Туман цепляется за шпили Хеллевига этой ночью. Полагаю, некоторые могли бы назвать город красивым, если бы не обращали внимания на то, что каждое новое здание, возведенное после войны, построено на костях убитых богов. Однажды я сравняю с землей всю эту гниющую клоаку.

Но не сегодня.

Разум раскладывает каждую переменную, пока приближаюсь к дворцу, — скорость, траектория, высота. Непреложная математика движения, такая же неизменная, как звезды.

В этом есть своя чистота. Покой в том, как всё сводится к составным частям, аккуратно помеченным и убранным подальше. Логично. Упорядоченно. Не запятнано эмоциями, которые делают людей беспорядочными и непредсказуемыми.

Я приземляюсь на балкон. Щелчок пальцев — и задвижка на двери сминается.

Спальня провоняла духами. Позолота и украшения заполняют каждую поверхность, кричащие до вульгарности. Но я здесь только за одним: моими ножами. Кровь поет в каждой молекуле турпорийской стали, и каждая секунда их пребывания здесь заставляет желать стереть с лица земли всё это царство.

Проскальзываю в темные коридоры, ступая абсолютно бесшумно. Дворец дремлет вокруг меня, и…

Крик разрывает тишину.

Я замираю. Не моя проблема. Не мое дело. Сначала — клинки-богоубийцы, а всё остальное в этой дыре может сгореть, мне плевать.

Но вопреки здравому смыслу сворачиваю в коридор, выбрасывая наружу свои чувства, и…

Врезаюсь в стену. Не из камня или стали — из твердой, как алмаз преграды чистой воли, такой же несокрушимой, как и женщина, которой она принадлежит. Эта стена вбивается в мой разум с жестоким напором.

Я знаю эту ментальную подпись. Пробовал ее раньше — в пропитанной кровью деревне, заваленной мертвыми вартенцами.

Теодора Девалиант.

Добравшись до двери, не утруждаю себя поиском ручки. Просто вбиваю сапог в дерево и вышибаю ее внутрь.

Она зажата между двумя мужчинами. Один заламывает руки, другой натягивает что-то на шею — ошейник. Теодора царапает металл, краска заливает ее лицо.

Вмешательство только что перешло из «на мое усмотрение» в «не подлежит обсуждению».

Мои тени вырываются на свободу и выдергивают Теодору из их хватки. Она падает на пол. Нападающие не успевают и слова вымолвить, как я выхватываю нож из ножен и вонзаю его в шею первому.

Второй пытается бежать. Ошибка. Мои тени ловят его, прежде чем тот делает два шага: чернильные щупальца обвивают конечности, туловище, горло и выворачивают. Каждая кость в теле ломается одновременно — хруст-хруст-хруст — и разбрызгивает кровь по стенам. Щупальца бросают его на ковер с влажным стуком.

Убить обоих заняло четырнадцать и семь десятых секунды от начала до конца. Неэффективно.

Сапоги грохочут в коридоре. Поднимаю взгляд: трое стражников врываются в комнату и застывают при виде меня в состоянии ледяной ярости, стоящего посреди бойни, забрызганного кровью. Их лица бледнеют по мере того, как приходит понимание, — они точно знают, кто я такой.

— Уходите, — тихо говорю им.

Ладони сжимаются на рукоятях мечей, словно они и вправду раздумывают над глупой идеей обнажить против меня сталь.

Мои тени извиваются вокруг.

— У вас три секунды.

Они переглядываются на универсальном языке «да пошло оно всё, я не собираюсь умирать сегодня ночью», затем пятятся из комнаты. Разумно.

Отчаянный, звериный звук возвращает мое внимание к Теодоре. Она на коленях, сгорбленная, судорожно скребет ошейник. Кровь выступает под ногтями там, где они царапают металл.

— Прекрати, — говорю ровным тоном. — Ты разорвешь себе горло.

Эти зеленые глаза впиваются в мои, и вот оно — та искра, что видел в Олдгейте. Стальной стержень, проходящий сквозь нее. На мгновение тону в чувственном воспоминании: стою среди трупов в деревне и смотрю, как эта женщина кривит губы в презрении, оглядывая мою работу. Острая боль пронзает голову за правым глазом при этой картине.

Тогда она вышвырнула меня из своего разума, дала ментальную пощечину.

Дрожь прокатывается по ней, мышцы шеи напрягаются, сопротивляясь металлу.

