Два года спустя.

Толпа ревет за воротами, когда мы с Теодорой выходим из дворца. Моя старшая сестра и я одеты в одинаковые золотые платья с алым отливом, рубины сверкают на шеях и в ушах, — броские храмовые облачения, подобающие Принцессам Крови.

Еще один день, еще одна смерть.

За королевской площадью простирается город. Хеллевиг¹³ — лоскутное одеяло из древних руин и зданий, возведенных после Крестовых походов Богоубийц, когда война между людьми и богами почти стерла это место с лица земли. Во время восстановления цвета Дома Девалиант стали доминирующей палитрой. Красные шпили. Красные купола. Красные колонны. Красные арки. Красный, красный, красный. Столицу Лусени¹⁴ не зря называют «город, который истекает кровью», — не только из-за того, что моя прародительница сотворила тем клинком, но и потому, что никуда не деться от цвета жертвы Амальтеи.

Ногти Теодоры впиваются мне в запястье, возвращая к реальности. К толпе, жаждущей нашего внимания.

— Улыбайся, — говорит она, заправляя выбившийся медный локон за ухо. — Все смотрят.

Никто не мог бы обвинить меня в плохих манерах, так что натягиваю улыбку и следую за сестрой к карете, ожидающей у подъездной дорожки.

Решетка ворот со стоном ползет вверх, когда слуги налегают на подъемный механизм.

— Принцесса Бриони! — девочка проскальзывает под руками стражника, прежде чем тот успевает схватить ее, и замирает прямо передо мной.

Мой телохранитель напрягается, но я отмахиваюсь.

— Отставить, Сайлас. Малышке шесть лет, она не убийца. Просто дай ей минутку.

Последнее, что мне нужно, — чтобы чересчур ретивый охранник обнажил меч перед ребенком на глазах у нескольких сотен зрителей. Газеты бы устроили пиршество.

Я приседаю, юбки лужицей собираются вокруг.

— Привет. Как тебя зовут?

— Ара, — она протягивает маленькую ручку. — Позвольте получить благословение?

На миг уверена, что ослышалась. Но нет, эти слова точно слетели с ее крохотных губ и повисли между нами, словно обвинение. Теодора каменеет рядом со мной. Мы обе знаем, что благословения — прерогатива Вечных, не моя.

Я наклоняюсь и целую ее костяшки.

— Да хранит тебя Вечный Алексиос.

Стандартный уклончивый ответ. Но девочку это не устраивает. Ее хватка крепнет, ноготки впиваются в мой браслет Отмеченной.

— Пожалуйста, принцесса. Благословение от Вас.

Губы Теодоры сжимаются в тонкую линию, выражение лица становится жестким.

Нет. Не смей давать этой девочке то, что она просит.

Поэтому просто целую девочку в макушку и произношу самое нейтральное, что только приходит в голову.

— Да хранит тебя удача, малышка. А теперь беги к маме, пока она не заволновалась.

Сайлас подхватывает ее и водворяет за ворота с мрачной гримасой на лице.

Я улыбаюсь и машу остальным зевакам, посылая несколько воздушных поцелуев.

— Не забудьте посетить храм и принести подношения¹⁵! — выкрикиваю я. — Да благословит вас Вечный!

Подаю знак процессии двигаться дальше, когда голос выкрикивает:

— Принцесса приведет нас к погибели! Мясники Алексиоса явятся за каждым из нас!

Вскидываю голову, но не вижу ничего за морем лиц. По толпе проносится волна — растерянность сменяется злобой. Похоже, вот-вот вспыхнет драка.

— Пора ехать, Бри, — Теодора крепко берет меня под локоть и подталкивает к карете.

Дверца захлопывается, приглушая хаос снаружи. Я смотрю в окно на то, как стража пытается утихомирить толпу и расчистить дорогу. Некоторые всё еще продолжают кричать.

— Всегда одно удовольствие сопровождать тебя в храмовый день, — Теодора устраивается напротив и поправляет юбки. — Никогда не знаю заранее, увижу потасовку или парад в твою честь.

