним.

– Нет, спасибо, Лучиана.

Он окинул взглядом новые растения: красные цикламены, маленькие цветы, похожие на астры, называемые сентябринками из-за времени их цветения, ранние хризантемы – традиционный выбор итальянцев на День мертвых. Рита ни за что не позволила бы положить их на свою могилу. Для нее только цветы, символизирующие жизнь. Пока Нико осматривался, Хвостик, получив свое печенье, вынес его на улицу, чтобы съесть.

– У этого пса есть манеры, – заметила Лучиана. – Должно быть, у него раньше был хозяин, возможно, Тициан. Ты когда-нибудь был в Уффици?

– Много лет назад, с Ритой. Я полный профан в искусстве.

– Посмотри в интернете «Венера Урбинская» Тициана. Там малыш на кровати, спит как ангел. У тебя собака эпохи Возрождения.

– Тильда тоже упоминала эту картину. Мне нужно отвести пса к ветеринару.

– Не нужно. Ему уже сделали все прививки.

– Ты его водила?

Она кивнула.

– Я бы и домой забрала, но Гейша, моя сиамка, выцарапала бы мне глаза. Я так рада, что ты его приютил. – Она шагнула к Нико и прижала его к своему большому, мягкому телу. – Ты хороший человек.

Нико затаил дыхание, каждый нерв в его теле хотел вырваться на свободу. Он не был рад и объятиям Риты. В детстве его никто не обнимал, несмотря на то что мать и бабушка были итальянками. Они простирали руки только своему горю. А отец предпочитал набрасываться с кулаками на жену и сына. В четырнадцать лет Нико дал ему сдачи, и тот ушел навсегда.

Лучиана, должно быть, почувствовала его дискомфорт и отпустила со словами:

– Не волнуйся. Я все еще люблю своего Энрико. Я вот что тебе скажу, как хорошо, что именно ты нашел убитого. Ты из большого города и более привычный к насилию, чем мы здесь, в Гравиньи.

– Полагаю, это так. – Нико не знал, что на это ответить. – Я возьму тот горшок голубых астр снаружи.

– Ах, Нико, ты разбиваешь мне сердце. Вечно ты выбираешь мою любимицу недели. Я собиралась забрать ее домой, но поверь, для тебя и Риты я с радостью от нее откажусь. – Она говорила это каждую неделю. Нико поблагодарил ее, расплатился и поцеловал в подставленные щеки. Уходя, он оставил одну из оливковых буханок Энрико рядом с сумочкой Лучианы.

Нико уже наполовину выехал с парковочного места, когда рядом с визгом затормозила синяя «Альфа».

– Эй, Нико, – окликнул его Перилло из открытого окна. – Ты уже ужинал в «Да Анджеле»?

Нико вздохнул.

– Нет? Я знаю, что ты предан «Сотто иль Фико», но ты должен посетить это место. Оно в Лукарелли, в двадцати минутах езды отсюда. Я угощаю. Как насчет сегодня вечером?

Черт! Почему этот мужчина не мог оставить его в покое? На заднем сиденье Хвостик высунулся в окно и радостно тявкнул.

– Что вам нужно, маршал?

– Сальваторе, пожалуйста. – Перилло оставил мотор включенным, вышел из машины и наклонился к открытому окну, чтобы оказаться на уровне лица Нико. – Я знаю о твоей прежней работе и о вынужденной отставке, – его голос стал тише, – не волнуйся, это останется между нами.

«Черт», – подумал Нико.

– Я не…

– Даниэль нашел информацию в Сети. Не беспокойся, он нем как могила.

– Хорошо, вы знаете, и что теперь? Собираетесь меня шантажировать?

– Бог с тобой! – Перилло отпрянул от окна, ударившись головой о верхнюю раму. Он потер макушку. – Как ты мог такое подумать? Даниэль предложил мне обратиться к тебе за помощью. Это была хорошая идея.

– Нет!

– Почему нет? Ты провел столько же лет в поисках справедливости, сколько и я. Несомненно, у тебя было множество дел, подобных этому.

– Меня уволили не просто так.

– Прискорбно для тебя, но для меня ничего не меняет.

– Это не прискорбно, а заслуженно.

– Это не отменяет того факта, что у тебя есть опыт, которого нет у меня. За всю карьеру я имел дело лишь с одним убийством, а в Нью-Йорке, должно быть, убивают каждый день.

– Это не так.

– Знаю. Я просто пытаюсь донести мысль. Но все же куда больше, чем в тосканских деревнях, согласен?

– У меня нет данных, но полагаю, что да.

