Я нахожу Бриони в саду.

Белые с золотом перья ловят солнечные лучи, пока она расчищает мертвые розы. Даже спустя несколько дней я всё еще не привык к ее преображению — к доказательству того, что она моя. Кожа теперь светится иначе — мягче, ярче. Прежний Девалиантовский блеск исчез, сменившись сиянием дробленого алмаза, присущим полубогине.

Она напевает, двигаясь меж кустов. До долгих полетов ей еще далеко, но крылья больше не волочатся по земле. Моя девочка учится.

Подавляю стон, когда она опускается на колени. На ней моя рубашка, оставляющая длинные ноги обнаженными, пока она поворачивается, чтобы бросить увядшую лозу в корзину. Мне нравится видеть ее в моей одежде. Это безмолвное заявление — она занята.

Эта женщина — моя.

Наша связь пульсирует. Она изменилась после ее смерти — стала глубже теперь, когда у Бриони есть собственная сила, чтобы Избрать меня в ответ. Восьмиконечная звезда на груди пульсирует в ответ на ее близость, на то, как ее магия тянется к моей, сплетаясь воедино в том пространстве, где встречаются наши души.

Напряжение уходит из ее плеч.

— Ты снова это делаешь, — произносит она, не оборачиваясь.

— Что делаю?

— Нависаешь, — она бросает на меня взгляд сквозь волну серебристых волос. — Подкрадываешься.

Посылаю ей усмешку.

— Сладкая, ты наклоняешься в одной моей рубашке, разумеется буду смотреть. Я всего лишь мужчина.

Сокращаю расстояние между нами. Ладони ложатся на ее бедра, дыхание перехватывает, когда прижимаюсь губами к изгибу ее шеи.

Мои руки скользят к тому месту, где ее крылья соединяются с мышцами спины. Провожу пальцами сквозь шелковые перья, и она тает в моих руках со стоном, голова клонится в сторону. Безжалостно пользуюсь этим и прокладываю дорожку из поцелуев вдоль ее горла.

Глажу ее крылья. В прикосновениях к ней есть своя особая интимность, правильность. Это чувствуется… сакральным. Благоговейным. Дар, который, как я думал, мы никогда не сможем разделить.

— Ты уже лучше контролируешь их, — говорю ей. — Больше не теряешь равновесие. И волочение уже не такое заметное.

Она фыркает.

— Вчера я разбила три вазы в атриуме.

Из груди вырывается смех.

— Ты справишься. Мы натренируем тебя, разовьем координацию, — провожу зубами по ее пульсу и чувствую, как тело пробирает дрожь. Она пахнет раздавленными лепестками роз и весенним дождем, — чем-то диким и моим. — Ты оставила меня одного в той большой кровати. Ради садоводства.

— Это ты — причина, по которой мои розы мертвы. Ты должен мне помогать.

— Ты ведь знаешь, что тебе больше не нужно убирать розы руками? Ты могла бы убрать их магией.

— То, что я полубогиня, не значит, что хочу, чтобы магия решала всё, — она прижимается ко мне. — Четыре дня, Волк. Ты продержал меня в той постели четыре дня подряд.

— А план был — семь дней заставлять тебя кричать мое имя, прежде чем должен буду делить тебя с остальным миром. Ты нарушила мое расписание, врагиня, — подношу ее запястье к губам и провожу по светящейся звезде. — Хочешь о чем-то поговорить?

На мгновение слышен лишь шепот листвы над головой да утренний хор птиц.

Затем:

— Я скучаю по сестре.

Ах. Вот оно.

— Знаю, прошла всего неделя. Но после всего, что случилось в Хеллевиге… — Бриони тяжело сглатывает. — Мне невыносимо думать, что она там одна.

— С ней Элиас, — говорю я. — Один из лучших воинов Алексиоса. А через несколько дней туда прибудет Бастьен — в рамках ротации⁵⁰. Они обеспечат ее безопасность.

Ее взгляд мог бы расплавить сталь.

— Ну да. Потому что именно это нужно каждой женщине, когда она разбирается с политическим дерьмом и покушениями, — Бастьен «да я скорее подожгу себя, чем улыбнусь» и какой-то случайный демис-стражник вместо сестры.

Я морщусь. Ладно, да. Принято к сведению.

— Отвезу тебя к ней. Но мне нужно будет кое-что уладить с Алексиосом. Он контролирует Покров, а теперь, когда я больше не его Исполнитель, перемещение между мирами — не такая простая вещь.

Ее крылья поникают.

— О.

— Эй, — приподнимаю ее подбородок. — Я это устрою.

Ее лицо смягчается, тепло затапливает нашу связь — то успокаивающее ощущение встречи наших душ вниз по тетиве, словно сплетающихся корней деревьев. За нашу вечность вместе эти корни разойдутся, разрастутся, уйдут вглубь.

