Триста лет спустя.

Смерть носит прекрасный лик, и сегодня он явился за душой.

Я совершаю утреннюю прогулку по дворцовому лесу, как всегда считая шаги, когда в воздухе нарастает странное давление. Будто перед тем, как разразится буря, мир, кажется, затаил дыхание. Трель воробья обрывается на середине ноты. Ветер стихает. Всё просто…

Замирает.

— Помогите.

Из-за дерева, шатаясь, выходит мужчина. Одного взгляда хватает, чтобы понять: его здесь быть не должно. Не стражник, не слуга и уж точно не аристократ. Всего лишь незваный гость, покрытый многодневной грязью, каким-то образом проскользнувший мимо стен и часовых, призванных не впускать таких, как он.

— Спрячь меня, — произносит он, бросаясь вперед и хватая меня за руку. — Прошу.

И тут я вижу: на внутренней стороне его запястья, прямо под ладонью, выжжено перечеркнутое закрытое око.

Клятвопреступник⁸.

Сила, пропитавшая лес, неестественное напряжение в воздухе — это Бог. И ему нужен этот человек.

— Простите, но я не могу.

Пытаюсь вырваться, но незнакомец в отчаянии, а отчаявшиеся люди сильны. Опасны. Он дышит неровными, короткими всхлипами, хватка становится всё крепче. Дворец сразу за теми деревьями. По этим тропам ходит стража. Если побегу…

— Отпусти ее. Сейчас же.

Слова падают, точно камни в стоячий пруд.

Мы с незнакомцем застываем. Сердце совершает болезненный рывок, грозовое давление, что ощущалось прежде, внезапно наваливается на меня всей тяжестью.

Дьявол.

Медленно оборачиваюсь.

Бог красив той манящей красотой, что свойственна хищникам. Высокий, темноволосый, в сияющих золотых доспехах, оставляющих обнаженными мускулистые руки. Лицом он больше походит на произведение искусства, нежели на торговца смертью. Как у всех богов, его кожа мерцает на свету, но крылья особенные. Уникальные. Чистое золото от основания до кончиков перьев, словно их окунули в расплавленный металл.

Он слегка расправляет их — едва заметное движение таит в себе безошибочное предупреждение. Не трогать.

Даже не думать об этом.

Я узнала бы его где угодно. В Вартене невозможно вырасти, не слыша рассказов о золотом ассасине, что служит правой рукой Алексиоса. Видела фрески на стенах храмов, где запечатлены этот Бог и кровавые следы, что он оставляет за собой.

Волк.

И я стою прямо между ним и его добычей.

Наши взгляды встречаются, и меня пробирает холод. И дело не в ярком, неестественном цвете — золотисто-янтарном, — а в том, как эти глаза пригвождают меня к месту пустым, мертвым взором охотника, определяющего, к какому разряду трудностей меня отнести: досадная помеха или мелкое недоразумение.

— Прошу.

Скулеж возвращает внимание к клятвопреступнику. Он падает на колени, прижимаясь лбом к земле. Бедный глупец. Мольбы не смягчат создание, которое без сожаления убило тысячи. Волк наверняка разыгрывал эту сцену сотни раз — наблюдал, как отчаявшиеся, рыдающие жертвы пытаются воззвать к милосердию, которого в нем просто нет.

Чтобы испытывать милосердие, нужно иметь сердце. А Волк Астерии — бездушное чудовище. Это известно каждому.

— Пощады, — голос клятвопреступника срывается. — Прошу.

Но Волк всё еще разглядывает меня. Тело пробирает дрожь, пока он изучает мое платье для прогулок, серебристо-белую косу до пояса, переброшенную через плечо. Его взгляд задерживается на чертах лица, фиалковых глазах, на сияющей коже — не такой неземной, как у него, но намекающей на кровь полубогов⁹ в роду. Моя кожа столь же необычна, как и его крылья, — она выдает меня, прежде чем золотой браслет на запястье подтверждает его догадку.

Бриони Девалиант. Принцесса Крови. Младшая из Якорей¹⁰ Покрова.

Иными словами, я не из тех людей, с кем ему дозволено играть.

Губы Волка изгибаются в издевательской усмешке, будто только что он выхватил эту мысль прямо у меня из головы. Его рука почти лениво тянется вверх и смыкается на рукояти меча, что покоится в ножнах меж крыльев.

