— Ты действительно думала, — произносит Алексиос, голос мягок, — что я позволю тебе уйти, не испытав сам?

Разумеется, нет. Это было его планом с самого начала, не так ли? Я отреклась от своей защиты в Сциллари как Избранная Волка и согласилась встретиться с любым противником. Могла бы с тем же успехом перевязать себя прелестной ленточкой и положить голову на плаху для Алексиоса.

Толпа ревет. Сотни голосов воют требуя крови — моей крови. Они знают, что не уйду живой после вызова, брошенного Вечному. Демисы будут смотреть, как я умираю, смакуя каждую секунду этого.

Эвандер рвется из цепей. Металл визжит. Крылья распахиваются, сила вспыхивает вокруг него, прежде чем оковы вновь душат магию.

— Прекрати, — приказывает ему Алексиос. — Ты только делаешь хуже.

— Отпусти ее, — голос Эвандера срывается. — Сам согласился, что испытания должны быть такими, чтобы человек мог их выиграть.

— Я согласился, что в моих испытаниях должен быть шанс на победу. Она сама попросила об этом. Придумала всё самостоятельно, по сути. Я использую лазейки, а твоя Избранная практически начертила идеальную карту прямо к этому моменту.

Спокойствие оседает на мне, пока оцениваю ущерб от предыдущих стычек — порезы и синяки, истощение, что тянет конечности вниз. Даже если бы я могла драться, это бессмысленно против Алексиоса.

Но мне плевать, проиграю или нет. Больше не встану на колени. Хватит позволять мужчинам с коронами вырезать из меня те формы, что их устраивают. Когда Идрис выпотрошил меня на Дуэхавне — это был последний раз, когда я приняла смерть лежа на спине.

Так что поднимаю голову и встречаю взгляд Алексиоса.

— Я принимаю.

— Бриони, не…

Крик Эвандера обрывается взмахом пальцев Алексиоса. Взгляд бога-короля не отрывается от моего, и нечто темное и голодное мерцает в этих багряных глубинах, пока он смотрит на меня.

— Тогда давай сперва пройдем несколько уроков.

Воздух густеет. Давление в черепе нарастает. Еще одним небрежным движением пальцев он обвивает мою шею силой и сжимает, пока не начинаю задыхаться. Черные пятна пляшут перед глазами.

— Урок первый, — произносит он. — Человеческие тела невероятно хрупки. Связь души с Волком дает тебе его продолжительность жизни, но не делает тебя богом. Ты всё еще хрупкая.

За миг до того, как тьма окончательно утянет меня на дно, он отпускает, и я падаю на колени в грязь, заглатывая воздух в горящие легкие. Передышка длится ровно три удара сердца.

Затем сапог вбивается мне в ребра.

Доспех Зефир проминается под ударом. Боль затмевает любую мысль, пока от меня не остается один животный инстинкт — свернуться в клубок, колени к груди, сжаться, стать как можно меньше. Может, тогда он потеряет интерес.

Но он сдерживается. Мог бы превратить мои кости в пыль этим ударом, если бы захотел. Для такого существа, как он, это — сдержанность.

Он опускается на колени рядом со мной.

— Знаешь, что я люблю в ножах? — он ведет ножом по моей шее, откидывая куски разрезанного доспеха. — В них есть некая интимность, на которую магия неспособна. Слишком личное, — сталь впивается в кожу. — Почти как прелюдия. Ты не согласна?

Я не реагирую. Отказываюсь доставить ему это удовольствие.

— Чтобы убить сталью, нужно подобраться близко и запачкаться, — он начинает вырезать, прямо на мне. Подавляю крик, смаргивая вспышки света. — Ты понимаешь это, не так ли? Именно так убила дядю. Так он пытался убить тебя. Когда вонзаешь клинок в кого-то и смотришь, как гаснет свет в его глазах, узнаешь кое-что о нем. И о себе. Будто вы оба заглядываете в души друг друга. То, как человек истекает кровью, показывает тебе, кто он на самом деле, — он протаскивает острие оружия ниже, оставляя за собой горящий след.

