— Значит, такова сделка? — выдыхаю. — Я умираю, а ты снимаешь с него поводок?

— Именно, — горящие глаза впиваются в мои. — Одна последняя смерть, и Волк возвращает право управлять своей территорией.

Его хватка на моем горле не сокрушительная, но достаточно твердая, чтобы напомнить нам обоим, кто здесь по-настоящему контролирует ситуацию. Он мог бы прикончить меня одной мыслью, лишь мимолентым движением пальцев.

— Амальтея Девалиант не колебалась, когда я дал ей этот выбор, — произносит он. — Она просто вонзила клинок по самую рукоять. И это принесло порядок между мирами и Соглашения, что удерживали наши царства в равновесии веками. Потому что она знала истину, — он наклоняется ближе и шепчет: — Пожертвовать собой — это акт любви.

Его дикий грозовой запах наводняет мои ощущения. Петрикор и озон, молнии и дождь.

— Так что же, Принцесса? Готова отдать всё ради него? — Алексиос наклоняет голову с глумливой усмешкой. — Или хочешь его только тогда, когда в этом есть сила для тебя и сцилларийский трон, на который можно усадить свою прелестную задницу?

Эвандер рвется из цепей.

— Бриони…

— Тихо.

Невидимая сила врезается в Эвандера, и он давится словами, которые застревают в горле.

Не отвожу взгляда от Алексиоса. Гляжу в эти горящие глубины и позволяю ему увидеть в точности, кто я. Из чего сделана. Потому что если и выучила что-то за всю жизнь простирания ниц на алтарях и пролития крови ради древних клятв — так это то, как стерпеть удар клинка.

Как пожертвовать собой.

— Дай мне слово, — говорю я, голос не дрожит. — Поклянись, что он выйдет на свободу, если я это сделаю. Поклянись тем, что имеет значение.

— Кровью моей сестры, — произносит он без колебаний, отпуская меня. — Волк знает, что это значит для меня. Никаких лазеек, никаких трюков. Просто честная сделка — твоя жизнь за его свободу и всё, что ему полагается по праву.

Киваю, челюсть сжата до предела.

— Договорились.

Сотни демисов в тишине смотрят, как я сокращаю расстояние до того места, где Эвандер стоит на коленях в песке. Перешептывания доносятся до ушей с трибун. Колотятся ли их сердца быстрее, пока они смотрят, как я собираю волю в кулак, чтобы уничтожить себя? Голодны ли они до зрелища? Или, быть может, понимают, что это — логическое завершение моей истории.

Принцесса, оголившая вены божественному властелину, который выпил ее досуха.

В этом есть своего рода поэзия, полагаю.

Беру лицо Эвандера в ладони. Сила Алексиоса, должно быть, затыкает ему рот, потому что глаза кричат те слова, которые язык, кажется, не в силах произнести. Взгляд умоляет меня не делать этого. Не оставлять его. Не становиться еще одной привязанностью, что рассыплется в прах.

Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.

— Нужно, чтобы ты выслушал, — говорю ему. — Знаю, что после того, как всё закончится, ты долго не сможешь простить меня, и это нормально, — моргаю, сдерживая жгучие слезы. — Но ты не можешь, — стискиваю его рубашку в кулаке, — провести еще три столетия, утопая в вине и ярости. Ты — король, Эвандер. Пора вести себя как король и быть тем, кто нужен твоему народу. Я обещала тебе, что продолжу бороться, но также понимаю, когда нужно сложить оружие и преклонить колени. Это дерьмово и несправедливо, но речь идет не только о нас.

Его грудь содрогается под моей ладонью, пока он отчаянно борется с хваткой Алексиоса.

— Просто пообещай мне кое-что? — слова едва пробиваются сквозь ком в горле. — Когда ты будешь думать обо мне, помни, что я люблю тебя. И что если бы мы поменялись местами, ты сделал бы тот же выбор.

Наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам в поцелуе, который ощущается как конец миров. Как сталкивающиеся галактики. Как две умирающие звезды, наконец сдавшиеся неизбежному притяжению.

Целую его со всем жаром, что у меня есть, — каждым осколком моей души, что принадлежит ему. Вкладываю в этот поцелуй чувство длиною в целую жизнь: я люблю тебя, люблю тебя, люблю.

А затем вырываюсь прочь.

Поворачиваюсь к Алексиосу и киваю в безмолвном согласии покончить с этим.

Он извлекает клинок из сапога. Рука дрожит, когда беру его у него, — вес подобен обещанию, клятве. Это — мое наследие, мое право по рождению. Дом Девалиант был рожден и взращен ради единственной цели.

Справедливо, что возвращаюсь к этому сейчас — на этот раз на моих условиях. Смерть, которую я выбираю сама.