— Ты бы разорвал мир на части, если бы я попросила, правда? — спрашивает она меня.

Миллион раз, — думаю, но не произношу. Она знает. Должна знать.

Вместо этого с губ срывается низкое, хриплое:

— Проверь меня и узнаешь.

Притягиваю ее крепче и наслаждаюсь тем, как дыхание становится чуть более рваным. Затем ловлю ее губы своими — сначала осторожно, исследуя. Занимаюсь этим уже несколько дней — позволяю себе пробовать ее на вкус, целовать так, будто узнаю заново. Но затем она подается ко мне настойчивее. Безмолвное требование.

И я припечатываю свой рот к ее рту, целуя медленно и глубоко. Такой поцелуй, что говорит: моя, твой, и навсегда. Ее губы приоткрываются со вздохом, и я смакую эту сладость — всё ее существо.

— Я хочу тебя, — говорю, когда мы отрываемся друг от друга. — Скажи, что могу взять тебя прямо сейчас. Скажи, что под этой рубашкой на тебе нет белья.

— Нет, — едва слышнее вздоха. — Совсем ничего.

Блядь.

Красная дымка застилает зрение. Ладони скользят вниз, к задней стороне ее бедер, поднимаю ее, прижимая к стене башни. Одной рукой держу ее за зад, удерживая на месте, а второй расстегиваю пуговицы одолженной у меня рубашки.

— Пятидневный запрет на садоводство, — говорю ей.

— Это кажется чрезмер…

Слова обрываются стоном, когда смыкаю губы вокруг соска.

— Ты оставила мою постель пустой, — подчеркиваю слова резким укусом. — У действий. Есть. Последствия.

Я не тороплюсь. Губы чертят горящий след по горлу, через ключицы, меж грудей. Пока Бриони не начинает издавать те тихие, нетерпеливые звуки, что сводят меня с ума. Потребность пульсирует меж нами, нарастая с каждым прикосновением. Петля обратной связи из желания, и еще, и пожалуйста.

Бриони расстегивает мои брюки и обхватывает член. Мои бедра толкаются в ее кулак, преследуя еще больше совершенного трения.

— Продолжишь в том же духе, — выдавливаю я сквозь зубы, — и всё закончится до неприличия быстро.

— Тогда поторопись и трахни меня.

С грубым смехом приставляю себя к ее киске и проталкиваюсь внутрь, смакуя тесноту, жар, то, как ее тело уступает моему. Голова Бриони с глухим стуком откидывается к стене, губы приоткрываются.

— Врагиня, ты такая… — замолкаю и зарываю свой стон в изгибе ее шеи. Она ощущается как завершение. Как всё, что я когда-либо хотел.

Начинаю двигаться. Медленное, глубокое трение, от которого наши бедра встречаются на каждом нисходящем толчке. Отказываюсь торопиться. Мне никогда не надоест видеть, как ее рот приоткрывается на вздохе, пока трахаю ее. Как ее зубы прикусывают нижнюю губу. Как стекленеют глаза, пока она смотрит на меня. Бедра двигаются навстречу моим, приподнимаясь с каждым толчком.

Я был осторожен с ней эти последние дни. Так внимателен к ограничениям тела после преображения. Но у моей королевы другие идеи. Бедра сжимаются вокруг моей талии, используя новую силу, чтобы заставить меня двигаться быстрее, жестче.

— Хватит обращаться со мной как с хрупкой вещью, — задыхается она.

Если она хочет быть погубленной — я могу это устроить.

Вклиниваю ладонь меж ее крыльев и обхватываю затылок, рывком притягивая к жесткому поцелую. Затем вбиваюсь, вгоняя себя в ее жар. Наша связь затапливается ощущением — удовольствием, окаймленным сладкой болью, пока даю ей то, что она хочет. То, что нам обоим нужно. Она отвечает мне толчок за толчком, ладони судорожно скребут по плечам и крыльям — по любой части меня, до которой Бриони может дотянуться.

Проскальзываю пальцами к клитору и обвожу его, пока она не начинает дрожать. Почти. Поднимаю ее выше, закручивая спираль удовольствия всё туже, и туже, и туже…

А затем она кусает меня.

Зубы смыкаются на Метке на моей груди, прямо поверх звезды — нашей звезды — удовольствие затапливает разум добела.

— О, блядь, — стону я. — Сладкая, ты не можешь просто…

Она делает это снова, мои бедра втираются в нее, в поисках жидкого жара, немыслимого экстаза. Ощущение прорывается сквозь меня. Она повсюду одновременно — в моей голове, под кожей. Ее удовольствие скручивается с моим, свиваясь в один натянутый до предела канат.