— Сними его, — слова скребутся из горла. — Пожалуйста.

«Пожалуйста». Такое мягкое, сломленное слово из уст, лучше приспособленных для того, чтобы отдавать приказы. Мне следовало бы смаковать этот момент — Теодора Девалиант, повержена, вынужденная умолять чудовище, которое она презирает. Сентименты разрушительны. Липкие пальцы во всех уязвимых местах, вычерпывающие пригоршни, пока ты не становишься одним оголенным нервом. Мне следовало бы позволить ей повариться в последствиях, потомиться в бессилии.

Но я здесь не для того, чтобы потакать мелочным капризам, Покров важнее извращенных удовольствий.

Поэтому опускаюсь на корточки и тянусь к ней.

— Не двигайся, и я сниму его.

На мне нет перчаток. Придется коснуться ее голой кожи.

— Могу поспорить, ты от этого тащишься, — говорит она. — После Олдгейта.

Не обвинение. Она излагает это прямо, почти с любопытством, будто ей и вправду интересно, что движет чудовищем.

Не удостаиваю Теодору ответом. Просто проскальзываю пальцами под край ошейника, чтобы нащупать защелку, шарнир, стык — что можно заставить открыться, дабы покончить с этим. Никогда больше не выйду без перчаток.

Тыльная сторона костяшек задевает ее кожу — обжигающе горячую, пульс скачет беспорядочно, — каждая мышца в моем теле каменеет, отвергая контакт. Прикосновения к другим вызывают желание содрать с себя кожу заживо. Это вытаскивает наружу слишком многое из того, что предпочел бы оставить погребенным: шлепки плоти о плоть, все эти тянущиеся руки — прелюдию к иному роду смерти.

Грубые ладони, скользящие по моей коже. Укус оков. То, как они смеялись, пока…

Нет. Сосредоточиться на настоящем. На задаче. Разбить на части: найти механизм, сломать замок, снять ошейник. Просто. Рационально. Безопасно.

— Ты дрожишь, — тихо говорит Теодора.

— Заткнись.

Мои тени просачиваются в механизм, и замок рассыпается. Ошейник падает на пол с глухим лязгом.

Отдергиваю руки в тот же миг, как всё сделано, подавляя желание вытереть ладони о штаны. Позже омою их обжигающей водой и мылом. Сейчас же довольствуюсь тем, что сгибаю и разгибаю пальцы, пока ощущение прикосновения не угаснет.

— Смерть такого актива была бы… неудобна, — говорю я. — Не позволяй этому случиться снова.

Теодора потирает следы на горле.

— Я не твой актив.

— Ты последний Якорь, удерживающий Покров. Это делает тебя таковым, — поднимаю ошейник и осматриваю его.

Турпорийская сталь с магией, вплавленной в металл.

Подавляю тихое проклятие. Даже теперь мои украденные перья подвергают царство опасности. Всякий раз, когда человек поглощает эти части меня, он временно получает способность создавать сталь. Триста лет назад это дало людям поток нового оружия против нас. И вот оно снова здесь. Всё еще преследует меня.

— Что это? — спрашивает она, наблюдая за мной. — Ты узнаешь его?

Слишком наблюдательная, эта женщина.

— Нет, — технически верно. Не знаю значения именно этой конфигурации рун и оберегов. Но скоро узнаю. Засовываю остатки ошейника в пальто. — Их имена?

— Я пропустила представления, пока они надевали на меня ошейник, — она выпрямляется, пошатываясь. Медные волосы распущены, обрамляя тонкие черты лица. — Какая тебе разница?

Ее рука продолжает потирать истерзанное горло. Отслеживаю это движение с хищным вниманием, глядя на карту вен, близких к поверхности, отчетливо видимых под кожей в синяках. Ночная рубашка разорвана, плечо обнажено — легкий доступ. Я мог бы прижаться ртом. Протащить языком по трепещущему пульсу, погрузить зубы и укусить…

Вырываю эту мысль прежде, чем она успевает полностью оформиться, и заталкиваю в ту гнилую ментальную клоаку, из которой она выползла, — пусть сгниет вместе с остальными нежеланными побуждениями. Я могу признать влечение, похоть, низменные импульсы. Каталогизировать симптомы. Убрать их в архив как исчисляемые переменные в уравнении, которое никогда не стану решать. Несущественно в общей схеме вещей.