— Пять секунд, Девалиант, — голос у него плавный и глубокий. Гулкий.

Я моргаю.

— Что?

— У тебя есть пять секунд. Закрой глаза и считай для меня, медленно и четко. И не открывай.

До меня не сразу доходит смысл его предложения. Он что… всерьез дает мне выбор? Некое извращенное снисхождение, чтобы не пришлось смотреть, как он свежует клятвопреступника?

Я медлю. Что он может сделать в тот миг, когда отведу взгляд? Но его лицо мрачнеет в предостережении, напоминающем, — я не в том положении, чтобы отказываться. Позволяю векам опуститься.

— Один.

Ногти впиваются в ладони.

— Два.

Пульс стучит в ушах, почти заглушая скулеж мужчины.

— Три.

Каждый мускул напрягается в ожидании.

— Четы…

Шепот стали рассекает воздух, и что-то мокрое и горячее брызжет в лицо — кровь. Желудок сжимается, но я сглатываю подкатившую к горлу желчь.

Тук.

Звук падающего на землю мертвого тела обладает особым ужасом.

— П-пять, — выдыхаю я.

Распахиваю глаза. Волк близко — слишком близко — и всё еще сжимает окровавленный меч. Так близко, что могу различить янтарные и бронзовые крапинки в радужках глаз. Никто из нас не шевелится. Никто не произносит ни слова.

Затем он протягивает свободную руку и проводит подушечкой большого пальца по моей щеке. Размазывая по коже кровь мертвеца.

— Что я говорил насчет того, что нужно держать эти милые глазки закрытыми? — в его голосе проскальзывает ирония, совершенно неуместная в этот миг. Словно мы играем в какую-то игру. — Инструкция была простой.

Медленно выдыхаю, подавляя желание отстраниться от прикосновения.

— Вы сказали, у меня есть пять секунд. Не прошло и четырех. Но, полагаю, Смерть делает свою работу быстро.

— Смерть всё еще здесь, Девалиант. Я никуда не уходил.

— Трудно не заметить, когда Вы разрисовываете мое лицо своей работой, — не могу сдержать легкую дрожь, пробегающую по телу.

Он убирает руку, и тяжелое давление, сжимавшее грудь, немного спадает.

— Большинство людей едва могут связать рядом со мной пару слов, и обычно одно из них — «пощади». А ты стоишь здесь и дерзишь мне.

Каждый инстинкт вопит бежать. Но какой в этом смысл? Он не сможет сделать со мной ничего такого, чего не проделывали сотни раз прежде.

— Вы знаете, кто я, — говорю, принуждая себя к спокойному тону. — Я провожу половину жизни на алтаре. Вы — просто иной клинок.

Его взгляд опускается к моему запястью. Под браслетом сокрыто магическое клеймо, выжженное на коже ‒ Метка¹¹, что провозглашает меня как неприкосновенную человеческую собственность его чудовищного короля. Я одна из Отмеченных Алексиоса. Волк мог бы убить меня за мгновение, но для него наступили бы последствия, повреди он товар.

Его глаза снова впиваются в мои.

— Никогда не давай повода прийти за тобой. Я буду до дрожи счастлив упечь еще одну Девалиант в Пустоту навечно.

Мои брови сходятся. Не одного человека — конкретно мой род. Он охотился на них до Соглашения? Убивал моих предков?

Вопрос жжет язык, но вместо этого с губ срываются иные слова.

— Тогда я хочу заключить сделку.

Он моргает.

— Прошу прощения?

Слишком поздно. Взялся за грош — выкладывай аурелий, так говорят в народе. Смерть — единственное, что объединяет меня с этим чудовищем, — мы две стороны одной кровавой монеты.

— Если Алексиос когда-нибудь решит, что моя полезность исчерпана, и пришлет Вас убрать меня, — указываю на остывающее в грязи тело, — хочу лучшего конца, чем… это.

— Звучит подозрительно похоже на требование, — в его глазах появляется странный блеск — что-то дикое и почти голодное проглядывает сквозь маску убийцы. — Не знал, что мы перешли на язык требований.

Внутренний толчок приносит осознание, что означает этот взгляд: интерес. Вечные, спасите, я привлекла внимание Волка божественного властелина.

Тяжело сглатываю.