Разрядка обрушивается на меня. На одно мгновение застываю, утопая в блаженстве таком сильном, что оно причиняет боль. Зарываюсь лицом в ее шею, пока опустошаю себя, бедра покачиваются неглубокими толчками. Смутно осознаю, как она напрягается вокруг меня и присоединяется ко мне за гранью, крики приглушены. Ее бедра сжимают мои тазобедренные кости.

Трах с ней еще никогда не был таким сладким самоуничтожением.

Лицо смягчается, когда Бриони открывает глаза и целует меня. Потому что это — навсегда. Это — вечность. Моему сердцу кажется, что оно сейчас выпрыгнет из груди, что она залезла мне под ребра и схватила его, пометила как свое. Прижимаю губы к ее лбу. К щекам. К уголкам рта. Утыкаюсь лицом в ее шею и просто дышу.

— Люблю тебя, — хриплю я. Они слишком малы, эти два слова. Слишком просты для необъятности наших душ, касающихся друг друга. — Я люблю тебя, люблю тебя, люблю.

Позже, когда мы поправляем одежду, я вижу это.

Выглядывая из-под спутанных мертвых лоз, светящаяся красная роза раскрывает свои лепестки утреннему солнцу.

Алексиос стоит на краю утеса, крылья распахнуты широко, а сила нарастает, как буря, готовая разразиться.

— Пришел снова угрожать мне из-за своей Избранной? — спрашивает он.

Покров разворачивается завесой звезд, мерцающей и необъятной, и цвета просачиваются друг в друга. Черные линии гнили прорезают его, пожирая остальное.

— Заманчиво, — признаю я. — Но нет. Я здесь, чтобы заключить сделку.

Резкий смех.

— Всего пять дней, а ты уже приполз обратно за одолжениями? — красные глаза врезаются в меня, изучая. — Дай мне хоть одну вескую причину, почему я вообще должен это рассматривать.

Делаю глубокий вдох. Могу сделать это. Ради нее.

— Потому что я помогу тебе удерживать Покров.

Алексиос замолкает, и я смотрю, как за этими гранатовыми глазами идут расчеты.

— Должно быть, большая просьба. Знает ли женщина, чье имя я должен держать подальше от своего гребаного рта, что ты здесь торгуешься?

Разумеется, знает, самодовольный ты мудак. Но гневу здесь не место. Разум, — напоминаю себе. — Дипломатия.

— Знает. Ей это не нравится, но она понимает, что это мой выбор.

Он выгибает бровь.

— Как по-домашнему. Чего ты хочешь?

— Разрешения проходить сквозь охранные чары по своей воле. Бриони хочет видеться с сестрой, а Теодора прикована к Хеллевигу, пока не родит наследника, чтобы продолжить кровную линию, — развожу руками в безмолвном: Вот так.

Вот, что мы делаем ради любви. Таковы чудовищные сделки, которые заключаем.

Алексиос просто смотрит на меня, и я чувствую вес тысячелетий в этом твердом алом взоре. Цивилизации, что он перетер в пыль под своей пятой. Прямо сейчас он — Вечный до мозга костей: завоеватель и божественный властелин, тот, кто сшил миры воедино, используя для этого клочья собственной души.

— Нет, — произносит он ровно.

Выдыхаю через нос, призывая каждую чертову крупицу сдержанности, чтобы не броситься и не разорвать его глотку.

— Ты заставил меня смотреть, как пытал мою связанную душой пару, — говорю смертоносно мягко. — По всем сцилларийским законам я бы выносил свое суждение о твоем наказании. Вместо этого предлагаю добровольно помогать удерживать твой барьер. Позволить сестрам Девалиант видеться — это, блядь, небольшая просьба.

— Это не «блядь, небольшая просьба», — произносит Алексиос. Сила вздымается, и давление нарастает, пока искра молнии не проносится по щеке. — Ты хочешь выставить напоказ знаменитую Девалиант в Вартене, где любой идиот с работающими глазами может заметить, что их мертвая принцесса внезапно отрастила крылья. Вообще продумал это?

Моя магия вздымается и рычит против его силы. Воздух густеет, когда наши энергии Вечных сталкиваются.

— Никто ее не увидит. Никому не нужно знать, — делаю шаг вперед. — Но Теодора нуждается в сестре, если ты хочешь, чтобы она была достаточно вменяема, чтобы удерживать твой драгоценный Покров. Позволь им это, или я вступлю в союз с Найхолмом и оставлю тебя захлебываться под бременем в одиночку. Сколько, думаешь, пройдет, прежде чем это сведет тебя с ума окончательно? Век? Меньше?

Электричество искрит между нами, гром прокатывается по горам, но я не вздрагиваю. Слишком много лет наблюдал, как Алексиос крушит всё на своем пути, чтобы бояться его гнева.

Наконец он отводит взгляд.