Я сверлю ее взглядом.

— Обхохочешься.

Знаменитая кожа Девалиантов — единственное, что выдает в нас с сестрой родство. Отец однажды сказал, что Теодора унаследовала внешность матери, которая умерла, рожая меня, а мне достались черты покойной бабушки. Мои волосы почти белые, ее — полыхают насыщенным рыжим цветом, рассыпаясь по плечам свободными локонами. У нее изящный стан, — точеная фигура, напоминающая стать танцовщицы. Я более миниатюрна. Газеты Хеллевига часто отмечают, что мы одинаково красивы, но лицо Теодоры сурово и кажется надменным. Отстраненным. Холодным.

Люди называют ее ледяной принцессой, когда хотят проявить любезность. И холодной стервой — когда нет.

— Может, поспорим, когда тебе воздвигнут святилище? — спрашивает Тео. — Ставлю десять аурелиев, что к следующей неделе. Двадцать — что кто-нибудь попытается срезать прядь твоих волос на святую реликвию.

— Люди буквально кричат о божественном гневе, а ты шутишь?

— А что еще делать? Дядя в последнее время слишком занят, утопая в вине и женщинах, чтобы слушать о толпах у ворот. На прошлой неделе он рухнул лицом в суп прежде, чем я успела закончить фразу.

Откидываюсь на сиденье со вздохом. Когда император уходит в такой запой, ничем хорошим это не кончается. В прошлый раз он исчез на полгода, запрыгнув в семейный поезд и трахая всё, что движется, по пути через империю, пока Тео удерживала столицу от развала.

Не то чтобы я сильно винила Идриса, честно говоря. Заманчиво броситься в любой порок, когда твоя жизнь вращается вокруг запланированного ритуального жертвоприношения. Такую цену заплатил Дом Девалиант, заключив мир с богами триста лет назад. Тем временем все прочие граждане отделываются малой кровью — буквально один укол пальца и единственная капля для подношения.

Провожу пальцем по зарубкам, которые вырезала на внутренней стороне локтя, — пять надрезов, пять шагов к воскрешению.

Дыши. Чувствуй. Назови. Присутствуй. Существуй.

Напоминание о том, что существую и я больше, чем просто сосуд.

Снаружи гравий хрустит под колесами, когда карета поворачивает. Сайлас орет на кого-то в толпе, подошедшего слишком близко.

— Отвали на хрен, пока не снес тебе башку!

Я морщусь.

— Неужели дядя не мог найти телохранителя, который был бы менее… угрожающим? Вчера он довел до слез трех детей.

— Послушай, может, у этого мужчины мозги как ржавый капкан и очарование враждебной кирпичной стены, но он очень крупный и любит причинять боль тем, кто приближается к тебе, — Теодора постукивает пальцами по подлокотнику. — Что, учитывая текущие события, делает его полезнее, чем наше пропитанное вином подобие императора.

— Хорошо хоть дядя не едет с нами.

— О да, буду скучать по его лекциям о наших многочисленных недостатках, — она подражает голосу Идриса, слегка растягивая слова. — «Теодора, ты пустоголовая трата пространства. Тебя, наверное, роняли головой в младенчестве». Как будто он имеет право критиковать, когда его представление о лидерстве — орать на людей, пока лицо не покраснеет.

Смеясь, выглядываю в окно на проплывающие мимо улицы, каменные башни с огромными витражными окнами. Каждое стекло изображает какое-нибудь жертвоприношение Девалиантов в тошнотворных подробностях. В Хеллевиге шагу нельзя ступить, не наткнувшись на увековеченные подношения нашего рода. Они превратили наши смерти в украшения, страдания — в архитектуру.

А на холме в центре города, со шпилями, пронзающими низко висящие облака, возвышается храм, куда меня призвали для подношения. Священное здание Алексиоса — единственное строение, полностью возведенное из бледного мрамора. Вероятно, потому, что кровь лучше видна на белом, и Бог Бурь наслаждается зрелищем того, как мы истекаем кровью, где бы он ни находился в Сциллари¹⁶. Фасад состоит из множества витых шпилей, нависающих над ландшафтом, как острозаточенные зубы.

