Нико припарковал «Фиат» позади дома на пустыре, который когда-то был местом для сельскохозяйственной техники. Он распахнул дверцу, и Хвостик, крепко спавший всю дорогу, лениво потянулся и неторопливо осмотрелся, выискивая, что бы почесать или почистить.

– Давай, дружок. Для тебя есть работа.

Пес навострил уши. Он понял, что от него что-то требуется, и это было куда лучше, чем сидеть взаперти дома. Пес выскочил из машины и внимательно посмотрел на Нико. Ожидание заставило его вильнуть хвостом – один раз.

– Нам нужно найти Гоголя. – Нико направился к тропинке, огибающей оливковую рощу, той самой, по которой он шел в понедельник утром, разыскивая раненую собаку.

Хвостик последовал за ним, задрав нос и вдыхая запахи.

Оливки созревали, их зеленая терпкость смягчалась насыщенностью влажной земли. Сосновая смола, горящий вдалеке костер, совсем рядом запах пота хозяина и его собственной влажной шерсти. Ничего необычного в окружающих их запахах не было.

Они достигли леса. Птицы замолкли, и свет превратился в кружевной узор из солнца и теней. Гоголь был где-то здесь, Нико знал это наверняка, но не потому, что это было любимым местом старика. Двадцать два года назад Гоголь напал на Джерарди, а на днях впервые появился в отеле, где останавливался убитый, и веселился от души. Старик был рад, что Джерарди мертв. И теперь Гоголь вполне мог смеяться там, где погиб Джерарди. Возможно, там, где он сам его и убил?

Хвостик едва поспевал за быстрым шагом Нико, его высунутый язык подпрыгивал в такт. Приближаясь к месту преступления, Нико нарочно ступал шумно, ломая ветки. Он не хотел застать Гоголя врасплох. Перед ними вырос могучий дуб, толстые ветви которого искривились от возраста. Нико обошел его. Пес же остановился и замер, вращая морду из стороны в сторону, как перископ. Затем пес резко повернулся направо, предупреждающе взвизгнул и рванул с места.

Нико услышал лишь внезапный треск веток. Хвостик учуял запах Гоголя! Он бросился за псом.

Примерно в ста метрах дальше, под другим старым дубом, Нико нашел Хвостика, с головой погруженного в плетеную корзину.

– Что ты делаешь?

Пес оторвал голову от пахучих грибов и лег, вытянув задние лапы, весьма довольный собой. Он нашел еду, а это куда важнее, чем какой-то старик.

Гоголь должен был быть где-то рядом.

– Гоголь, это Нико. Где ты?

– «Обрати свой взор к долине», – процитировал Гоголь.

Долины, к которой можно было бы обратить взор, не было видно, но Нико пошел на голос. Углубившись в лес, он нашел старика, стоявшего на коленях перед поляной, где был убит Джерарди. Капли дождя падали с листьев на его лицо. Забытая полоска полицейской ленты свисала с ветки.

Нико опустился рядом на колени.

– Пойдем со мной. Тебе здесь не место.

Гоголь оттолкнул его.

– Это место праведного насилия. – Он засмеялся хрипло, словно камень терся о камень. Смех, казалось, шел из самой глубины души. – Роберто Джерарди горит в аду. – Гоголь перестал раскачиваться взад-вперед и повернулся к Нико. – Я тоже горю. Я все видел и ничего не сделал.

– Ты видел, как его убили?

– Я видел, как разбили сердце. Ее тело извивалось и корчилось, его тело было бременем, которое несут всю жизнь. Я слышал стоны, жалобные звуки, вырывавшиеся сквозь пальцы, прижатые к губам во имя молчания.

Нико предположил, что Гоголь снова цитирует Данте, пока не услышал, как тот говорит:

– Я тону в стыде, друг мой. Ты понимаешь? – Его слезы смешивались с каплями дождя.

– Ты стал свидетелем изнасилования?

– Плотского насилия. И ничего не сделал. – Его тело теперь сотрясали рыдания.

Нико обнял старика.

– Ты был напуган.

– Он умер за тяжкий грех, который совершил над другим человеком. Я дышу, ем, испражняюсь, но я тоже умер. Когда я цитирую великого поэта, я вещаю из ада.

Хвостик уткнулся головой в бедро Гоголя. Старик взял собаку на руки и спрятал к себе под пальто.

– Кто был изнасилован? – спросил Нико.