— Прекрасно. Она может отправиться в Хеллевиг. Пусть визит будет кратким.

— Так и думал, что ты согласишься, — разминаю плечи. — Итак. Как нам вплести мою магию в этот бардак?

— Для начала я привяжу тебя к пятой части его веса. Если ты думал, что ошейник причинял боль, подожди, пока не испытаешь, как Покров впивается в тебя когтями.

— Я выдержу. Моя Избранная истекала кровью ради меня. Будет справедливо ответить ей той же любезностью.

Что-то мелькает на лице Алексиоса. Возможно, тень понимания — того, что значит уничтожать себя ради другого.

— Вскрой вену. Пролей кровь на землю и позволь Покрову напиться. А с остальным разберусь сам.

Я обнажаю клинок и режу левую руку, глядя, как алая струйка проступает и падает на почву.

Алексиос повторяет движение. Его сила разворачивается и хлещет по коже контузящей волной электрического давления. Она поет в моих венах и потрескивает над Покровом молниями цвета индиго.

Он хрустит шеей.

— Постарайся кричать не слишком сильно.

Затем он вколачивает наши кровоточащие руки вместе, и…

Боль взрывается во мне. Покров раздирает кожу и кости, запуская когти в душу и раскалывая меня настежь. Я потерян. Никакого мягкого слияния, никакого постепенного введения магии в новые русла. Только яростное столкновение.

— Впусти это, — голос Алексиоса искажен и странен, просачиваясь сквозь слои помех. — Перестань бороться, упрямый мудак.

Я зажмуриваюсь.

И падаю.

Я падаю, падаю, и падаю. Обжигающий холод наводняет ощущения, заполняет нос, рот и легкие, пока не начинаю задыхаться. Погруженный в ледяной поток, зарывающийся во все пустые пространства.

Всё чувствуется неправильным. Будто меня разорвали на части, и теперь всё не на своих местах, — будто ношу чужую кожу. Мое сознание растягивается, пока не ощущаю пульс миров, бескрайний простор пространства меж ними.

А затем… оно успокаивается. Затихает, как тяжелый вес, прижатый к груди.

Отстраненно чувствую ладонь Алексиоса на своем затылке.

— Дыши сквозь давление.

Втягиваю воздух и дышу, жадно глотая полные легкие кислорода, пока тело пытается примириться с новой формой. С этой странной скованностью в костях.

Медленно прихожу в себя. Свет кружит за веками, странная боль колотится в черепе.

Эвандер?

Фантомное прикосновение скользит по моему сознанию, мягкое, как вздох.

Ты в порядке?

Посылаю волну уверенности вниз по мерцающей тетиве, что связывает душу Бриони с моей.

Я в порядке. Просто Покров устраивается поудобнее.

Когда зрение наконец проясняется, вижу, что Алексиос смотрит на меня.

— С возвращением, — произносит он. — Все внутренности на местах?

— Такое чувство, будто меня сбросили с утеса, а потом тело разбило в кашу по пути вниз. Как ты это выносишь?

Он слегка улыбается.

— Позволь этому заполнить грудную клетку, пока не перестанешь давиться. Ты ведь не собираешься терять сознание?

Какова наглость этого ублюдка.

Сверлю Алексиоса взглядом.

— Вряд ли. Что теперь?

— Скажу стражам пропустить тебя. Северину нужно знать, что ты претендуешь на Турпори, пока твой брат не вытащит голову из задницы и не возьмет свою долю.

Киваю в знак согласия.

Тишина опускается между нами, разбиваемая лишь ветром, свистящим над горами. Замечаю едва уловимый сдвиг в атмосфере, покалывание в ощущениях. Давление в груди затягивается еще на одну отметку.

— Это чувство когда-нибудь пройдет?

Алексиос сжимает челюсть. Когда он наконец заговаривает, голос мягче, чем я когда-либо слышал.

— Нет. Всегда невыносимо, — он глядит на мерцающий барьер, и что-то усталое просачивается сквозь тщательно выстроенную маску. — Но ты учишься терпеть это и продолжать дышать, даже когда кажется, что позвоночник сейчас треснет.

И тут я вижу его — по-настоящему вижу. Не бога-короля и не чудовище, которое ранило мою пару, а Вечного, что нес ответственность столетиями. Того, кто чувствовал, как Покров пожирает его рассудок.

— Такова цена, которую мы платим, — произносит он. — Когда становится невмоготу, иди к древу скорби. Вспомни, чему именно ты не даешь случиться.

Гром грохочет вдалеке, пока грозовые тучи собираются, тяжесть Покрова сильнее давит на мою грудь. Испытывая пределы, ожидая, когда я тресну.

Но я не сломаюсь. Понесу это бремя ради Бриони. Ради того, что ей нужно.

Молния раскалывает небо, а затем начинается дождь.