Оковы жгут запястья, но я почти не чувствую боли. Бриони рухнула прямо в камере — достаточно близко, чтобы мог сосчитать каждый неглубокий подъем ее груди.

Оцениваю ее ранения. Повреждения читаются как карта битвы: разодранная кожа, раздробленные кости, повсюду синяки.

На бессчетных полях сражений я видел и похуже. Пожирание стало жестокой школой, и я близко познакомился со всеми способами разобрать человека на куски. Но видеть такие раны на ней…

— Девалиант. Просыпайся, сладкая. Открой эти прелестные глаза для меня.

Отслеживаю каждый вздох и трепет ее ресниц, и в груди нарастает облегчение, когда она начинает шевелиться. Затем глаза открываются. На мгновение она смотрит прямо сквозь меня. Взгляд пустой.

Вспыхивает узнавание, наша связь вибрирует.

— Вот и ты, — говорю эти слова тихо и ласково. — Иди сюда.

Она ползет ко мне, ногти скребут по каменному полу. Крик вырывается из груди Бриони, когда что-то внутри поддается с отчетливым хрустом — ребро, может, и не одно. Едва уловимое эхо агонии рябью пробегает по связи, тут же задушенное силой оков. Оно проворачивается, как нож, в моем нутре.

Бриони падает на мои колени. Ее кожа холодная. Влажная. Запах меди ошеломляет, а под ним…

Демисы. Чую на ней других демисов, десятки уникальных запахов. Слюна? Что за хрень. Не знаю, через какое испытание она прошла, но я разорву Алексиоса голыми руками за это.

Однако заталкиваю жажду насилия поглубже, потому что мой гнев сейчас ей не поможет. Моей девочке нужен Избранный, а не чудовище.

— Хорошая девочка, — бормочу я. — Не двигайся, хорошо? Лежи смирно, пока я тебя исцеляю.

Готовлюсь к обратному удару, проталкивая магию сквозь вытягивающие силу оковы. Обжигающая отдача опаляет вены, когда наручи душат магию, превращая поток в тонкую струйку.

Бриони вздрагивает, когда слабый импульс протекает сквозь нее.

— Что-то не так с твоей силой, — бормочет она. — Она не такая горячая.

— Оковы душат ее.

Этого недостаточно. Если не смогу стабилизировать ее, Бриони умрет этой ночью.

Выбрасываю свой разум вовне, ища Алексиоса через цепь, что связывает нас, но оковы пожирают эту связь.

Тогда пробую дотянуться до брата. Его природная чувствительность должна компенсировать подавление.

Сознание Бастьена устремляется навстречу мне.

В чем дело?

Слова отрывисты. Ни любопытства, ни тревоги.

Сними наручи. Мне нужно исцелить мою Избранную, пока она не истекла кровью на моих коленях.

Связь леденеет. Отвердевает.

Нет. Ты знаешь условия сделки. Наручи останутся, пока она не завершит испытания.

Бриони дрожит, прижимаясь ко мне, каждый поверхностный вдох сопровождается хрипом. Я готов разнести этот дворец на куски.

Слушай меня очень внимательно, бессердечный ты мудак.

Моя ярость просачивается в связь.

Она едва дышит. Так что либо Алексиос позволит мне вложить ее внутренности обратно на место, либо я вырву его кишки и заставлю его, блядь, полоскать ими горло.

Пауза.

Живописно, — мягко произносит Бастьен. — Наручи останутся, но я отстегну тебя от стены. Сможешь поиграть в сиделку в своей комнате, где тепло. Соглашайся или отказывайся.

Резко выдыхаю через нос. Каждый инстинкт вопит давить дальше, бить по замерзшей апатии Бастьена, пока она не треснет. Но у меня нет времени бороться с ним, — губы Бриони синеют.

Ладно, — рычу по связи. — Тащи свою задницу сюда.

— Просто продолжай дышать для меня, еще немного, — целую Бриони в висок. — Сможешь сделать это?

Тонкая нить согласия дрейфует сквозь связь — больше ощущение, чем слова, — но я принимаю это.

Считаю секунды. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать…

Раздаются шаги Бастьена, и вот он заполняет дверной проем камеры, обсидиановые глаза безразлично пробегают по Бриони. Практически слышу пощелкивание этого острого как бритва рассудка, когда он перебирает ее шансы, словно на счетах.

— Вероятность того, что она переживет эту ночь, ничтожна, — говорит он. Холодный, безразличный. — Десять процентов, не больше.