– Из моих уст ты этого не узнаешь. По крайней мере, я могу хранить молчание. – Дальнейшие вопросы можно было задать только после того, как Гоголь успокоится. В глубине души Нико надеялся, что Гоголю все это лишь померещилось.

– Позволь мне отвести тебя домой.

Гоголь вытер глаза длинным пушистым ухом Хвостика. Тот в ответ лизнул его в щеку.

– Мои грибы.

Он поднялся на ноги с помощью Нико, по-прежнему крепко сжимая собаку.

– Я должен забрать грибы. Спасибо, друг, я пойду. Цербер ждет свой ужин.

– Я отвезу тебя домой.

Гоголь в последний раз взглянул на поляну, где Нико нашел Джерарди.

– Он ушел с позором и вернулся, чтобы умереть за это. – Старик передал Нико собаку, и они отправились в дом престарелых.

Перилло сидел в кафе рядом с участком, потягивая свой послеобеденный эспрессо, когда позвонил Нико и передал слова Гоголя.

– Это все, что я смог из него вытянуть.

Гоголь не проронил ни слова по дороге обратно. Увидев Лючию за стойкой, он с гордостью продемонстрировал корзину с грибами и поспешил на кухню.

Перилло расплатился за эспрессо и вышел, чтобы его не услышали. Его желудок сжался в кулак.

– Ты ему веришь? Я имею в виду, что у него не все дома, не так ли?

– Гоголь не сумасшедший. Я хочу ему верить. Его переполняли боль и стыд, он, должно быть, и вправду стал свидетелем изнасилования. Что вполне могло стать мотивом для убийцы.

Перилло попытался расслабить мышцы, сделав долгий, беззвучный выдох.

– Может, он просто видел грубый секс? Некоторые любят пожестче.

Нико вышел на балкон, ему нужно было отдохнуть, переведя взгляд на насыщенные краски природы.

– Мы обязаны хотя бы рассмотреть возможность изнасилования и все выяснить.

– Как? – Перилло стоял как вкопанный, его желудок все еще был сжат. – Даже если жертва обращалась к врачу, ее медицинская карта останется конфиденциальной.

– Нужно расспросить людей. Джимми из кафе говорит, что здесь чихнуть нельзя, чтобы все не узнали.

– И все же никто не знает, кем была возлюбленная Джерарди. Кроме того, в чихании нет ничего постыдного, максимум смущение, чего нельзя сказать об изнасиловании. И как, черт возьми, можно спросить кого-то об этом? – Перилло порылся в кармане джинсов в поисках сигарет. – Матерь божья и все святые! – Он оставил их на столе. – Когда предположительно это произошло? – Маршал направился в участок. – Гоголь хотя бы это тебе сказал?

– Цитирую: «Он ушел с позором». Полагаю, это означает, что изнасилование произошло незадолго до того, как Джерарди покинул город. Возможно, именно этот инцидент и побудил его уехать. Это также объясняет, почему Гоголь напал на него с веткой.

– Одна догадка за другой, основанная на очень зыбких фактах. – Перилло высказался резко и тут же пожалел об этом. Ему следовало успокоиться, и доза никотина была именно тем, что ему нужно. – Дай мне добраться до офиса.

Нико ждал у телефона, удивленный тем, как Перилло воспринял эту новость. Возможность того, что Джерарди когда-то изнасиловал женщину, была трагична и давала веский мотив для убийства, даже спустя годы. Он ожидал, что маршал захочет разобраться в этом немедленно.

Перилло вошел в участок, кивнул Винсу, который вскочил, торопливо пряча сэндвич с мортаделлой в ящик – на посту есть нельзя. В своем кабинете маршал снова поднес телефон к уху.

– У меня есть возможный подозреваемый.

– Это хорошая новость.

– Помнишь, я говорил о женщине, которая якобы обладает информацией? – Он вытер лицо платком. – Она не слишком спешила появиться, но выяснилось, что это сестра Джерарди. Младшая, судя по всему. Она, казалось, нисколько не была расстроена его смертью. Прямо заявила, что они не ладили и она злилась на него за то, что он не помогал ей финансово. – Маршал схватил сигареты и вышел, минуя Винса, который снова жевал сэндвич с мортаделлой. Перилло проигнорировал его и устроился под навесом у входа, чтобы покурить. – Она жаждет его денег, это очевидно. Сразу же спросила о завещании. У меня сложилось впечатление, что она – женщина с сильным характером, к тому же неприятная. Знаю, это не делает ее убийцей, но мотив очевидный. Я вызову ее на допрос, как только получу информацию от полиции Калифорнии. Пока что у нас связаны руки. Мы не знаем, была ли у Джерарди семья в Америке? Завещание? Наследники? Поддерживал ли он здесь с кем-нибудь связь? Нам остается ждать, вот и все.