— Помни, — произносит Алексиос. — Ты должна вложить в это всё. Без полумер.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, стискиваю рукоять ножа и опускаюсь на колени, наставляя острие над грохочущим сердцем.

Голос дрожит лишь самую малость, когда я произношу:

— Помоги протолкнуть его. Не могу сделать это одной рукой, — запястье, которое он сломал, теперь онемело и безвольно висит вдоль тела.

Алексиос опускается на колени рядом со мной и накрывает мои ладони своими.

— Смотри на него. Смотри на то, ради чего умираешь.

Мои глаза снова находят Эвандера, и я позволяю себе этот последний миг, чтобы запечатлеть его в памяти. Думаю обо всех тех разах, когда он держал меня. Смеялся со мной. Обо всех бессонных ночах, и украденных поцелуях, и касаниях кончиками пальцев. Я помню его улыбку. Мягкость крыльев под моими ладонями.

Позволяю этим воспоминаниям наполнять разум, пока внутри не остается места ни для чего другого — ни страха, ни боли, ни сожалений. Оборачиваю эти мгновения вокруг себя, как доспехи, и готовлюсь к удару.

— Готова, — шепчу я.

Взгляд Алексиоса встречает мой, и мы оба вгоняем кинжал в мою грудь.

Агония взрывается в теле. Зрение вспыхивает и сужается до стали, погребенной меж моих ребер, до распускающегося алого цветка на нагрудной ленте.

— Вот так, — голос Алексиоса. — Истекай кровью ради него.

Так и делаю.

Падаю обратно в песок и отдаюсь тьме. Позволяю ей разинуть челюсти и утянуть меня в утопающую глубину. Здесь нет уступов, чтобы цепляться, нет опор, за которые можно ухватиться, нет пути назад. Есть только беспомощная капитуляция и спуск в Пустоту.

Моя жизнь была соткана из сотен смертей, глядящих в сводчатые храмовые потолки и на мраморные статуи. Я знаю эту боль — холод и океан необъятной, неумолимой черноты. В этой боли есть ужасная интимность. Странно, как смерть похожа на чувство влюбленности, — всепоглощающая и ужасающая. Нет никакого великого пожара. Только обрыв. Падение.

Ниже.

Ниже.

И ни…

Крик разбивает пустоту. Вырываюсь в сознание с воплем от резкой вспышки агонии, позвоночник выгибается дугой, пока сила прожигает вены, сращивая меня воедино. Она заполняет каждое пустое пространство, каждую трещину и расщелину, пока не начинаю пылать изнутри.

А затем плоть на спине разрывается.

Боль превосходит всё, что я когда-либо знала. Она рассекает мышцы, сухожилия и кости, широко распахиваясь, давая дорогу…

Крыльям.

Они взрываются из моих лопаток в брызгах ослепительного света. Кипенно-белые, с золотыми искрами, напоминающие свежий снег, тронутый первыми лучами рассвета.

Они огромны — и тяжелы. Мышцы моей спины напрягаются, пытаясь компенсировать внезапный вес.

Всё еще пытаюсь осознать — я жива, эти крылья, магия, пульсирующая во мне, — когда знакомое прикосновение касается щеки.

Эвандер. Свободный от оков.

Благоговение наполняет его лицо — бездыханное и полное тихого опустошения, пока взгляд блуждает по мне. По моим крыльям.

— Я держу тебя, — бормочет он сдавленно, притягивая к своей груди. — Держу, врагиня. Дыши для меня, хорошо? Просто продолжай, блядь, дышать.

Обмякаю в его объятиях, пока всё плывет перед глазами. Пока тело пытается примириться с новой формой самого себя, совладать с реальностью перьев, и полета, и всего… иного.

Но Эвандер еще не закончил со мной.

Его лицо каменеет, он хватает меня за плечи и легонько встряхивает.

— Безрассудная ты безумица, — рычит он. — О чем, во имя всего, ты, черт возьми, думала?

— Думала, — из моих новообразованных легких вырывается кашель, — что люблю тебя.

— Не… — его голос трескается, когда он сминает меня в объятиях. — Никогда больше так не делай. Ты слышишь меня? Никогда. Блядь. Больше.

От ответа меня избавляет многозначительное покашливание. Алексиос обводит собравшихся демисах пронзительным взглядом, и я готова поклясться, что температура стремительно падает.

— Полагаю, — произносит он, — она доказала всем вам? Сциллари, признавшей ее, достаточно, чтобы позволить ей занять место рядом с Вечным? Или кто-то хочет потребовать от нее еще один фунт плоти?

Его взгляд прочесывает арену, бросая вызов хоть одному из них даже вздохнуть несогласием.