— Вы приходите в этот мир, только когда нужно кого-то убить. Я просто пользуюсь шансом, чтобы договориться. На всякий случай.

— На всякий случай, — бормочет он с коротким смешком. — Невероятно. А с чего ты взяла, что заслужила право хоть на какие-то переговоры со мной?

— Дом Девалиант истекает кровью каждые четырнадцать дней, чтобы драгоценный Покров вашего короля оставался невредим. Можете сколько угодно жаждать моей смерти, но я сама хочу выбрать, как уйти. Позвольте хотя бы это.

Никакого проблеска сочувствия при напоминании о том, что я терплю ради его короля, ‒ ни единой эмоции. Волк лишь изучает меня своим невыносимым взглядом, а затем наклоняется и постукивает по моему браслету.

— Ты ведешь этот разговор только благодаря тому, что скрыто здесь. Никогда этого не забывай. Это единственное, что стоит между твоей шеей и моим лезвием.

Мысли вопят: Заткнись и уходи. Просто кивни и проваливай.

Но перед глазами вспыхивает образ алтаря в храме, скользкого от моей крови, ритуального ножа, вспарывающего меня снова, и снова, и снова. После всего этого я, черт возьми, заслужила немного обыкновенной вежливости.

— Я не забыла. Вы согласны на сделку или нет?

Он пожимает плечами.

— Говори, чего хочешь.

Меня едва не выворачивает, когда он наклоняется и небрежно вытирает клинок об одежду мертвеца, прежде чем задвинуть в ножны меж крыльев.

— Дай угадаю, — произносит он, не дождавшись ответа, и его острый взгляд снова останавливается на мне. — Струнный квартет, исполняющий твою любимую мелодию, пока я тебя потрошу? Прелестные цветочки, чтобы скрасить процесс? Хочешь, чтобы сказал тебе, какая ты особенная?

Что за говнюк. Могла бы и догадаться, что чудище с фресок окажется невыносимым ублюдком.

Я сверлю его взглядом.

— Оставьте мои внутренности там, где им место, а голову — прикрепленной к телу. Не крадите трофеев для своей коллекции сувениров, которая, я уверена, у Вас имеется. Звучит справедливо?

— Это звучит так, будто ты размышляла на эту тему пугающе много времени.

— Когда умираешь так же часто, как я, начинаешь задумываться о финальной версии.

— Очевидно, — теперь он выглядит просто скучающим, словно я его каким-то образом разочаровала. — Что-нибудь еще?

— Отнеситесь ко мне как к равной, — заявляю, просто чтобы посмотреть, как он отреагирует. — Или мне опустить планку еще ниже?

Наконец это выбивает из него какую-то реакцию.

— Зарой ее в землю, если рассчитываешь на такое, — его губы кривятся в отвращении. — Ты мне не ровня.

Верно.

Воспринимать людей как букашек, соскребаемых с подошвы, — вероятно, отличный способ оправдывать свою ежедневную квоту на бойню перед сном.

А, черт с ним.

— Притворитесь хотя бы раз, — отрезаю я.

Его глаза сужаются. И когда уже думаю, что он скорее предпочтет есть стекло, Волк произносит:

— Только если не заставишь меня гоняться за твоей задницей. Выслеживать цели — раздражает.

Я фыркаю.

— Будто есть хоть одно место, где Вы меня не отыщете.

Волк не возражает.

— Еще кое-что, — его улыбка остра. — Я хочу зрительный контакт всё то время, пока ты будешь истекать кровью.

Меня передергивает. Благие боги, он омерзителен. Слышала, что Волк отчасти дикий, как малое дитя с ножом и мастерством им орудовать, но всегда считала эти байки преувеличением, призванным стращать детей ради хорошего поведения. Разумеется, именно с самым неуравновешенным Исполнителем¹² Алексиоса я и отправилась вести переговоры.

Слишком поздно идти на попятный.

— Прекрасно. Непрерывный зрительный контакт до моего последнего вздоха, — бессердечный ты ублюдок. — Годится?

— По рукам. Если до этого дойдет, я сделаю твою смерть достойной, — его золотые глаза проходятся по мне в последний раз. — Увидимся, Девалиант.

Затем он расправляет громадные золотые крылья и взмывает в воздух, исчезая над кронами за считанные секунды.

Оставляя меня наедине с трупом.