Теодора Девалиант красива так же, как красивы природные катастрофы, — вся эта притягательная разрушительность — ловушка для неосторожных или надменных. Но прелесть Девалиант — всего лишь обман зрения. Отвлекающий маневр, призванный увести внимание от того места, куда вот-вот вонзится нож.

Вытаскиваю кинжал из трупа, коченеющего у моих ног, и очищаю лезвие о пальто.

— Алексиос захочет получить подробности о твоей некомпетентной охране. Время реагирования — три минуты двадцать секунд после того, как ты закричала, — бросаю на нее взгляд. — Неприемлемо.

Ее глаза сужаются.

— Твой безумный брат выпотрошил каждого мало-мальски компетентного стражника, когда устроил свой кровавый загул по моему дворцу. Так что извини, если моя нынешняя охрана не соответствует строгим стандартам любимого мясника Алексиоса.

Гребаный Эвандер. Временами убежден, что звезды вплели идиотию в саму ткань его души. Самоконтроль моего брата имеет прочность мокрой бумаги. Оставить императрицу без защиты, потому что он не смог удержать свой член в штанах рядом с ее сестрой? Даже для него это впечатляюще глупо.

Напряжение пульсирует в голове. Такими темпами я заработаю аневризму. А может даже несколько.

— Найми новых стражников, — убираю оружие в ножны. — Больше и лучше обученных. Или Алексиос использует лазейку в Соглашениях и приставит кого-то нянчить тебя.

Теодора сверлит меня взглядом.

— Алексиосу не нужно ничего использовать. Соглашения гласят, что он не может вмешиваться в мою жизнь или править силой, так что я позволю его страже охранять меня, пока не заменю своих. А теперь, — ее рука опускается с горла, — скажи, почему ты крадешься по моему дворцу посреди ночи.

— Возвращаю свою собственность. У твоей сестры были мои ножи, и я хочу их обратно.

Краска отливает от ее лица.

— Скажи, что она в порядке.

Не утруждаю себя ни подтверждением, ни опровержением. Судьба Бриони Девалиант всецело зависит от капризов полубезумного божественного властелина и брата, чей самоконтроль всегда был скорее декоративным, чем функциональным. Девушка выглядела неважно, когда я видел ее в последний раз. Заверения были бы преждевременными в лучшем случае.

— Несущественно, — говорю я. — Хочу свое оружие, сейчас.

Мышца на ее челюсти дергается. На мгновение я убежден, что она бросится на меня в обреченной вспышке неповиновения. Почти хочу этого.

— И это всё? Ты вломился за какими-то ножами? — ее голос повышается с каждым словом. — Кому какое дело, в каком они мире?

Меня так и тянет залезть в запертый ящик ее разума и сжимать, пока что-нибудь не лопнет. За сто десять тысяч лет я ни разу не встречал человека, способного закрыться от меня. Тот факт, что она на это способна, начинает бесить. Я не из тех, кто отступает перед брошенным вызовом, предпочитаю вцепиться зубами, и держать, пока оно не перестанет извиваться.

— Следи за собой, — говорю я. — Не играю в игры, а ты истощаешь мое терпение. Любой клинок, выкованный из турпорийской стали, по праву мой.

Понимание вспыхивает в ее выражении.

— Понятно.

Как много она знает? Что еще прячет за этими стенами?

Надавливаю на ее ментальные барьеры в поисках трещин. Мест, куда могу проскользнуть и взять то, что хочу.

— Убирайся из моей головы, Клинок, — ее голос мягок, но разум поднимается мне навстречу, отражая вторжение жесткой пощечиной. — Пока не заставила тебя пожалеть об этом.

Я моргаю.

— Как ты это делаешь?

Ты не должна быть способна на это. Никто не может этого делать.

Взламывать разумы — это моя суть.

— Твой разум ощущается неправильным, — она встречает мой взгляд, не дрогнув. Меньшее существо уже давно бы сломалось. — Он не уживается с моим. Что с ним случилось?

Под моей кожей начинается зуд. Ее запах заполняет голову, неизбежный мускус человека. Он покрывает язык, пока не начинаю давиться им, пока желчь не подступает к горлу, а пальцы не подергиваются от потребности впиться в плоть и рвать…

— Ножи, — резко говорю я.

Зуд распространяется. И у меня возникает внезапная, ужасающая уверенность, что она видит меня насквозь. До самого гнилого ядра, до пустого места, где должно быть мое сердце, до всех грязных воспоминаний, которые держу под замком.