Я люблю своего брата. Правда люблю. Но иногда я его, блядь, ненавижу.

— Тогда шевели задом, — резко говорю.

Он входит в камеру, руки смыкаются на цепях, приковывающих меня к стене. Бирюзовые искры танцуют по металлу, древние чары борются против его команды. С визгливым скрежетом они наконец лопаются, и оковы падают.

Толкаю себя на ноги и подхватываю Бриони к груди. Ее рваный вздох перетирает еще несколько нитей моего распускающегося контроля. Она всегда была такой маленькой? Такой хрупкой?

Бастьен ведет нас прочь из подземелий. Я отсекаю всё — роскошь дворца, придворных, с любопытством глядящих на нас, напоминание об их запахах по всей моей Избранной. Заслоняю Бриони от любопытных глаз своими крыльями, пока мы поднимаемся на верхние уровни.

К тому времени как мы достигаем комнат, моя хватка на нашей связи — единственное, что стоит между ней и Пустотой. Вливаю магию в эту связь и борюсь с оковами с каждым проклятым шагом.

Бастьен рывком распахивает двери покоев и отходит в сторону, пропуская меня. Направляюсь прямо к массивной кровати и устраиваюсь у изголовья, стараясь не трясти Бриони слишком сильно, пока прижимаю ее к своей груди.

Мучительный стон вырывается из груди.

— Ш-ш-ш. Я знаю. Знаю, это больно, — покачиваю нас обоих, посылая импульс за импульсом силы в нее, сращивая худшее из внутренних кровотечений. — Ты со мной. Просто дыши для меня.

Бросаю взгляд на Бастьена. Он привалился к дверному косяку, скучающий и безучастный, как мраморная статуя.

Пульсом силы он создает новую цепь.

— Не сопротивляйся, — его тени вьются сквозь звенья, выковывая магию, что будет сдерживать меня. — Будет мерзко, если придется вставить тебе кляп, но поверь, я сделаю это, если будет нужно.

Встречаю пустотно-черный взгляд и киваю.

Он обматывает цепи вокруг моих предплечий и закрепляет их к изголовью. Металл впивается в кожу, пульсируя магией, но я лишь заталкиваю вглубь болезненный выдох. Бриони издает тихий, раненый звук, и внезапно, переплавить свой дискомфорт, отодвинуть его в какой-то далекий угол сознания — становится проще всего на свете.

— Ты отдал ей мои кинжалы, — произносит Бастьен. Слышу обвинение — рябь в замерзшем море апатии. — У нее хватило наглости попросить меня вернуть их.

Проталкиваю еще один исцеляющий импульс в тело Избранной, прежде чем ответить.

— Она выиграла их честно. Ну, почти все. Один был подарком.

Воздух густеет, и тени вздуваются по краям комнаты, как сгущающийся дым. Давление силы брата ползет по моей коже и зарывается — глубоко, всепоглащающе.

Не обращаю внимания на это. Столетия воздействия выработали терпимость к уникальной марке брутальности Бастьена.

— В следующий раз, когда тебе вздумается обменивать нашу историю на кусок задницы, — произносит он так тихо, что это было бы легко принять за нежность, если бы я не видел ярость, кипящую в черном взоре, — оставь мое оружие в стороне.

Затем он дергает цепи резким рывком, и звенья натягиваются до предела. Руки выворачивает над головой, спина врезается в изголовье. Я издаю сдавленное шипение.

У кого-то другого это сошло бы за приступ ярости. Для Бастьена же — верх обиды, на которую он способен.

Моя Избранная шевелится. Успокаиваю ее еще одним осторожным потоком силы, скрипя зубами из-за скручивающих наручей, туго затянутых вокруг магических резервов.

От перенапряжения кружится голова. Серая дымка заволакивает всё вокруг.

— Бриони чуть не умерла ради меня сегодня, — говорю, когда зрение, наконец возвращается. — Я бы сказал, она заслуживает нескольких клинков.

Смотрю вниз на Бриони и считаю ее затрудненные вздохи. Позволяю себе три удара сердца ослепительной ярости — три удара сердца, чтобы представить, как сжимаю череп Алексиоса между ладоней.

Затем запираю это чувство. Сосредотачиваясь мыслями на тяжести моей Избранной — сломленной, но дышащей — у меня на коленях.

— Если достану оружие Девалиант, — говорит Бастьен, — это не значит, что одобряю ее и тебя.