Никогда не забуду этот миг. Этот урок. Даже если проживу тысячу лет, запомню форму этого бессилия.

— Пошел ты, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы.

Он смеется.

— Ах, вот они. Вот те сладкие слова, что я привык слышать через свою Метку, — клинок погружается глубже. — Умирал от желания заставить тебя заплатить за каждый раз, что их слышал.

Тьма пляшет на краях зрения, умоляя соскользнуть вниз. Где-то вдалеке слышу крик Эвандера.

И всё же Алексиос вырезает свои уроки на моей коже. Не задевает кость и не протыкает ничего жизненно важного. Потому что это — послание, не так ли? Напоминание для человека, — женщины, что глупо верила, будто может выиграть в игру с Богом Бурь.

— Урок второй, — его голос остается непринужденным. — Когда глупая маленькая девочка мечтает править рядом с богом, у этой фантазии есть цена.

Думай о чем-то другом. Думай о руках Эвандера на своей коже, о его крыльях, обернутых вокруг тебя, о жаре губ, когда он целует тебя. О том, как он смотрит на тебя, будто ты — сокровище.

Словно чувствуя, что мой разум уходит в другое место, Алексиос жестко хватает меня за волосы.

— Ты хочешь носить корону в этом мире и править бок о бок с Вечным всю оставшуюся вечность? — жгучая боль в лопатке — он срезает уничтоженные части доспеха. Освобождая место для новых отметин. — Тогда придется истекать за это кровью. Ломаться. Умолять.

Агония выжигает остатки рассудка, и я не могу, не могу, не…

— Смотри, — Алексиос использует свою хватку на моих волосах, чтобы рывком развернуть голову. — Смотри на него, — Эвандер бьется в цепях, мышцы напряжены до предела, пока он пытается вырвать болты своих оков из скалы. — Посмотри, как он отчаялся. Как бьется за свою Избранную. Как далеко, думаешь, он зайдет, чтобы ты продолжала дышать? Какую часть души продаст?

Лезвие останавливается и отстраняется.

Затем Алексиос вздергивает меня на ноги и тащит по песку к Эвандеру.

— Исцели ее, Волк, — произносит он, швыряя меня к ногам Избранного.

Бог Бурь снимает оковы. В тот же миг, как они падают, Эвандер прижимает меня к своей груди. Сила вливается в меня волной света и жара, отыскивая каждую рану и сшивая изнутри.

Его ладони блуждают, пока он проверяет, не пропустил ли какого-нибудь ранения. Стирая свидетельства жестокости Алексиоса.

— Держу тебя, — шепчет он в мои волосы. — Ты в порядке. Мне так жаль. Мне так…

Но прежде чем Эвандер успевает закончить, наручи снова защелкиваются на его запястьях. Магия Алексиоса хватает меня за талию и притягивает к себе, пока мы не оказываемся прижатыми друг к другу.

— Больной ублюдок, — рычит Эвандер, бросаясь на цепи.

— Теперь видишь, Принцесса? — Алексиос запрокидывает мой подбородок, заставляя встретить его взгляд. — Вот что случается, когда человек связывается с богом. Он будет собирать тебя обратно, а я — рвать на части. И мы будем делать это снова, и снова, и снова, потому что он скорее позволит мне раздробить каждую кость в твоем теле, чем потеряет тебя. Скажи мне. Это — любовь?

Смотрю на него снизу вверх.

— Ты ничего не знаешь о любви.

Его усмешка жестока, лишена веселья.

— О, я знаю всё о жертвах ради любви, Принцесса. Больше, чем ты, думаю, — он обхватывает пальцами мое запястье. — Урок третий. Когда боги играют со смертными, мы делаем это потому, что нам скучно. Потому что нам нравятся звуки, которые вы издаете, когда мы причиняем вам боль.

Он выворачивает мою руку и ломает кость. Крик срывается с губ прежде, чем успеваю его остановить. Зрение расплывается, пока желчь обжигает горло.