Теодора не отводит взгляд.

— Идем со мной, — говорит она холодно и отрывисто.

Пристраиваюсь на точно рассчитанном расстоянии позади нее: достаточно близко, чтобы вмешаться, если она споткнется, но достаточно далеко, чтобы избежать даже намека на заботливое порхание. Пока мы идем, анализирую переменные: расположение стражи (неадекватное), возможные точки засады (многочисленные), структурные слабости (смехотворные). И Теодору. Новоиспеченную императрицу и единственный оставшийся Якорь, что оставляет оба мира уязвимыми для любого, кто захочет увидеть падение завесы и разжигание новой войны.

Это катастрофа, ожидающая своего часа.

Оружейная, когда мы до нее добираемся, по крайней мере защищена чуть лучше. Укрепленные железом двери, годные замки, какое-то подобие порядка.

Теодора ведет меня к шкафу в углу.

— Я переложила их туда.

Провожу кончиками пальцев по дереву. Тени мерцают вниз по руке, ища скрытые задвижки, как зубья ключа. Замок рассыпается, двери со стоном открываются.

Ножи покоятся на подушке из черного бархата и поют от резонанса силы. Металл знает меня, помнит, как мои руки и энергия придавали ему форму, и он выводит приветственную трель, когда я поднимаю их.

— Тебе нужно кое-что услышать, — говорю ей, засовывая клинки за пояс вдоль ребер. — Тебе это не понравится.

Она вздыхает.

— Боги, что теперь?

— Забеременей. Немедленно.

У нее вырывается изумленный смех.

— Прошу прощения?

— Покрову нужно, чтобы твоя кровная линия продолжалась. Прямо сейчас твое тело — самая ценная вещь в двух мирах, и эта ночь доказала, насколько ты уязвима. Любой мало-мальски компетентный убийца мог бы перерезать тебе горло и обрушить завесу.

Ее плечи каменеют, когда до нее доходит смысл: эта женщина прикована к Хеллевигу и не может уйти, чтобы завеса не рухнула. Этот город теперь ее тюрьма.

— Ты предлагаешь заделать мне ребенка, Клинок? — слова ровные. Без интонаций. — Как самоотверженно.

Вот та стерва, что я встретил в Олдгейте.

Кривлю губы в отвращении.

— Не льсти себе, Императрица.

От одной мысли меня тошнит.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но в дверях оглядываюсь на Теодору, стоящую в залитом лунным светом пятне.

— Постарайся не умереть. С тобой и без того хлопот хватает. А будучи мертвой — станешь еще большей обузой.

Стучу в дверь покоев Эвандера. Шелест ткани и приглушенное проклятие просачиваются сквозь преграду, за ними следует предательский скрип матраса. Разумеется. Наклонности моего брата столь же предсказуемы, сколь и утомительны.

— Да? — отзывается Эвандер голосом, хриплым от сна и прочих вещей, которыми я бы предпочел не забивать голову.

Запах секса бьет в нос, когда вхожу. Эвандер по-прежнему прикован к кровати, а принцесса уютно устроилась под одеялами рядом с ним. Они покрыты запахами друг друга — тем уникальным ароматом Избранных, что отпечатывается у них под кожей.

Она шевелится, когда я приближаюсь, фиалковые глаза трепещут, открываясь. Изучаю румянец ее щек, то, как плоть срослась обратно, не оставив даже шрама после всех страданий. Привилегии трахаться с целителем, полагаю.

Эвандер наблюдает за мной с ухмылкой.

— Ты выглядишь почти щеголевато, Бас. Кого тебе пришлось выпотрошить, чтобы добиться этого в такой час?

Какой бесполезный вопрос. Как будто я когда-нибудь позволил бы своему внешнему виду стать распущенным.

Окидываю его равнодушным взглядом.

— Твои попытки шутить остаются столь же жалкими, как и твой самоконтроль.

— Завидуешь? Не волнуйся. Уверен, мы могли бы найти кого-то, кто согласится трахнуть даже твою бесчувственную задницу из чистой ненависти, если попросишь очень ласково.

— Когда захочу вести себя как безмозглое животное, обязательно обращусь за твоим экспертным советом.

Извлекаю из пальто сверток, завернутый в бархат, и бросаю его девушке.

Она развязывает узел и находит свои пять ножей.

— Ты вернул их.