Из меня вырывается смех.

— Будь я проклят, но жду не дождусь, когда кто-нибудь явится и взломает ту замерзшую пустошь, что ты зовешь сердцем. Буду наслаждаться каждой секундой, наблюдая, как ты слетаешь с катушек.

Бастьен не моргает, но температура падает еще на десять градусов.

— Маловероятно. Но с учетом бесконечной временной шкалы, полагаю, всё возможно, — он поворачивается к двери. — Постарайся не задохнуться своей самоуверенностью до того, как она закончит приносить себя в жертву ради тебя.

— Ей нужна новая одежда, — окликаю его вслед. — Дай знать слугам.

— Наслаждайся тем, что прикован к кровати.

— И я тебя люблю.

Дверь с мягким щелчком закрывается.

В тишине остается лишь скрежет дыхания Бриони, бой ее сердца напротив моего. Боль искривляет ее рот. Отмечаю каждое ее движение, каждый наполовину приглушенный всхлип и кормлю ее жалкими остатками своей магии осторожными, размеренными импульсами. Сращивая расщепленные места, успокаивая раны.

Исцеление — это деликатная работа. У меня едва было время освоить в статусе Вечного до того, как началась война, но мне всегда было трудно, — это сложный процесс. Баланс использования силы, чтобы лечить и успокаивать, а не рвать и жечь. Это кажется неуклюжим, — язык нежности. Слоги странны после стольких столетий бойни.

Но я выучил этот язык для нее.

Когда ресницы Бриони наконец трепещут, открываясь, с облегчением откидываюсь на изголовье.

— Вот и ты. Уж было подумал, что потерял тебя.

— Ты знаешь, я слишком упряма, чтобы умирать, — ее голос звучит садняще, так что проталкиваю немного силы в голосовые связки, чтобы унять боль.

— Одно из твоих лучших качеств, — говорю ей.

Она долго молчит.

— Эвандер?

— М-хм?

— Ты можешь… можешь использовать более глубокое исцеление для остального? То, которое приятно. Хочу ощутить так, как раньше, как и должно быть.

В этой просьбе невыносимая уязвимость. Такое доверие — сложить с себя доспехи, когда она слабее всего. Сколькими способами можно разрушить бога? Вырвать все гниющие внутренности, вычерпать зловонные комья злобы и заполнить пустоту мягкостью и грацией.

Какая опасная вещь — вручить Волку нож и верить, что он не порежет. Что он будет чинить, а не калечить.

— Хорошо, — говорю ей. — Прижмись ко мне, раз уж не могу трогать тебя руками. Сначала ты поможешь мне снять рубашку, хорошо? Чем больше контакта кожи у нас будет, тем легче пойдет.

Бриони устраивается удобнее на моих коленях и тянется к застежкам между моих крыльев, быстро расправляясь с ними. Ладони чертят карту кожи, которую она открывает. Проходятся по моему прессу, грудным мышцам — с нарочитой медлительностью, граничащей с благоговением.

Эта девушка — абсолютная угроза.

— Хватит дразнить. Обопрись на меня и дай поработать.

Она зарывается носом в изгиб моего плеча.

Прижимаюсь щекой к ее волосам и просто… дышу. Спокойно и ровно. До моей силы труднее дотянуться. Оковы задушили ее до тлеющих углей, но я всё еще чувствую искру. Требуется больше сосредоточения, чтобы раздуть ее выше, горячее, превратить во что-то, что могу использовать.

Огонь опаляет меня первым же всплеском, который направляю в Бриони. Стискиваю зубы сквозь эту волну и заталкиваю боль глубоко вниз. С этим можно разобраться позже, когда Бриони уже не будет рассчитывать на меня.

В конце концов, что значит еще один удар хлыстом ради моей Избранной?

Так что затапливаю каждый уголок себя светом и жаром, намерением исцелить, успокоить, доставить удовольствие…

Моя девочка расслабляется, пока я работаю, полностью отдаваясь этому. Впуская меня. Медленно и размеренно питаю своей силой ее вены. Легкие. Тайные затененные места, выдолбленные болью. Провожу жаром и медово-золотым светом по ее ранам в благоговейном прикосновении. Запечатывая рассеченную кожу. Успокаивая ушибы, узнавая форму и текстуру каждого, пока уговариваю его исчезнуть. Облегчая боль.