Ненавижу это проклятое место.

Рука Тео ложится мне на колено.

— Ты в порядке?

— В порядке. Спасибо, что поехала со мной. Ты не обязана была.

— Да ладно. Я бы ползла по битому стеклу, лишь бы сбежать из дворца. Сделала глупую ошибку — улыбнулась новому лакею, и теперь он считает, что нам суждена вечная любовь.

— Тот самый, что оставляет цветы у твоей двери?

— Цветы, стихи, а вчера — записка, в которой мои глаза сравниваются с «изумрудными омутами вечной тоски», — она содрогается. — Есть предел тому, сколько могу прятаться в библиотеке, иначе это становится жалким.

— А я-то думала, ты поехала ради моральной поддержки.

— Ну, и это тоже, — Тео откидывается назад. — Кстати о поддержке, поделюсь с тобой новым способом справляться, когда Оракулы¹⁷ всаживают этот нож.

— У меня есть выбор?

— Конечно, нет, — по лицу сестры расползается дьявольская усмешка. — Я просто представляю все те грязные вещи, которые заставлю Каса делать со мной, когда очнусь. Это действительно притупляет страх смерти — мысль о том, что не пройдет и часа, как буду скакать на члене своего стражника.

Я давлюсь воздухом.

— Тео!

— А что? Это практично. Стратегический подход, — она издает довольный вздох. — Я начинаю трахаться с ним еще до того, как карета покидает территорию храма. Ты не поверишь, как сильно он возбуждается, когда я вся еще в крови после церемонии. Вид моего возвращения к жизни по-настоящему его заводит.

Звук, который издаю, — нечто среднее между рвотным позывом и хныканьем.

— Стоп. Остановись сейчас же, — вскидываю обе руки. — Мне не нужны эти подробности. Не хочу это представлять. Эта картинка навечно выжжена у меня в мозгу. Что, во имя Вечного, с тобой не так?

— Столько всего. Тебе список по алфавиту или по степени моральной испорченности? У нас есть время до храма.

— Я бы предпочла броситься под поезд.

— Пожалуй, прибереги этот трюк до свадьбы. И помни, если тебе понадобится спланировать трагическую кончину своего нового мужа, я знаю тех, кто знает нужных людей.

Предпочитаю проигнорировать это и поглубже вжимаюсь в сиденье. Меньше всего хочется думать о завтрашней свадьбе с Маркусом фон Редингом. Видела его всего три раза, и, по-моему, он ни разу не потрудился взглянуть выше моей груди. Но, полагаю, это неважно. Брак — чистая сделка, чтобы я забеременела. Девалианты годны лишь для двух вещей — умирать и плодить новых Девалиантов, чтобы те умирали.

Карета резко поворачивает. Дорога перекрыта для всех, кроме нашей процессии, витрины лавок закрыты ставнями до окончания церемонии. Даже храм пуст, готовясь к нашему прибытию.

Мы останавливаемся у закругленного королевского входа, где статуя Алексиоса грозно взирает на нас. Скульптор уловил выразительные черты его лица, каждое перо крыльев. Он восседает на троне, одна рука держит меч, другая тянется вниз. Не разберу, должно ли это выглядеть как благословение или угроза, но, возможно, в этом и суть.

Ветер хлещет по щекам, когда мы поднимаемся по ступеням и распахиваем двери. Аромат ударяет в нос первым: тяжелый ладан едва перекрывает сильный металлический запах крови, за столетия пропитавшей священные камни.

Свечи в нишах освещают росписи на стенах. На одной Алексиос вершит суд, а человек пресмыкается у его ног. На другой он летит в битву с высоко поднятым мечом, раскинув красно-черные крылья.