Никто не издает ни звука.

А затем — движение. Демис с серебряными крыльями опускает голову, встает на колени и прижимает руку к сердцу. За ним следует другой. Потом еще один. Все они падают на колени один за другим.

— Это для тебя, Принцесса, — шепчет Алексиос.

Для меня.

Меня боготворили и превозносили как Принцессу Крови. Якорь. Жертву. Мое имя выкрикивали толпы верующих, меня осыпали бесценными дарами, поэты писали оды моей красоте.

И ничто — абсолютно ничто — не сравнится с этим чувством, видеть, как демисы прижимают ладони к груди и замолкают ради меня. Я получила это не по праву рождения. Не благодаря древним клятвам, или кровным узам, или традициям.

Я заслужила это.

Алексиос выпрямляется.

— У всех вас будет масса времени, чтобы познакомиться с королевой Волка, но сейчас ей нужен отдых. Позвольте ему забрать ее, — он указывает вверх взмахом подбородка. — Летите. Прочь.

Они взмывают в воздух группами, крылья ловят свет факелов, пока они летят к открытому окулусу. Сила скользит по коже, мои собственные крылья подергиваются от инстинкта, которого не понимаю, — чего-то примордиального — желания широко расправить их и последовать.

— Они хотят лететь с тобой, — бормочет Эвандер, замечая мою реакцию. — Это традиция, когда Вечный берет Избранную. Они подождут, когда ты будешь готова, — он толкает меня плечом. — Говорил же, что они тебя полюбят.

Смотрю, пока последний из них не исчезает с арены в ночном небе, а затем остаемся лишь мы трое.

Алексиос поворачивается к нам.

— Давайте кое-что проясним. Этот мир не раздает крылья только потому, что ты хорошо попросила. Когда смертный связывается с богом, Сциллари испытывает их. Ей нужно было доказательство, что ты достойна своего короля.

Грудь Эвандера за моей спиной вибрирует от звука, который является чистейшим насилием.

— Ты мог бы, блядь, упомянуть об этом.

— Если бы я сказал ей, это не было бы по-настоящему. Законы нашего существования — не предложения, которые я могу игнорировать, когда они неудобны, — он разводит руками. — Будьте благодарны, что хоть кто-то еще помнит, как это работает. Прошли тысячи лет с тех пор, как один из нас был достаточно глуп, чтобы связаться душой с человеком, и мир отверг ее. Последнее, что мне было нужно, — убирать еще одного обезумевшего от горя, разрушительного Вечного.

Он останавливает на мне оценивающий взгляд, глаза скользят по моим новым крыльям.

— И еще одно, — он вытягивает руку, и сундук, что я забрала из Найхолма, материализуется в его ладони. — Печать внутри освобождает Волка от его ошейника. Прижми кристалл прямо к его груди. Когда сила вырвется на свободу, вашей связи потребуется особое внимание.

— Какого рода внимание? — спрашиваю я.

— Такого, которое продержит тебя в постели неделю. Так что выбирай мебель, которую не жалко разрушить.

Жар заливает мои щеки.

— О.

— Уверен, вы оба чудесно проведете время, — его красные глаза пробегают между нами. — Последний совет от того, кто прожил очень долгую жизнь: дорожи тем, что он тебе дает. Вечный не обнажает свои крылья перед кем попало. Доверие такого рода, что может разрушить миры. Ты дралась за это. Истекала кровью. Умерла за это. Не позволяй никому отнять то, что заслужила.

С последним кивком он поворачивается и шагает к возвышающимся двойным дверям на краю песка арены.

Но голос Эвандера звоном разносится по залу.

— Подожди.

Алексиос замирает, оглядываясь через плечо.

Эвандер поднимается на ноги.

— Ты дал мне дар, за который я никогда не смогу отплатить, — он сокращает расстояние до Алексиоса. — Шанс сохранить мою Избранную. Летать с ней, любить, строить жизнь всеми теми способами, которые никогда не думал, что у меня будут. И я обязан тебе за это. Больше, чем могу выразить словами.

Затем он хватает Алексиоса за горло и вбивает его в ближайшую стену. Камень трескается от удара.

— Но ты пытал ее, — Эвандер отводит вторую руку назад, кулак пробивает живот Алексиоса насквозь. Влажный звук разрывающейся плоти разносится по арене. — Так что, если ты хоть когда-нибудь даже посмотришь на мою женщину снова, я проведу следующее тысячелетие, изобретая новые способы перекладывать твои внутренности. Никогда не заговаривай с ней снова. Держи ее имя подальше от своего гребаного рта.

Медленная усмешка расползается по лицу Алексиоса, и он позволяет своей голове откинуться назад.

— Послание получено, Волк.

— Тогда убирайся.