Вытягиваю еще больше силы из того бездонного колодца внутри меня и позволяю ей погрузиться сквозь слои дермы и гиподермы, убеждая вялую кровь менять путь. Уговаривая расщепленную кость срастись, связки и хрящи — сшиться обратно. Внутреннее кровотечение требует более концентрированного усилия.

Моя магия затапливает связь. Поглаживая, воспламеняя, оставляя за собой дрожащий экстаз. Ее дыхание запинается, когда удовольствие скручивает тело. Каждое покачивание и трение бедер о мой член раздувает огонь, растущий низко в моем животе.

В этом есть свирепая гордость — подтолкнуть ее к этой точке. Дикое торжество в осознании того, что каждая дрожь и стон — из-за меня. Я сделал это. Заставил ее чувствовать.

Бриони запрокидывает голову, когда разбивается на части. Сдавленный крик срывается с ее губ.

— Вот так, — шепчу эти слова ей в висок. — Отдайся этому ради меня.

Видеть ее потерянной в блаженстве, в пламени моей магии, бушующем внутри нее, — этого почти достаточно, чтобы разрушить меня. Самая изысканная пытка.

Я мог бы потеряться в этом. В том, чтобы смотреть на нее и знать, что я единственный, кто дарил ей это наслаждение. Единственный, кто видел выражение лица Бриони Девалиант, когда она кончает.

Проходят минуты, пока она вздрагивает от остаточных волн. Ее теперь исцеленная кожа блестит от пота, позолоченная в угасающем свете огня.

— Не могу поверить, — ее слова слипаются вместе. — Ты утаивал это от меня.

Я ухмыляюсь.

— Предложение всегда было в силе. Не моя вина, что ты никогда его не принимала.

Мягкий выдох смеха.

— И сколько силы поводок Алексиоса обычно позволяет тебе использовать?

— Обычно? Около половины полной силы. Но с этим? — цепи позвякивают, когда я гремлю ими. — Десять процентов, если оценивать щедро.

Ее брови взлетают, глаза широко распахиваются.

— Погоди. Ты хочешь сказать, что этот умопомрачительный оргазм был на десяти процентах?

— Угу. Ты не представляешь, какие вещи я собираюсь с тобой делать, когда у меня будет доступ ко всему.

Желание затапливает связь, горячее и голодное.

— Когда эти цепи спадут, — произносит она, — ты не вылезешь из нашей постели целую неделю. У меня есть планы.

Нашей постели.

Два слова, сказанные так просто. Будто это уже неизбежность — мы, спутанные друг с другом, еще долго после того, как осядет пыль испытания. Неосознанное обещание общего «после».

Что-то сжимается в моей груди — слишком большое, чтобы можно было удержать даже в теле бога. Она нужна мне. Нужно быть внутри.

— Иди, — дергаю подбородком в сторону купальни. — Приведи себя в порядок. А потом вернешься в эту постель и позволишь трахать тебя, пока мы ее не сломаем.

Легкая дрожь пробегает по телу. Бриони соскальзывает с моих колен и босиком идет в смежную комнату, оставляя дверь открытой, — ну конечно. Моя Избранная наслаждается тем, что мучает меня.

Она едва переступает порог, как уже сбрасывает изорванную одежду. Дыхание перехватывает при виде нее. Изящный изгиб талии, ослепительная грудь, длинные ноги. Она поворачивает кран, вода льется, Бриони дарит мне вид этих роскошных ягодиц, и это…

Зрелище, способное поставить бога на колени.

Внезапно понимаю привлекательность поклонения. Базовый, примитивный порыв простереться ниц у ее ног и служить удовольствию, пока она не забудет всё, кроме меня. Моего члена. Моих прикосновений. Моего рта.

Металлические края оков впиваются в запястья, когда сгибаю руки, почти обезумев от висцеральной потребности ощутить всю эту влажную, теплую кожу и предъявить свои права тысячей разных способов. Хочу составить карту ее тела. Выучить каждый шрам, и изъян, и совершенное несовершенство, пока не смогу обвести их по памяти.

В ванне Бриони запрокидывает голову со вздохом, растирая мыло в пену на мочалке и омывая себя экономными движениями. Каким-то образом это делает всё еще хуже — полное отсутствие притворства, от того, с какой неосознанной естественностью она касается себя. Как стирает остатки ночной жестокости, будто не истекла кровью, отдавая за меня часть души во время испытания.

Это, без сомнения, самое прелестное зрелище в обоих мирах.