– Давай поужинаем. Если не захочешь ввязываться, поговорим на другие темы.

– Как мы можем говорить об убийстве, когда вокруг люди?

Для Перилло это был верный знак.

– Сначала поедим, выпьем бутылку хорошего «Кьянти Классико», затем я отвезу тебя домой, и мы разработаем стратегию, как два генерала на войне. Согласен?

– А если нет?

– Я сделаю все возможное, чтобы найти убийцу. Погибший был не американцем, мы выяснили это сегодня утром от девушки, что продала ему браслет с загадочной датой. Он был тосканцем.

Нико узнал прием. Его напарник был мастером подобных уловок на допросах – подкинуть деталь и ждать, пока подозреваемый клюнет. Ладно, можно и поиграть.

– Какой браслет?

– Расскажу вечером. – Перилло залез рукой в окно и почесал Хвостика за ухом. – Forza21, уговори своего друга. Ты тоже можешь прийти, поужинаем в саду. – Он сунул руку обратно в карман и, смеясь, повернулся к Нико. – Просить собаку о помощи – признак утопающего.

Вот она, правда, без масок. Только искренность, с американцем иначе нельзя.

Нико скрестил руки на руле и задумался. О ресторане «Да Анджела» он слышал от Тильды, она говорила, еда там отменная. Хороший ужин – повод подготовить ей отчет о блюдах и, может, придумать что-нибудь для скромного меню «Сотто иль Фико», а также послушать, что скажет Перилло…

Он выпрямился.

– Спасательный круг я не брошу, но, говорят, я неплохой слушатель. И за свой ужин я плачу сам. – Он точно не собирался становиться должником.

– Как скажешь. Встретимся здесь, на площади, в восемь. – Перилло молился, чтобы в ресторане не было аншлага, как это случалось почти каждый вечер.

Пока Нико смотрел вслед отъезжающей «Альфе», ему вспомнились слова Гоголя: «Маршал заговорит с тобой. Держись подальше. Очень плохой человек».

Тильда как раз заканчивала фаршировать ригатони22 аль денте рагу из телятины и брокколи, когда в кухню проскользнула Стелла. Поливая пасту легким томатным соусом, Тильда взглянула на грустное лицо дочери. Черт бы побрал этого Джанни! Тильда отставила кастрюлю и вытерла руки о фартук: пришло время еще раз поговорить со своей прекрасной несчастной дочерью, пока Эльвира с Энцо не вернулись. Стелла подняла руку в знак протеста. Она знала, что за этим последует.

– Не надо, мама. Прости, что я опоздала. – В ее голосе не было ни капли сожаления. – Что ты хочешь, чтобы я сделала? Накрыла столы на улице?

– Разве не этим ты занимаешься каждое утро?

Стелла громко вздохнула и пошла в гостиную за столовыми приборами. Тильда последовала за ней.

– Ты успела подготовиться к экзамену вчера вечером?

Стелла открыла тяжелый ящик дубового комода, стоявшего у стены за креслом Эльвиры, и провела пальцами по вилкам, стараясь производить как можно больше шума.

– Не нужно вести себя как ребенок. Ты же знаешь, я волнуюсь.

– Да, мама, я знаю, и я действительно занималась. Немного, правда. Я не могла перестать думать о мужчине, которому разнесли лицо, – Стелла оглянулась на мать, совершенно бледная. – Мне страшно.

– О, Стелла, милая. – Тильда заключила дочь в объятия. – Смерть этого человека была ужасной, но к нам она не имеет никакого отношения.

– Ты уверена?

Тильда взяла Стеллу за подбородок и заглянула в ее зеленые глаза.

– Конечно уверена. – Если бы только она сама могла в это поверить. Чертовы золотистые кроссовки, нелепо было думать, что они имеют какое-то отношение к Робби. – Пожалуйста, не волнуйся.

Стелла отодвинулась от матери и опустилась в кресло Эльвиры. Она принялась листать бабушкину Settimana Enigmistica.

– Меня преследует жуткое ощущение, что убитый – тот самый мужчина, который несколько дней следил за мной.

– Какой мужчина? – При мысли о том, что незнакомец преследовал ее дочь, у нее перехватило дыхание.

– Не знаю. Пожилой. Я постоянно натыкалась на него в странных местах. В первый раз, когда я его увидела, он уставился на меня с глупой улыбкой на лице. Он ничего не говорил и не пытался прикоснуться ко мне; я бы ударила его, если бы он только попробовал.

Тильда почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Она ухватилась за дверной косяк.