— Вот они, — удовлетворение вибрирует в его голосе. — Кричи для меня. Умоляй, если хочешь, чтобы было интереснее.

Он отталкивает меня, и лишь упрямая воля удерживает на ногах и не дает упасть. Стискиваю зубы против боли.

— Эта игра закончится, только когда я потеряю интерес, — продолжает Алексиос, медленно обходя меня кругом. — Или когда решишь, что Волк того не стоит. Сколько бы ты продержалась, если бы у тебя был выбор? Если бы я ломал тебя, а он чинил, — сколько раз, думаешь, потребовалось бы, прежде чем ты взмолилась покончить с этим? Сотню? Тысячу? — он зажимает мой подбородок меж пальцев и шепчет: — Если за каждым поцелуем последует удар, как долго продержится твоя любовь? Ты бы стала презирать его, убеждая себя, что он виноват в твоих мучениях не меньше меня?

Что-то ломается внутри — последняя нить самообладания.

Выхватываю последний кинжал из ножен на бедре здоровой рукой и позволяю ему увидеть каждую темную, воющую бездну внутри меня. Всё уродство и скрытую боль, сломанные куски и осколки, на которых он вырезал свою метку. Чудовищные части, что могут отодвинуть агонию моего тела в сторону, уступая место холодной решимости.

— Четыреста шестнадцать, — говорю ему.

Бровь Алексиоса приподнимается в безмолвном вопросе.

— Столько раз Оракул вонзал нож в мое сердце с пяти до двадцати одного года. Столько раз проливала свою кровь на твоем алтаре, переходила в Пустоту и посылала тебя нахрен.

Полосую кинжалом по его груди. Лезвие раздирает ткань и плоть, оставляя за собой тонкий багряный шов. И он позволяет мне — стоит, даже не моргнув, будто я ниже его внимания.

— Никто не учил меня быть храброй, — шиплю, ударяя его снова. Без изящества. Жестоко. — Никто не спрашивал, в порядке ли я. Никто не держал мою руку, пока корчилась от боли и не говорил быть сильной. Я делала это, потому что мой народ нуждался во мне. Делала это, даже когда ты использовал меня и вышвырнул, как мусор.

Разрез. Разрез. Удар.

Мой клинок кромсает кожу. Обрушиваю на Алексиоса всю свою силу и ярость, но это похоже на волны, разбивающиеся о камень.

А он исцеляется, и исцеляется, и исцеляется.

— Думаешь, я не доказала? — голос разносится эхом по притихшей арене. Сотни глаз прикованы ко мне. К нам. — Доказывала это каждый гребаный день, просыпаясь в мире, который хотел выпотрошить меня на алтаре. Который видел во мне кого-то, кого можно кромсать.

Заставляю себя продолжать. Если это последние слова, которые суждено произнести, я намерена сделать так, чтобы они имели ценность.

— Я доказала это, войдя в твой дворец с высоко поднятой головой, пока все здесь ждали, когда я сломаюсь. Отправилась в Найхолм и играла в игры с гребаным богом смерти, чтобы быть с Эвандером, — дрожащий выдох срывается с моих губ. — Я не могу изменить того, что сделали мои предки. Не могу вернуть людей, которых они вырезали, — так же, как ты не можешь воскресить всех, кто погиб на войне.

Алексиос каменеет. Лицо ничего не выдает.

— Но с меня хватит расплачиваться за грехи мертвой династии своей болью, — взгляд падает на Эвандера — этого бога, которого научилась любить больше всего на свете. — Я просто хочу его. Люблю его. И это не изменится — дышу ли я или лежу хладным трупом на погребальном костре. Так что можешь разорвать меня на части или собрать обратно — это ничего не изменит. Он — мой, и я — его. Это единственная истина, которая имеет значение.

Позволяю своему кинжалу упасть в песок. Грудь вздымается с каждым вздохом, но я не согнусь и не встану на колени.

— Так покажи худшее на что способен, ублюдок.

Алексиос улыбается, желудок сводит спазмом. Затем его ладонь смыкается на моем горле.

— Тогда докажи. Отдай свою жизнь за его свободу.