Глаза Бриони остаются закрытыми, пока она ведет мочалку ниже и уверенными круговыми движениями проскальзывает меж ног.

— Ты смотришь?

— Я наслаждаюсь, — поправляю.

— Есть разница?

— «Смотреть» подразумевает некоторую дистанцию, — смещаюсь напротив изголовья, цепи звякают. — То, что я чувствую к тебе, граничит с религиозным, только мои мысли менее… святые.

Ее фиалковый взгляд находит мой сквозь дымку пара.

— Менее святые. Интересно слышать такое от бога.

— Даже боги могут быть поставлены на колени нужным искушением.

— Вот как? — Она прикусывает губу. — Что нужно, чтобы искусить бога?

Ты, — хочется сказать. — Просто ты, существующая в одной комнате со мной.

Но слова, что выходят наружу, звучат иначе, темнее:

— Прямо сейчас? Вид того, как ты касаешься себя, пока я не могу.

Нежная дрожь прокатывается по ней, но Бриони просто бросает мочалку и начинает ласкать свою киску более твердыми кругами.

— Мне нравится когда ты вот такой. Скованный цепями и отчаянный. Может, я вообще не позволю тебе прикоснуться ко мне.

Подаюсь вперед и натягиваю цепи.

— Делай это жестче. И зажми сосок другой рукой.

Дрожащий вдох, а затем она повинуется, обхватывая грудь и сминая сосок между пальцев.

— Хорошо. Теперь загони пальцы поглубже в свою киску. Покажи мне, как трахаешь себя, когда меня нет рядом, чтобы сделать это за тебя.

Она не отрывает от меня взгляда, погружая два пальца в себя, запрокинув голову и лаская.

Я издаю вздох.

— Ты такая прелестная, когда делаешь это.

Это величайшая пытка — быть вынужденным сидеть здесь и смотреть, как она получает удовольствие, пока я в цепях. Бриони двигается навстречу собственной ладони, медленно и плавно покачивая бедрами. Чувствую эхо нарастающей разрядки сквозь связь, каждую искру жара. И то, как она взбирается выше, стремясь к высвобождению…

— Кончи, — говорю ей, вплетая в голос жалкие остатки силы и толкая их в нее. — Сейчас.

— О, боги, — Бриони задыхается.

Впитываю выражение ее лица: полуоткрытые губы, нежную бороздку меж бровей, пока она выгибается навстречу своей ладони. Ресницы смыкаются, когда она достигает оргазма. Свирепая, дикая гордость взрывается в груди, потому что это всё — только для меня. Она вся моя.

Грудь Бриони вздымается, пока она спускается с вершины. Ее глаза мягкие и затуманенные, когда снова находят мои.

— Иди сюда, — говорю я. — После того, через что Алексиос тебя провел, ты заслуживаешь, чтобы тебе поклонялись как следует. Не утруждайся вытираться.

Вода стекает по изгибам, когда она поднимается из ванны. Бриони выходит и идет ко мне, и вся эта блестящая кожа — на показ, нетронутая и влажная, прелестно раскрасневшаяся, почти вибрирующая от подавленной потребности.

— Заползай сюда и позволь мне попробовать эту киску, — бормочу я.

Она упирается ладонью в изголовье, когда взбирается и устраивается коленями по обе стороны от моего лица. Достаточно близко, чтобы я чувствовал жар, уловил сладкий запах возбуждения.

Бриони вздрагивает с резким вздохом, когда я целую ее киску. Первый вкус взрывается на моем языке — сладкий и порочный. Я жаден до нее. До каждого стона и дрожи. Распластываю язык и обвожу им по ее клитору в медленном круге, снова и снова, меняя давление.

Она трется о мой рот. Пальцы скручиваются в волосах и удерживают меня ровно там, где я ей нужен. Заношу в память все места, что заставляют ее вздыхать и извиваться, ногти впиваются в мою кожу головы, пока она скачет на моем лице. И это — опустошение, некое разрушение, которого я никогда не знал, — быть использованным вот так.

Вот на что должно быть похоже поклонение, думаю я, опьяненный вкусом Бриони. Не кровь на алтарях. Не страх и коленопреклонение. Это.

К тому времени как она, дрожа, разлетается на моем языке, я настолько тверд, что ною от этого.

— Ты нужна мне, — задыхаюсь. — Если не окажусь внутри тебя в ближайшие тридцать секунд, сойду с ума.