Эвандер выдирает кулак наружу.

Алексиос усмехается и прижимает ладонь к зияющей ране в животе. Смотрю, как плоть срастается под его растопыренными пальцами.

Затем он исчезает — уходит сквозь двойные двери, не бросив ни единого взгляда назад.

На мгновение остается лишь шорох дыхания Эвандера. Его рука и предплечье залиты запекшейся кровью. Капли крови падают на землю. Он просто стоит там в свете факелов, и его грудь вздымается и опадает с каждым неровным вдохом, пока он смотрит на красный песок у своих ног.

— Эвандер. Посмотри на меня.

Медленно, так медленно он поворачивается, и выражение на его лице…

Сорваны все покровы. Содрана кожа, и он открыт и уязвим, — таким я его еще не видела.

— Когда я стоял в руинах моего дома, часть меня умерла, — шепчет он. — Такое горе не исправить. Оно просто… вынимает из тебя всю душу. Оставляет пустым. Но ты залезла мне под кожу. Зарылась так глубоко, что мысль дышать без тебя стала невыносимой. Потому что ты — мое сердце.

Он сжимает пальцы, впивается в ладонь и на краткий миг зажмуривается.

— Я потерял тебя, — сломленный шепот, такой тихий, что мне приходится напрягаться, чтобы его расслышать. — На минуту я потерял тебя, и это было как снова оказаться в руинах. Словно смотреть, как всё горит, снова. Мне было плевать, выживу я или умру, — потому что какой смысл? Какой смысл в вечности, если тебя в ней нет?

Что-то сжимается во мне — острое и болезненное. Я видела его злым. Видела его свирепым. Но это… это горе — нечто новое. И оно ранит.

Он возвращается ко мне, ладонь дрожит, когда находит мое лицо.

— Ты не можешь поступить так снова, — произносит он. — Не можешь уйти и ожидать, что я не последую за тобой. Если ты умрешь, то и я умру. Так это работает.

Целую его ладонь, зрение расплывается от слез.

— Не буду. Обещаю.

Его внимание скользит к моим крыльям. Медленно, почти благоговейно, он тянется и проводит пальцами по сверхчувствительной дуге моего крыла, исторгая из моего горла мягкий, непроизвольный звук. Слишком чувствительно. Слишком много.

— Ш-ш-ш, — успокаивает он, продолжая свое исследование. — Они такие прекрасные — белые с золотом. Как ощущения?

Выпускаю медленный выдох.

— Тяжело.

— Мы натренируем мышцы. Укрепим твою выносливость и болевой порог, — голова Эвандера наклоняется, и он прижимает открытый поцелуй к тому месту, где мои крылья встречаются с кожей. — Я буду работать над этим телом, пока оно не запоет для меня.

— Оно уже поет, — шепчу я.

Беспомощная дрожь прокатывается по телу, и я знаю: он это чувствует. Мы притягиваемся друг к другу, прижавшись лбами, и просто дышим, заново привыкая к новой реальности. К нам.

Спустя вечность он отстраняется, взгляд устремляется к шкатулке в моей руке.

— Готов? — спрашиваю его.

— Всегда готов, врагиня.

Поднимаю защелку, крышка откидывается, открывая светящийся желтый кристалл.

Мое внимание перебрасывается обратно к Эвандеру в безмолвном вопросе. Он кивает и я поднимаю камень.

— Значит, мне нужно просто… приложить его к тебе?

Он смеется.

— Просто, — ладони накрывают мои, направляя печать над сердцем, — вот так.

Кристалл соприкасается со вспышкой света и погружается под кожу.

Обжигающий свет взрывается вокруг нас. Его сила хлещет по мне — контузящая волна энергии, что сотрясает арену и посылает трещины сквозь каменную кладку.

Но я почти не замечаю разрушения. Не могу сосредоточиться ни на чем за пределами того, как наша связь разламывается настежь — обнаженные нервные окончания и бесконечный голод. Нужда настолько висцеральная, что чувствую ее каждой частью себя.

Та нечеловеческая часть меня, — новорожденная — издает мягкое мурлыканье узнавания. Она знает эту силу, эту дикость. Запах моего Избранного.

Затем он бросается вперед и вминает свой рот в мой в поцелуе, который на вкус как кровь и победа. Как чистое обладание. Скольжение его языка о мой и острый укус зубов. Дикий огонь, поющий в моих венах.

Его магия растекается под кожей. Сила, и жизнь, древнее, безымянное. Ощущение и память сталкиваются — ослепительная истина произошедшего. Его. Этой невозможной, нерушимой связи между нами.

Это чувствуется как первый выдох после вечности под водой.

Как долгожданное всплытие на поверхность.

Как возвращение домой.