– Надеюсь, ты не собираешься проигнорировать слова Гоголя.

– Нет. Мы еще обсудим это с глазу на глаз и подумаем, как осторожно расспросить людей, чтобы меня не вышвырнули из города. Но не сегодня. Через несколько часов стартует «Кьянти Экспо», и я обязан появиться там со своими людьми при оружии и в форме, чтобы заверить толпу, что мы их защитим. – Он поднял глаза к прояснившемуся небу. Хорошо. Ни намека на дождь. – Приходи послушать оркестр. Играют неплохо.

– Я скучаю по тем временам, когда люди не появлялись на праздниках с автоматами Калашникова, – ответил Нико, – но уверен, ты и твои люди справитесь блестяще.

– Спасибо. Я дам знать, как только у Делла Ланге появятся для нас новости. – Маршал направился обратно в кафе за стопкой граппы. Сигарета не помогла. Откровение Гоголя напомнило ему о жестокости детства, он ощущал это где-то под ложечкой. Вкуса граппы он даже не почувствовал.

Нико появился в «Сотто иль Фико» ближе к концу обеденного часа. Он был голоден и надеялся застать Энцо и Эльвиру, чтобы расспросить их о Джерарди. Энцо был на своем обычном месте за стойкой, готовил два эспрессо. Эльвира, одетая в одно из своих семи домашних платьев, на этот раз в темно-серое с бледными цветами в тон серому дневному свету, восседала в расшатанном золоченом кресле. Ее свежевыкрашенные волосы лежали на голове матово-черной шапочкой. Она не отрывала взгляда от еженедельного журнала с кроссвордами. Из пяти столиков в зале был занят лишь один. Немецкой парой, если судить по классификации обуви Эльвиры: сандалии с промокшими насквозь носками.

– Садись, Нико, садись, – поприветствовал Энцо, неся эспрессо гостям.

Нико оставил свой зонтик в углу у двери и тщательно вытер ботинки о коврик.

– Дай-ка я сначала поздороваюсь с Тильдой. Она ожидала меня позже.

– Я слышу тебя! – крикнула Тильда из кухни. – Не мог дождаться, да? – Она звучала сердито.

– Извини. Меня одолел голод.

– Пес с тобой?

– Оставил дома. Боялся, что снова пойдет дождь.

Тильда высунула голову из двери, ведущей на кухню. Волосы у нее были повязаны синей косынкой, а лицо перепачкано мукой.

– Очень жаль. У меня есть для него лакомые кусочки.

– Я заберу их домой. Ты готовишь пасту?

– Пирог с оливками, – отрезала Тильда и скрылась.

– Она нервничает, – извиняющимся тоном пояснил Энцо. – В понедельник у Стеллы экзамен в музее во Флоренции.

– Замечательно. Ее подвезти? Я с удовольствием.

– Я бы предпочел, чтобы это сделал ты, но Джанни отвезет ее на своем мотоцикле. Он внезапно обнаружил, что быть с ней милым выгодно. – Энцо наклонился через барную стойку и понизил голос: – Говорит, что за это должен благодарить тебя. Только Тильде ни слова.

Нико рассмеялся.

– Не скажу.

– Хватит шептаться, вы двое, – вмешалась Эльвира. – А ты, Нико, не должен довольствоваться собачьим кормом. Скажи ей, чтобы дала тебе куриную лапшу по моему старому рецепту. – Голос Эльвиры был достаточно громким, чтобы Тильда услышала.

– Это рецепт твоей матери, а не твой, – донеслось с кухни.

– Вот именно, моей матери, следовательно, мой. А моя сварливая невестка наконец соизволила предложить его нашим посетителям.

Нико сел за стол. Он знал, что блюдо принесут, даже если он об этом не просил. Эльвире никто не отказывал без веской причины.

Энцо налил ему бокал домашнего красного санджовезе прямо из бочки.

– Теперь мы выяснили, кто он. Бедный Робби. Я знал его. Он часто здесь обедал. Мама питала к нему слабость и клала добавку. Тильда тогда еще не работала на кухне.

