Крохотная отметина. Вот и всё, что нужно, чтобы разрушить жизнь.

Все эти годы я истекала кровью ради Покрова — умирала сотнями смертей. Ложилась на алтарь снова и снова и чувствовала, как сердце останавливается, задолго до того, как вообще поняла смысл жертвы.

Вспыхивают воспоминания о маленькой девочке, сбитой с толку и перепуганной, слезы текут по щекам, пока она умоляет их остановиться. Молит не причинять боль, снова. Но церемониальный клинок рассекает кожу, мир меркнет по краям, и Пустота поднимается, чтобы забрать ее. Никто не слушает. Никому нет дела.

Боги не отвечают на мольбы. Чудовища редко это делают.

— Я ни разу не пропускала подношение, — едва слышно произношу, глядя на обличительный символ. — Ни единого раза.

Главный Оракул разглядывает меня молча.

— Месяцами люди в этом городе бросали розы к Вашим ногам, вместо того чтобы проливать свою кровь для Вечного. Он проявил к ним больше милосердия, чем ко многим другим. Вот каковы последствия.

Лицо горит. Я никогда не просила их поклонения. Лишь делала то, что требовалось Теодоре, — выставляла единый фронт, когда наш дядя бросил трон. Давала публике хоть малую толику уверенности, что Дом Девалиант не разваливается.

Но я наблюдала, как их осторожные вопросы обращались восхищением, а затем превратились в нечто куда более опасное: почитание. Каждое подношение и шепот молитвы в мое имя, давали Вечному всё больше поводов презирать меня. Следовало распознать тревожные знаки, когда толпы начали расти за дворцовыми стенами.

Дитя попросило моего благословения сегодня.

— Вы не можете говорить всерьез, — произносит Теодора, глаза пылают. — Они любят ее, потому что она за них умирает. Потому что Бриана та, кто выходит и показывает, что нам не плевать. Может, если бы Алексиос протащил свою задницу сквозь Покров, чтобы успокоить Отмеченных, вместо того чтобы посылать своих бешеных псов выреза́ть народ, люди не стремились бы так отчаянно нарушать клятвы.

Возмущенные вздохи проносятся среди Оракулов.

— Следи за языком, девчонка, — шипит Главный Оракул. — Или Вечный может решить, что твой язык лучше будет смотреться на его стене.

Тео делает шаг вперед.

— Тогда пусть спустится и вырежет его сам.

Я должна это исправить. Он не может просто обречь меня на казнь после жизни верной службы.

— Позвольте совершить подношение сейчас. Еще есть время…

— Нет, — обрывает Главный Оракул. — Суд Вечного окончателен. Его не отменит наглая девчонка, не знающая своего места.

Вот оно. Я — ничто. Хуже, чем Неотмеченная¹⁹. Та, кого следует сторониться, выследить и забить на улицах. Ведь с каких это пор боги бывают справедливы к тем, кого порабощают? Кем владеют? Я всего лишь инструмент, изживший полезность.

Руки дрожат, пока застегиваю браслет на запястье и скрываю метку. Поворачиваюсь и шагаю прочь из храма, Теодора и Сайлас пристраиваются позади. Мой стражник бросает скрытный взгляд. Любопытно, что он думает, зная, что принцесса, которую он поклялся защищать, теперь пария²⁰.

Впрочем, это неважно. Когда явятся Исполнители, его мнение будет стоить меньше, чем ничто.

Солнечный свет во дворе чересчур ярок. Останавливаюсь перед самой большой статуей Алексиоса, изучая совершенные черты бога, приговорившего меня к смерти. Он возвышается над нами, высеченный из обсидиана и мрамора, красные самоцветы мерцают в резных складках облачения, призванные изображать капли крови.

— Бри, — голос Теодоры тих. — Что ты делаешь?

— Просто провожу минутку с моим палачом, — моргаю, сдерживая жгучие слезы. — Кажется, этого требует вежливость.