— Твоя сестра была сговорчивой. Даже полезной, несмотря на трупы.

Резкий вдох.

— Трупы? С Тео…

— Она в порядке. И отнюдь не благодаря тем идиотам-стражникам, которыми себя окружает.

— И ты позаботился, чтобы так и осталось, — ее улыбка настолько прелестна, что я почти понимаю одержимость Эвандера. Почти. Если игнорировать буквально всё остальное. — Это было мило с твоей стороны.

Ах. Она думает, что наткнулась на нежность подо льдом — на какое-то сентиментальное безумие, вынудившее меня действовать этой ночью. Как прелестно.

— Скажи-ка мне. Знаешь ли ты, что раньше было самой редкой вещью в мироздании? — спрашиваю я. Она молча смотрит на меня, ошеломленная неожиданным вопросом. — Тенесплавный орибий, в просторечии известный как турпорийская сталь. Ее невозможно воспроизвести, потому что я — единственное существо, способное создавать и управлять ею. По крайней мере, до тех пор, пока люди не завладели моей силой и не стали злоупотреблять ею способами, с которыми я всё еще разбираюсь. Знаешь ли ты, что теперь является самым желанным товаром?

Тишина. Ее брови сходятся в замешательстве.

— Девалианты, — нетерпеливо говорю я. — А точнее, жизнеспособные Якоря. А теперь, когда ты убила своего дядю и стала функционально бесполезной, твоя сестра — наша единственная защита от крушения Покрова. Сохранять ей жизнь — не доброта. Это необходимость.

Пусть переварит это. Она связала свою душу с богом и оставила два мира балансировать на лезвии ножа. Меньшее, что она может сделать, — подавиться последствиями.

Я покидаю комнату и закрываю за собой дверь.

Алексиос прислоняется к дальней стене в коридоре, скрестив руки на груди. Его глаза скользят к двери моего брата, затем обратно ко мне.

— Становишься сентиментальным, Клинок?

Его внимание усиливается, разум врезается в мой. Позволяю это на протяжении трех медленных ударов сердца. Четырех. Затем захлопываю ментальные щиты.

Алексиос просто улыбается.

— Девушка захотела комнату, поэтому я приковал Эвандера, — отвечаю. Пора переключить его внимание. — Я был в Хеллевиге, оценивая безопасность нашего оставшегося Якоря. У императрицы были незваные гости.

Выражение лица Алексиоса обостряется.

— Похищение или мокрое дело?

— Неясно. Меня больше заботило снять ошейник с ее шеи, до того, как ей раздавит трахею, — выуживаю сломанные остатки металла из пальто и передаю ему. — Узнаешь эти символы?

Он вертит куски в руках.

— Нет. Это твой металл?

Я киваю.

— Но не могу проверить, когда был сделан ошейник или сколько моих перьев всё еще в ходу. На меня надевали такой же в Кровавом Дворе, чтобы держать взаперти. Этот, вероятно, принуждает к послушанию или скрывает смерть императрицы от тебя через Метку.

Мышца на его челюсти дергается. Глаза закрываются, и я снова чувствую прилив силы — обжигающий, ищущий пожар, ревущий сквозь эфир.

— Эти чертовы ментальные стены, — бормочет он. — Они были занимательны, когда у нас были запасные Якоря. Теперь это просто обуза. Она опускает их только чтобы отчитать меня из-за сестры.

— Ментальная архитектура императрицы необычна. Сильная природная защита.

Упорядоченная, — не говорю я. Элегантная. Прекрасно выстроенная. Никогда еще не жаждал вызова больше.

Предательская вспышка давно мертвого жара разгорается при воспоминании об этих адамантовых стенах. Тайные, затененные пространства за ними, которые так хочется исследовать…

Безжалостно давлю эту мысль. Посыпаю землю солью, чтобы ничто столь мягкое не смогло укорениться.

Холодное безразличие. Отстраненное уважение. Вот и всё.

— Пошли Элиаса охранять ее, — предлагаю, силой возвращая фокус к тактике. К логике и необходимости. — Учитывая его прошлое он воспримет идею защищать Девалиант без особой враждебности. Безопасность императрицы слаба, и она дала разрешение оберегать ее без риска для Соглашений.

— Это ничего не решает в долгосрочной перспективе. Мне нужно, чтобы за ней следили, — его горящий взгляд встречает мой, и я с леденящим ужасом понимаю, что он скажет дальше. — Твои ментальные способности превосходят мои. Даст ли связь полный доступ к ее разуму, если я передам тебе Метку?