Эльвира подняла глаза на сына.

– Но она появлялась здесь каждый день. Я была уверена, что она приходила сюда ради Робби.

Энцо в отчаянии всплеснул руками.

– Мама! Хватит. Мы уже были помолвлены.

– Ну, женщинам свойственно менять свое мнение. В моем сердце ты самый красивый сын, которого только может пожелать мать, но Робби… как выразился синьор Верди, – она закрыла глаза, словно пытаясь вернуться в прошлое, – «обаятельный Адонис». Он мог воспламенить любое сердце, даже мое, а оно, как ты знаешь, тверже алмаза. – Она вскинула подбородок с нескрываемой гордостью.

Нико рассмеялся.

– Эльвира, вы просто притворяетесь.

– Нисколько. – На этот раз Тильда появилась в дверях целиком, ее лицо теперь было чистым от муки. Под длинным белым фартуком виднелось бордовое платье с оборками на рукавах.

– Скажи правду, Эльвира. Ты надеялась, что я влюблюсь в этого ужасного человека и не выйду замуж за твоего сына.

Эльвира снова уткнулась в кроссворд.

– Куриная лапша будет через минуту. – Тильда снова исчезла.

Когда немцы расплатились и ушли, Нико попросил Энцо подсесть к нему.

– Джерарди был ужасным человеком? – спросил он.

– Нет. На мой взгляд, наоборот. Он хвастался своими победами, что и оттолкнуло Тильду, но все это было пустой болтовней. Он был влюблен.

– Он сам тебе сказал?

– Не напрямую. Я знал его с детства, он был постарше, я равнялся на него. Робби был добр к младшим: учил нас играть в футбол, судил матчи, приносил печенье, которое пекла его сестра. Обычно он был серьезен, но иногда просто улыбался. Я не понимал, что с ним, однажды набрался смелости и спросил, что он принимает. Он рассмеялся: «Нет. Это зависимость посильнее. Самая сильная из всех». Я решил, что он говорит о любви.

– Или о выпивке, – донеслось из кухни.

Эльвира подняла глаза от кроссворда.

– Робби был чист. Он хороший человек.

– Когда это было? – спросил Нико у Энцо. – Незадолго до его отъезда?

– По крайней мере за два года. Я тогда еще не был влюблен и хотел расспросить его, но он больше никогда не заговаривал об этом. Сказал, что я скоро сам все узнаю. Так и вышло, когда я встретил Тильду.

– Любовь никогда не была для тебя зависимостью, – заметила Эльвира. – Ты горишь тихим пламенем.

– Зато горит долго. – Тильда поставила перед Нико тарелку с едой и поцеловала мужа в макушку. – Я люблю этот огонь и всегда буду любить. Он помогал мне сохранить рассудок и до сих пор помогает.

Нико подумал о Рите. Она тоже помогала ему оставаться в здравом уме, но ее любовь была яркой. Он откусил кусочек курицы.

– Очень вкусно.

Эльвира надулась от гордости.

– Конечно.

– Откуда такое название – «куриная лапша»?

– Куриную грудку нарезают очень тонко и обжаривают с радиккьо46, нарезанным соломкой. Добавляют немного оливкового масла, соли, перца и бальзамического уксуса, быстро помешивают на горячей сковороде и подают. В итоге получается что-то вроде лапши. Есть еще блюдо из говядины с руколой, которое готовят так же, но без уксуса. Просто, легко и полезно.

– Спасибо. Просто великолепно. Попробую приготовить это дома. А если я когда-нибудь напишу кулинарную книгу, назову это блюдо «Куриная лапша от Эльвиры».

– Нет. Матери Эльвиры. Отдавай должное тому, кто этого заслуживает.

– Как ее звали?

– Джузеппина Джойя Мария Консолационе. Но лучше просто «матери Эльвиры».

Нико допил вино и доел курицу. Пока Энцо готовил ему кофе, он повернулся к Эльвире.

– Каким был Робби, кроме того, что чист и хорош?

– Почему ты спрашиваешь?

– Из любопытства.

Эльвира скрестила руки на груди.

– Не лги мне, Нико. Весь город знает, что ты помогаешь этому идиоту Перилло. Ему нужна любая помощь, и, если хочешь узнать мое мнение, найди женщину, которую любил Робби, и ты, вероятно, найдешь убийцу.