Взгляд цепляется за фреску, написанную на задней стене двора. Она изображает шестерых Исполнителей Алексиоса, парящих над дымом и руинами разрушенного города, с обнаженными мечами и широко раскинутыми крыльями. Диких и грозных. Прекрасных и жестоких.

И его.

Волк в самом центре. Позолоченные доспехи забрызганы кровью, радужки пылают, будто расплавленное золото. Помню тяжесть его взора. Удушающее давление силы, древней и непостижимо огромной.

Никогда не давай мне повода прийти за тобой.

Ну, вот и всё. Полагаю, он скоро явится за долгом.

Я не должна давать ему повода для нареканий. Пусть глядит мне в лицо и знает, что это не моя вина.

— Сайлас, — протягиваю ладонь, не отводя глаз от росписи. — Одолжи свой нож.

Пауза.

— Принцесса?

— Тот милый клинок, что ты так любишь. Давай сюда.

Вижу, как он гадает, не треснул ли рассудок его подопечной. Не поддалась ли я безумию, что бежит в крови Девалиантов подобно бомбе, ждущей подходящего момента, чтобы взорваться.

Небезосновательный страх. Моя семья не славится отменным душевным здоровьем после столь частых смертей и возвращений с того света. Мы умело это прячем, инсценируя смерти и меняя истории, но самоубийство уже стало чем-то вроде семейной традиции.

— Я не собираюсь покончить с собой, — бормочу, искривив губы в усмешке. — Во всяком случае, не насовсем.

Еще миг колебаний. Затем он вытягивает оружие из-за пояса и вкладывает мне в ладонь. Такая жалкая ставка против гнева божества, но придется обойтись этим.

— Скажи, что ты не собираешься делать то, о чем я думаю, — шипит Тео. — Скажи, что не намерена бросать вызов прямому приказу Вечного у его собственного храма.

— Я всего лишь исполняю долг Девалиант, — отвечаю, пожимая плечами. — Последнее подношение в память о былом.

— Здесь тебе не алтарь, безрассудная дура. Они не смогут воскресить тебя, если истечешь кровью прямо тут!

— Сила Алексиоса течет через каждую пядь этого святилища. Так что он либо принимает эту жертву и возвращает Метку, либо посылает псов прикончить меня. Дам ему пищу для размышлений, пока будет принимать решение

Вечный связал наш род с Покровом, используя кровь граждан по всей Вартене как симпатическую связь. Но он никогда не уточнял, где именно на территории храма мы обязаны истекать кровью. Посмотрим, как ему понравится эта маленькая лазейка.

Губы Тео сжимаются в линию, и она дергает подбородком.

— Ладно. Ложись.

Подхожу к подножию ступеней и укладываюсь на спину на теплые плиты. Сейчас или никогда.

— Ваше Высочество, — произносит Сайлас, — не думаю, что Вам следует…

— Тихо, — говорит ему Теодора тоном, не терпящим возражений. — Ступай, приведи Оракулов.

Сайлас ругается под нос, но разворачивается и бросается к дверям храма. Наверное, пытается придумать, как спасти эту безнадежную затею.

Я бы пожалела его, будь у меня в запасе хоть капля жалости. Но чудовищные короли и ритуальные жертвы не торгуют милосердием. Мы ведем обмен валютой крови.

Теодора опускается на колени рядом со мной.

— Хочешь, окажу честь?

Выдавливаю улыбку и отвечаю.

— Заманчиво, но нет. Сегодня я сама займусь собственным закланием.

Сосредоточиваюсь на ноже, ударах сердца о ребра, на тошнотворном толчке в желудке, когда поднимаю клинок. Вдыхаю через нос. Задерживаю дыхание.

И вгоняю пятнадцать сантиметров стали себе в грудь.

Боль взрывается внутри. Не могу дышать. Не могу кричать. Каждый мускул сводит судорогой.

Как тебе такое подношение, ублюдок? Думаю, когда взгляд снова находит каменное лицо Алексиоса. Достаточно сладко для тебя? Достаточно громко? Надеюсь, ты им подавишься.