– Это кто-то из посетителей ресторана?

– Не думаю. Но я толком не разглядела его. На нем была бейсболка, надвинутая почти на глаза, и солнцезащитные очки. Впервые я заметила его в Панцано. Он был в мясной лавке Дарио Чеккини, пил вино. – Стелла опустила тот факт, что, когда мужчина увидел ее, он чуть не выронил бокал. На следующий день, когда она поехала на своей «Веспе» за Джанни на виноградник, ей показалось, что тот же мужчина следует за ней. Джанни лишь ответил, что она сошла с ума, и рассмеялся. То, как легко он отмахнулся от ее страха, разозлило ее. Стелла начинала думать, что мама была права насчет этого юноши, но кто еще будет любить ее так сильно?

– Почему ты решила, что это тот самый мужчина, которого убили?

– Не знаю. Он был таким жутким.

Тильда погладила свой живот, пытаясь унять тревогу. Ее любимая дочь стала жертвой мужского вожделения. Она слишком хорошо знала, к чему это может привести. Она жила с этим страхом с того самого дня, как забеременела Стеллой.

– Дорогая, ты очень красива, и мужчины всегда будут обращать на тебя внимание, сколько бы им ни было лет. Возможно, ты заставила его вспомнить время, когда он был молод и влюблен, или, может, он просто хотел влюбиться еще раз.

Стелла с изумлением посмотрела на мать.

– С каких это пор ты стала романтиком? Спустись на землю, пожалуйста, не надо растекаться сентиментальностью. Он наверняка пялился на мою грудь.

Тильда рассмеялась с облегчением. Вот она, ее дочь – бойкая, крепко стоящая на ногах.

– Тебе придется привыкнуть к мужским взглядам. Бояться нечего. – И ей самой тоже следовало перестать бояться. Она позволила воображению разгуляться. – Просто будь осторожна.

– Да, мама. Я все это уже слышала. – На самом деле мужчине понравились ее глаза. Она столкнулась с ним снова в большом супермаркете в Греве. Он оскалился, словно собирался вцепиться в нее зубами.

– Ты не представляешь, как осчастливила меня, – прошептал он. Тогда с ней был Джанни, и он пригрозил мужчине кулаком. Стелла выволокла юношу из супермаркета как можно быстрее, полностью забыв о покупках, за которыми пришла.

– Ты что, знаешь этого старого мерзавца? – обвинил ее Джанни уже на улице. Он не поверил ей, когда она сказала, что впервые его видит. Слепая ревность юноши была одной из причин, по которой ее чувства к нему остывали. Она поцеловала мать в щеку, чтобы успокоить.

– Я не глупая и могу сама о себе позаботиться.

– Но ведь он тебя напугал. Ты думала, что он может причинить тебе вред?

– Нет. Просто он пялился на меня, словно мы знакомы. А потом произошло убийство, и я почему-то связала одно с другим. – Стелла поднялась и взяла горсть вилок. – Пойдем, мама, пора за работу.

– Ты права. – Тильда отогнала в сторону старые воспоминания, туда, где хранила их вот уже двадцать два года, и вернулась на кухню, чтобы поджарить хлебные крошки, которыми она посыпет ригатони перед отправкой в духовку.

Небольшое кладбище располагалось на холме за городком, окруженное высокой каменной стеной и стройными кипарисами, служившими визитной карточкой кладбищ по всей Италии. Единственный мавзолей – мраморный храм XVI века с дорическими колоннами – принадлежал более скромной ветви семьи Медичи, чья вилла теперь служила домом престарелых, где жил Гоголь. Остальная территория была покрыта каменными и мраморными надгробиями, аккуратно разделенными узкими земляными дорожками, на многих надгробиях виднелись эмалевые портреты покойных. Скромные украшения: мраморный ангел оплакивал детскую могилу XIX века; каменная корзина, наполненная тщательно вырезанным виноградом, венчала последнее пристанище мужчины, умершего год назад; верный каменный пес лежал на другой могиле; живые и искусственные цветы украшали даже могилы вековой давности. Жители Гравиньи заботились о своих покойных.