– Почему вы так считаете?

– Энцо прав. Робби был безумно влюблен. Он сам мне об этом сказал. Но, когда я спросила, кто она, в ответ получила лишь гробовое молчание. Почему бы не сказать мне?

– Может, она была замужем?

– Или помолвлена.

Тильда вышла из кухни.

– Ты сейчас намекаешь, – она остановилась у ног Эльвиры, возвышаясь над ней, – на то, о чем я думаю? – Ее голос был острым, как нож.

Эльвира напряглась и посмотрела на невестку.

– Ну, мы ведь не знаем, кем была эта великая любовь, не так ли? И Робби действительно часто здесь бывал.

– Он приходил сюда за хорошей недорогой едой и поболтать со своим другом детства, твоим сыном. – Тильда опустилась на корточки. – Эльвира, за что ты меня так ненавидишь? – Теперь ее голос стал мягким.

Эльвира перелистывала страницы журнала.

Тильда положила руки ей на колени.

– Мое сердце такое же твердое, как и твое. Единственный, кого ты ранишь, ненавидя меня, – это твой сын.

Глаза Эльвиры наполнились слезами.

– Я скучаю по мужу. Он не вернется. А еще больше я скучаю по сыну.

Энцо подошел к матери и сжал ее плечо.

– Мама, мы почти каждый день проводим вместе.

– Но домой ты уходишь с ней.

Тильда поднялась и вернулась на кухню. Нико последовал за ней.

– Мне жаль, что тебе пришлось стать невольным свидетелем этой сцены, – извинилась она, отправляя оливковый пирог в духовку.

– Я хотел дать вам троим побыть наедине, но не мог уйти не попрощавшись. – Каждый миг этой сцены был ему неприятен, она напоминала ему конфликты его родителей, всегда заканчивающиеся одинаково.

Тильда стерла муку со столешницы.

– Итальянских матерей и сыновей не разлучить. Она до сих пор настаивает на том, чтобы стирать и гладить его рубашки. Меня это устраивает, меньше работы по дому. – Вытерев столешницу, она развязала фартук. – Я поставила пирог на таймер. Пойдем на улицу, там прохладнее и нас никто не услышит.

– Энцо не будет возражать?

– Сейчас я ему не нужна. Эта сцена повторяется у нас три-четыре раза в год. Эльвира говорит что-нибудь особенно ядовитое, я спрашиваю, за что она меня ненавидит, она принимается за свое: «Мой сын меня больше не любит». Энцо уверяет ее в вечной сыновней любви, и на месяц или около того она становится ко мне мила. Потом все повторяется сначала. У моего мужа терпение Сизифа47.

Нико рассмеялся.

– Рита любила приписывать это себе всякий раз, когда я оставлял беспорядок.

– Я знаю, что моя милая кузина была чистюлей. Помнишь, как она пришла сюда на рассвете и отдраила и без того идеально чистую кухню? Признаю, кастрюли после этого сияли еще не один месяц.

Они вышли на улицу. Грозовые тучи рассеялись. Листья инжирного дерева все еще были поникшими от утренней ноши дождя и роняли капли на металлические столики и стулья, издавая умиротворяющее постукивание.

– Разве Сизиф не был наказан за то, что испытывал любовь жены? – спросил Нико.

– Не знаю, но мать Энцо определенно испытывает мою. – Она открыла маленькое окно, через которое из кухни было видно столики. Теперь она сможет услышать сигнал духовки.

– Энцо рассказал тебе про Стеллу?

– Да. Экзамен в понедельник.

– Боже, я молюсь, чтобы она поступила. Это не самая лучшая работа, но это начало. Если бы ты все еще жил в Америке, я бы попросила тебя выступить ее спонсором. Она такая умная девочка, и я не хочу, чтобы она застряла здесь с каким-то самодовольным идиотом вроде Джанни. У него нет ни капли амбиций, он вполне доволен тем, что всю жизнь будет клеить винные этикетки.

– Но если Стелла его любит, разве это не самое главное?

– В том-то и дело. Я не уверена, что она его любит. И он это понял, потому так мил с ней. – Она прислонила голову к плечу Нико. – Я знаю, хватит. Стелле предстоит самой разобраться со своей жизнью, но это не значит, что у меня от этого не сводит живот. – Она выпрямила спину и встретилась взглядом с Нико. – Ты здесь не только из-за чувства голода. Я готова к допросу, спрашивай.