Кто-то кричит — Оракулы здесь. Дергают, тянут меня. Закутанное вуалью лицо заслоняет статую.

— Что ты натворила, глупое дитя? — рычит она. Ах, Главный Оракул.

Я смеюсь — или пытаюсь.

— Вроде… это… очевидно. Чертовски… доходчиво выражаю мысль.

— Верните ее, — голос Теодоры срывается. Сквозь мутнеющее зрение вижу, как она хватает Главного Оракула за руку. — В тот миг, как ее сердце остановится, Вы проведете обряд, или клянусь всеми богами, я прикажу верным мне людям разнести этот храм и разорвать Вас голыми руками.

Тьма расползается, тянется ко мне, жаждет утащить в Пустоту. Странно, как после стольких смертей мне всё еще удается забывать эту часть — неумолимое соскальзывание в бездну, беспомощное чувство, что меня утягивает против воли, пока весь свет гаснет. Вниз, вниз, вниз. Ни воздуха, ни звука, лишь сокрушительное давление, словно хоронят заживо.

В эти последние, угасающие мгновения мысли блуждают вокруг Волка. Интересно, сработает ли это, или Алексиос пошлет его выследить меня и закончить то, что начал нож Сайласа. Если так, надеюсь, моя кровь запятнает руки Волка, его крылья, его душу — будь она у него вообще. Надеюсь, стану его вечным кошмаром.

Тени забирают меня. Они всегда забирают.

Затем сила Покрова оборачивается вокруг моей души и тянет, выволакивая наверх. Протаскивая сквозь удушающую черноту. Давление разбивается вдребезги, и Пустота выплевывает меня.

Прихожу в себя с судорожным вздохом, захлебываясь воздухом, пальцы уже шарят по рукаву в поисках шрамов.

Один. Дыши.

Два. Ветерок на лице и теплые плиты подо мной.

Три. Мое имя ‒ Бриони.

Четыре. Я у храма Алексиоса.

Пять. Это явь.

Открываю глаза, щурясь от резкого солнечного света. Опустив взгляд, не нахожу и следа раны, убившей меня, — лишь липкие, холодные остатки крови Алексиоса, размазанные по мне из чаши возрождения.

— Вставай, — резкий голос Главного Оракула рассекает туман. — И убирайся. Больше не возвращайся.

Ни ласковых слов, чтобы облегчить переход. Лишь сухой ритуал, минимум, необходимый, чтобы извлечь мою душу из Пустоты. Посыл ясен: им плевать. Меня больше не защищает служба Покрову.

Я более не нужна.

Требуется две попытки, чтобы подняться, даже с помощью Тео. Воскрешение не дается легко — тело всегда ломит после, будто его разбили на куски и криво склеили.

Сайлас маячит позади Оракулов с таким видом, будто предпочел бы оказаться где угодно еще. Прыгнуть в Рионское море, например. Или прогуляться с дворцовой стены. Честно говоря, я его понимаю.

Возвращаю нож, и он принимает его молча, наверняка жалея, что вообще отдал клинок.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает Теодора, уводя меня вниз по ступеням. — Они не провели посмертный уход.

— Прекрасно, — слово вылетает безжизненно. — Настолько, насколько возможно.

Она помогает сесть в карету. Смотрю в окно, пока карета трогается ко дворцу. Годами этот путь определял мое существование — от дворца к храму, от храма ко дворцу, снова и снова. Жизнь, очерченная приказами и долгом. Я отдавала это тело богу так долго, что едва могу вспомнить, каково это — принадлежать себе.

И этого уже не вернуть.

Теодора сжимает мою руку.

— Мы всё исправим. Пока просто поддерживай видимость и не снимай браслет.

— Хорошо. И завтра вечером тоже сыграть роль? — губы кривятся в усмешке. — Раздвинуть ноги перед новоиспеченным мужем, как подобает послушной маленькой принцессе?

— По одной проблеме за раз, Бри.

Киваю. Дело не в том, что я не верю в планы сестры. Дело в том, что в глубине души уже готовлюсь к встрече с Волком.