Нико и Хвостик прошли через открытую кованую калитку и направились к фонтанчику в углу. Нико поднял одну из пустых пластиковых бутылок, оставленных другими посетителями для общего пользования, и наполнил ее. Вода зажурчала из старого носика. Хвостик, которого снова мучила жажда, сел на задние лапы – трюк, который он перенял, наблюдая за породистыми собаками, выпрашивающими лакомство. Нико поднял его и позволил напиться вдоволь. С полной бутылкой в одной руке и собакой в другой он подошел к месту, где покоилась Рита рядом со своими родителями. Он полил цикламены, которые, как он знал, принесла Тильда для всех троих, затем поставил свой горшок с астрами на могилу Риты, выпрямился и долго смотрел на аккуратно высеченные буквы ее имени, даты жизни и слова: «bella, dolce donna e moglie» – «прекрасная, милая женщина и жена». Он придумал их по-английски, но хотел написать на итальянском, чтобы каждый, кто подойдет, понял, какой чудесной она была.

Рита умерла четырнадцать месяцев назад. Ее лицо и голос начинали уже стираться из его памяти. Он скучал по ним обоим.

Хвостик громко обнюхал воздух и припал к земле с тихим рыком. Нико услышал шаги и прижал пса к себе.

– Тсс. Не безобразничай на священной земле.

– Bella, dolce donna – прекрасная надпись.

Нико обернулся.

Женщина заметила его испуг.

– Простите, – она улыбнулась, – не хотела прерывать ваши мысли. Только хотела поблагодарить за то, что подвезли меня в понедельник. Помните? – Она протянула руку. – Мария Дорсетти.

Он пожал ее.

– Нико Дойл, – на этот раз он не бормотал, – да, помню. Вы показали мне дорогу к карабинерам в Греве.

У нее было приятное лицо и большие темно-карие глаза, которые пристально смотрели на него. На ней был идеально выглаженный льняной костюм нежно-голубого цвета, подчеркивавший хорошую фигуру. Нико переложил Хвостика в другую руку. Беседа с этой привлекательной женщиной на могиле Риты смущала его.

– Надеюсь, встреча прошла хорошо.

Он не понял, была ли это светская беседа или она любила совать нос в чужие дела.

– Маршал очень приятный человек, – ответил он, нервно поглаживая собаку.

– Разумеется. Мы полагаемся на него и его людей в нашей безопасности. Жаль, что мы с вами встретились здесь, в таком печальном месте.

Для нее, однако, встреча не была омрачена печалью. В этом мужчине была какая-то мягкость, неутраченная детская непосредственность, которая сразу же привлекла ее. Она где-то читала, что за американскими мужчинами закрепилась репутация добрых. Женщина даже тайно надеялась увидеть его в эти выходные на винной ярмарке и выпить с ним по чашечке эспрессо после бесконечных дегустаций. Или, если повезет, пообедать. Ее подруги-вдовы часто повторяли, что глупо надеяться на перемены в их жизни, но, как писал Унгаретти в печальном стихотворении, которое она учила в школе: «Никогда еще не чувствовала себя так тесно связанной с самой жизнью».

– Я похоронила здесь своего мужа четыре года назад. – Мария указала на стену склепов в верхней части кладбища – четыре ряда с надписями, похожими на картотечные шкафы. – Моя эпитафия не так нежна, как ваша. Только имя и годы жизни.

Хвостик заёрзал, пытаясь вырваться из хватки Нико.

– Вижу, ваша собака теряет терпение. Простите, что побеспокоила. – Она подошла ближе. Он вдохнул ее аромат и узнал сандаловое дерево, смешанное с чем-то еще. Тильда подарила ему на Рождество коробку сандалового мыла. Он находил его запах успокаивающим.

– До свидания, синьор Дойл. Возможно, мы встретимся у одного из винных стендов в эти выходные. Я буду в пятницу в одиннадцать, к открытию. Мне нравится наблюдать, как люди стекаются на площадь. – Их разговоры и смех, становящиеся громче с каждым глотком вина, поднимали ей настроение. – В «Подере Сан-Креши» подают очень хорошее вино.

– Спасибо за совет, – сухо ответил Нико. Он понял намек, она давала ему возможность пригласить ее на свидание. Возможно, спустя четыре года она наконец смирилась с болью.

Мария помедлила, но, когда Нико ничего не добавил, опустила голову и ушла.

Хвостик взвизгнул. Нико сжимал его слишком крепко.

– Прекрати! – Он ослабил хватку и опустился на одно колено. Свободной рукой он поправил горшок с астрами. Спустя месяцы после того, как стало ясно, что у них с Ритой никогда не будет детей, он принес домой лохматого дворнягу из приюта, к которому сразу привязался. Рита расплакалась и попросила его вернуть собаку. Она была не готова принять замену ребенку, которого они не могли иметь, и не хотела усыновлять детей по причинам, которые он так и не смог понять.

Он поднес Хвостика поближе к надгробию.

– Посмотри, кто меня нашел, Рита. Ему нужен дом.