– Я не буду спрашивать, если ты этого не хочешь.

Она слегка толкнула его плечом.

– Эй, что ты за детектив?

Он всегда был добросовестным в работе, но никогда не был звездой. Ему не хватало амбиций или твердости характера.

– Ты моя семья. Я не хочу лезть тебе в душу.

– Если не ты, то Сальваторе сделает это. Я бы предпочла, чтобы это был ты. Спрашивай. Мне нечего скрывать.

– Эльвира намекала…

Тильда закончила за него:

– Что я была тайной любовью Робби. Нет. Я ею не была.

– Ты знаешь, кто она?

Тильда протянула руку и подставила ладонь, чтобы поймать каплю с дерева.

– Нет.

Нико заподозрил, что Тильда лжет. Ее поза стала напряженной, вытянутая рука дрожала. Если она и знала, у нее, должно быть, были веские причины не говорить ему. Он не стал выпытывать имя. По крайней мере, не сегодня.

– В кармане Джерарди нашли золотой браслет. Он купил его в Радде за несколько дней до смерти. На подвеске выгравирована дата – первое января 1997 года.

Тильда опустила руку и посмотрела на единственную каплю, упавшую ей на ладонь. Сквозь нее она могла разглядеть частичку своей линии жизни. Она дунула на каплю, и та разлетелась на части. Эта дата объясняла, почему… Нет, должно быть, это просто совпадение.

– В тот день я сказала Энцо, что уйду от него, если он на мне не женится. Я дала ему месяц.

– Но вы же уже были помолвлены?

– Помолвка из серии «когда-нибудь поженимся». Эльвира держала его мертвой хваткой. Мне все это надоело. Мы поженились через три недели. Эльвира так и не простила, что я силой увела ее драгоценного сына.

– Не жалеешь об этом?

– У меня хороший муж и замечательная упрямая дочь. Чего еще желать? А Эльвиру я игнорирую. Так о чем еще ты хотел спросить?

– Я услышал от Гоголя кое-что тревожное. Он говорит, что стал свидетелем того, как Джерарди изнасиловал девушку.

Лицо Тильды побледнело.

– Изнасилование? Он сказал, кто она?

– Нет. После этого он замкнулся. Его мучает то, что он не попытался помочь.

– Нет. – Тильда резко махнула рукой. – Нет, я в это не верю. Гоголь что-то напутал, у него же не все дома. Я отказываюсь верить, что кого-то изнасиловали. Это слишком отвратительно, слишком жестоко. Давай больше не будем об этом, прошу. – Она пошла внутрь, Нико за ней.

– Позволь мне занять свою голову только куриной лапшой, оливковым пирогом и тем, что подать на ужин. Мне не понадобится твоя помощь сегодня вечером. Отправляйся в Греве и продегустируй все вина на выставке Кьянти. Пожалуйста, больше никаких разговоров об ужасных преступлениях.

Аромат пирога донесся из кухни.

– Мне жаль, что я тебя расстроил.

– Ты просто делаешь свою работу. Прежде чем Сальваторе придет с расспросами, скажи ему, что я не знаю ни о каком изнасиловании в этом городе. Теперь возьми объедки для собаки и позволь мне заняться своей работой.

Когда Нико уходил, Энцо все еще уверял мать в своей вечной сыновней любви.

Влажная серость дня цеплялась за старые камни церкви и домов, ведущих к главной площади, – под стать настроению Нико. Встреча с Тильдой и ее семьей оставила на душе осадок. Ему совсем не хотелось идти на «Кьянти Экспо», слушать оркестр «Друзей Кьянти» или речи восьми мэров муниципалитетов о безупречности их вин. Он не хотел видеть ни Перилло, ни Даниэля. Его вопросы явно задели Тильду, ближайшую родственницу его жены, женщину, которую он уважал и любил. Он пожалел, что вообще ввязался в это дело. На «Экспо» он пойдет завтра, решил он, когда откроются павильоны. А сегодня вечером выпьет дома за ужином своего вполне приличного вина.

Спускаясь к машине, он прошел мимо лавки Энрико. Решетка была опущена, но дверь открыта. Продуктовые магазины в Италии закрывались с часу дня до пяти вечера, иногда до половины шестого.

Нико остановился и посмотрел на часы. Было три.

– Эй, Энрико, ты сегодня остался без сиесты?