Нет.

Нет.

Нет.

Мои теневые крылья распахиваются.

— Нет.

Одна темная бровь приподнимается.

— Ты отказываешься от приказа? Или признаешь, что не справишься?

— Я разрушаю вещи, — ровным тоном напоминаю ему. — Не защищаю. Я не телохранитель.

Сила хлещет по мне, пока молнии проносятся по его коже.

— Ты делаешь всё, что мне нужно, блядь. Эвандер прикован к кровати, у нас есть подтвержденная плототорговля, действующая в Хеллевиге, использующая кодовое слово с возможными девалиантовскими связями, а твой металл только что оказался на шее императрицы. Отчаянные времена, отчаянные меры. Я хочу, чтобы ты следил за ней. Если она связана с плототорговлей, я хочу знать. Если кто-то покушается на мой Якорь, я хочу, блядь, знать.

Изо всех сил стараюсь никак не реагировать на откровение, что в Хеллевиге есть браконьеры на полубогов. Что он пренебрег этой важнейшей разведывательной информацией в начале. Это так на него похоже — приберегать сведения, пока они не подойдут для его целей и он не сможет использовать их, чтобы загнать меня в угол, не оставив иного выхода, кроме повиновения.

— Метка не гарантирует послушания, — говорю я. — Ее разум может остаться закрытым для меня.

— Риск, — допускает он. — Но необходимый. Сформируй полную сенсорную связь. Ты должен быть способен найти ее где угодно и добраться до нее в любое время. Видеть ее мысли ради информации, ощущать на вкус ее страх, чувствовать форму ее желаний, — его голова наклоняется. — Ты еще способен справиться с такой близостью? Или забыл как?

Тяжело сглатываю. Эта принудительная связь будет невыносима. Мне придется взять ржавые ножницы и прижать к раковой опухоли за ребрами. Вырезать ее. Обменять мыло, кипяток и яркую боль от сдираемой кожи на ползучую гниль чего-то куда худшего.

— У меня есть теоретические знания, — цежу сквозь зубы.

И разве это не самые убийственные слова. Признание того, что какой-то атрофированный клочок, что я похоронил, не сгнил окончательно в конце концов. Что какой-то инстинктивный реликт узнает животный рык собственничества. Кусачую потребность заползти ей под кожу и свернуться калачиком между позвонками, чтобы она не могла сделать и вдоха, не захлебываясь мной.

Сосредоточиться. Контролировать. Вдохнуть и задержать дыхание, обратив легкие в камень.

— Она может отказаться, — добавляю я.

— Не откажется. Если ценит свою жизнь, — Алексиос поворачивается, чтобы уйти в шепоте крыльев. — Пять дней, Клинок. Уладь свои дела и соберись с духом. Я пока пришлю Элиаса присмотреть за девушкой. И, Бастьен?

Останавливаю рык, поднимающийся в горле, и сковываю его.

— Что?

— Убедись, что она проживет достаточно долго, чтобы родить наследника. Даже Эвандер не сможет собрать ее обратно, если она окажется размазанной по своему двору.

Затем он исчезает, оставляя меня одного в коридоре наедине с грохотом пульса и едким вкусом желчи во рту.

Усмиряю прилив угрожающих эмоций с безжалостной точностью.

Вдохнуть и задержать.

Легкие обращаются в камень.

Эта Метка будет необходимостью. Компонентом в общей схеме, ее предназначение — укрепить структурную целостность и несущую способность Покрова.

Не больше и не меньше. Остальное — измененная химия мозга. Сбои синапсов, гормоны, затапливающие рецепторы. Другими словами — мой член всё еще работает.

Свет вспыхивает, когда я вхожу в свою спальню и срываю с себя одежду. Каждую вещь придется стерилизовать от въевшегося запаха Девалиант.

Открываю кран ванны. Обжигающая вода хлещет наружу, пар клубится, заполняя пространство. Встаю под струи и тянусь за куском вяжущего мыла, проводя карающими руками по своей коже снова и снова, сдирая плоть, пока она не становится красной и саднящей. И всё же я не останавливаюсь. Должен срезать эту грязную патину человечности, вычистить слабость из себя, как инфекцию из раны.

Здесь нет места нежности — только вода и поток моей крови, убегающей в сток.