А на следующей фреске — принцесса Девалиант, изменившая судьбу миров. Амальтея. Приносящая в жертву свою жизнь, чтобы удержать Покров, скрепить Соглашение и завершить войну, едва не погубившую оба мира.

В конце наоса¹⁸ возвышается алтарный камень — простая плита из белого мрамора с ржавыми пятнами. Три Оракула в темных одеяниях стоят у подножия, лица скрыты вуалями. Вижу их каждые четырнадцать дней во время церемонии, но мы не в приятельских отношениях. Трудно установить сердечную связь с женщинами, которые прижимали тебя к алтарю и вгоняли нож в грудь с детства. После такого не проникаешься нежностью.

Я коротко киваю.

— Доброе утро.

Главный Оракул выступает вперед, ее облачение мерцает.

— Принцесса Бриони, Вечный прислал известие, что Ваше подношение не требуется.

Теодора замирает, дыхание перехватывает.

Я уверена, что ослышалась. Ладанные пары, должно быть, вызывают у меня галлюцинации.

— Простите. Мне послышалось, Вы сказали…

— Вы расслышали верно, — говорит второй Оракул. — Сегодня не будет церемонии якорения. Ваше подношение более не требуется.

Более не требуется.

Слова лишены смысла. Более не требуется, более не требуется, более не…

Всю жизнь я была необходима. Играла предписанную роль, стержень Покрова. Одна из Якорей Алексиоса в смертном мире. Проливала для него кровь с тех пор, как научилась ходить. Умирала за него снова, и снова, и снова. Пожалуй, почти впечатляет, до какой степени самоотречения дошла.

И теперь я больше не нужна?

— Не понимаю, — произносит Теодора. — Моя сестра чем-то оскорбила его?

Оракул поворачивает голову к ней.

— Воля Вечного не подлежит сомнению смертных.

Всё мое придворное воспитание до последней крупицы уходит на то, чтобы не броситься через алтарь и не придушить Оракула ее же вуалью.

— Две недели назад я была незаменима. Теперь я — ничто, — произношу ровным голосом, несмотря на колотящееся сердце. — Алексиос поделился причинами или предпочитает держать нас в неведении?

Третий Оракул отвечает.

— Вы живете и умираете по милости Вечного, и он лишил вас ее. Больше говорить не о чем.

Милость. Как драгоценно.

— Верните всё как было, — резко говорит Теодора. — Моя сестра готова совершить подношение и исполнить свой долг, — она прожигает их взглядом, которым и заслужила прозвище холодной стервы. — Ваша обязанность — взять ее кровь.

— Вы больше не регент, принцесса, — говорит Главный Оракул. — Здесь у Вас нет власти.

Теодора вздрагивает, и я вижу, что колкость попала в цель. Она тяжело сглатывает при напоминании обо всем, чего лишилась.

— Ах да, — говорю я. — Запамятовала, что послушание — непременное условие для верных Алексиоса. Скажите, Вы получаете свое положение лишь потому, что являетесь бастардами от полубогов и людей, или существует экзамен на подобострастную преданность? Проверяет ли он отсутствие индивидуальности? Любопытно, как это устроено.

Оракулы ахают. Кажется, одна из них давится собственной слюной под вуалью.

— Бри, — говорит Теодора. — Пойдем. Мы уходим.

Уже тянусь к руке Тео, когда третий Оракул произносит:

— Если Вы сомневаетесь в наших словах, принцесса, взгляните на свою метку.

Я оборачиваюсь.

— Что Вы сказали?

Оракул указывает на мое запястье — золотой браслет Отмеченной, который ношу, сколько себя помню.

— Убедитесь сами.

Дрожащими пальцами расстегиваю застежку, дыхание учащается. Это, должно быть, ошибка. Какое-то извращенное, ритуальное унижение.

Браслет падает, на внутренней стороне запястья выжжена перечеркнутая метка Алексиоса. Тот самый символ, что провозглашал меня его Отмеченной с того дня, как я родилась и получила каплю его крови, как и всякий другой младенец в Лусени. Только теперь око закрыто.

И на мне стоит метка смерти.