– Решил немного прибраться. – Магазин Энрико всегда был безупречно чистым. Нико подозревал, что хозяин таким образом отдыхает от внимания Лучианы и ее кошки.

– Я могу помочь?

Энрико вышел из темноты магазина и наполовину приподнял решетку.

– Выглядишь так, будто тебе самому нужна помощь. – Проницательный человек, синьор Энрико. Но потребность Нико имела мало общего с едой.

– Все в порядке. Ты все равно сейчас не можешь мне ничего продать, а возвращаться позже мне лень.

– Верно. Сейчас я продать не смогу, продам завтра, когда лавка будет открыта и ты заплатишь. А сегодня я тебе просто дам.

Таковы были итальянцы, закон для них служил лишь рекомендацией.

Нико поддался искушению. Он пролез под решетку и вошел в магазин.

– Спасибо, Энрико. Я возьму пятьдесят грамм финоккьоны48 и кусочек пармезана. – Это будет его ужином. Готовить ему не хотелось.

Энрико нарезал салями, отрезал кусок сыра, добавил за счет заведения толстый ломтик вареной ветчины для Хвостика и вручил Нико пакет.

– Два оливковых хлеба на завтра?

– Да, и сегодняшний счет, – добавил Нико. – До завтра.

– До завтра, – сказал Энрико ему вслед.

Послеобеденные часы текли спокойно. Нико сидел на балконе с Хвостиком. Сначала они наблюдали, как ласточки порхают короткими петлями над ровными рядами лоз и оливковой рощей под теперь уже ярким солнцем. Ласточки – символ верности, свободы и надежды, прочел он где-то. Вскоре птицы устроились спать на балконе. Их присутствие всегда создавало ощущение, что он дома. Рита была бы «в восторге» – выражение, которое она полюбила, когда впервые эмигрировала в Штаты подростком.

По мере того как день клонился к вечеру, печаль Нико утихала, сменяясь вопросами. Почему Тильда лгала ему о личности возлюбленной Джерарди? Язык ее тела, застывшее лицо ясно говорили – она знает. Почему она защищала эту загадочную женщину? Неужели она не понимала, что та могла быть убийцей? Или Тильда была уверена в ее невиновности и хотела уберечь от допросов и сплетен? Хвостик спал, и Нико позволил вопросам кружить в голове без ответа, пока сам не задремал.

Казалось, прошло всего несколько минут, когда его разбудил скребущийся в дверь пес.

– Иду. – Нико скованно поднялся и с удивлением заметил, как багровое заходящее солнце заливает горизонт розово-оранжевым светом. Он выпустил пса и последовал за ним. После сильного дождя нужно было проверить огород. Мимо ноги прополз дождевой червь. Нико надеялся, что их будет много, чтобы разрыхлить землю. Как всегда, на грядке с салатом собралось несколько улиток. Он собрал их и положил в ведро для сорняков, позже он отнесет их за дом – огромное расстояние для улитки, но он подозревал, что через несколько дней найдет тех же самых в огороде. Он сорвал горсть стручковой фасоли и кочан салата на ужин и свистнул Хвостику, чтобы тот возвращался внутрь.

Нико высыпал объедки из ресторана в миску и добавил подарок от Энрико. Пес подбежал, цокая когтями, которые нужно было подстричь, слишком голодный, чтобы поблагодарить хозяина привычным взмахом хвоста.

Нико налил себе бокал красного. Снова накатывала тяжесть – переход ото дня к вечеру всегда действовал на него удручающе. В это время он сильнее всего скучал по Рите. Лучше сосредоточиться на ужине. Он поставил на плиту маленькую кастрюлю с водой для фасоли. Пока ждал, нарезал ветчину и смешал ее с сухим собачьим кормом. Пес нетерпеливо тявкнул и заерзал в предвкушении.

Затем Нико занялся салатом. Листья были красивого светло-зеленого цвета – такого же оттенка, как и глаза Стеллы. В голове вдруг промелькнула фотография Джерарди. Зеленые глаза. И Эльвира намекала…

Неужели Стелла была дочерью убитого? Она родилась раньше срока…

Нико выключил плиту – аппетит пропал. Он вышел на балкон с бокалом вина и закурил. Ласточки снова улетели, но он дождется их возвращения домой. Все сходилось. Стелла вполне могла быть внебрачным ребенком Джерарди, но он всем сердцем желал, чтобы это оказалось не так.