Бриони не колеблется. Просто скользит вниз по моему телу, пока не достигает брюк и спускает их вниз, освобождая член. Резко выдыхаю при первом же осторожном поглаживании ладони. Бедра толкаются навстречу прикосновению. Она опускается на меня, и мы оба стонем от скольжения. Ее тяжесть на мне — горячая и совершенная, не могу ничего, кроме как лежать здесь и позволять Бриони использовать меня.

Она задает медленный темп. Бедра вздымаются и опадают, и каждый нисходящий толчок загоняет глубже. Я опьянен этим. Опьянен ею. Сведен к базовому инстинкту, к животному рыку: моя, моя, моя.

Она запрокидывает голову, когда находит более резкий и быстрый ритм, двигаясь на мне неровными волнами, немного задерживаясь на нисходящем толчке, близко, и глубоко, и совершенно опустошительно. Такая теплая, тугая и влажная для меня. Она — то, чего я никогда не знал, что хочу, но всегда жаждал. Провел столетия в своем горе, чувствуя, что мне нужно кусать, и царапать, и трахать, и разрушать, но это… она — это всё, чего я когда-либо хотел.

Оковы впиваются в запястья, когда ладони сжимаются в кулаки от непреодолимой потребности схватить и заявить права…

— Продолжай использовать меня, — говорю я. — Вот так. Двигайся на мне жестче. Возьми всё, что тебе нужно.

Ее ногти — сладкое, жалящее давление там, где они впиваются в мышцы груди для рычага. Когда она достигает крыльев, беспомощно стону от того, как кончики пальцев проводят по нижнему краю.

— Какая часть этих перьев самая чувствительная?

— Кроющие, — выдавливаю между задыхающимися вздохами. — Ближе всего к лопаткам. Запусти туда ногти.

В тот миг, как ее пальцы зарываются в короткие перья, вспышки белого заполоняют зрение. Экстаз вопит в каждом нервном окончании. Позвоночник выгибается. Бедра вздымаются навстречу ее, преследуя ослепительное ощущение.

— Блядь. Вот так. Именно так, Избранная.

— Я люблю тебя, — хрипло произносит она. Двигаясь жестче, принимая меня так глубоко. — Так сильно тебя люблю.

Требуется лишь несколько резких, отчаянных толчков, прежде чем я падаю за грань. Содрогаюсь, всё еще выгибаясь в нее. Бриони разбивается мгновениями позже со сломленным вскриком. Смотрю, как она бьется в дрожи на моем члене, запечатлевая в памяти каждую деталь. То, как влажные волосы рассыпаются по ее плечам, вздымающиеся холмы грудей, приоткрытые губы.

Наше дыхание заполняет тишину, пока мы отходим от оргазма.

— Это три, — шепчу, когда ко мне возвращается способность говорить. — Посмотрим, смогу ли выжать из тебя еще четыре до рассвета.

Зловоние других демисов держится на коже Бриони, и это сводит меня с ума. Даже после того как она вымылась и оттрахала меня, различаю следы чужих запахов.

Бриони свернулась калачиком на моей груди, наконец умиротворенная после всей этой боли. Не стану ее тревожить. Не после того, как она так отчаянно боролась, просто чтобы добраться обратно ко мне. И всё же я должен знать.

— Ты не обязана рассказывать всё, — бормочу в ее волосы, ненавидя то, что цепи не дают мне как следует обнять ее. Завернуть в мои крылья. — Но хотя бы скажи, сколько их было.

Она каменеет. Отслеживаю внезапный всплеск пульса, неглубокий вдох. Связь между нами пульсирует отголосками пережитого унижения.

— Не знаю, о чем ты, — ее голос слишком ровный, слишком контролируемый.

У моей Избранной много талантов, но ложь, черт возьми, определенно не из них.

— Знаешь. Запахи других демисов были повсюду на тебе, когда ты появилась в камере. Они всё еще здесь.

Бриони вздрагивает.

— Они не ранили меня, — она отстраняется и садится, обхватывая колени. — Они просто…

— Просто что? — слова вырываются рыком.

Бриони тяжело сглатывает.

— Плевали в меня, — тихо говорит она. — Оскорбляли.

Считаю до десяти на каждом мертвом языке, который знаю. Затем делаю это снова, заставляя себя дышать и сдерживать ад, бушующий под кожей.

— Дай-ка прояснить, — выдавливаю через силу. — Алексиос заставил тебя маршировать мимо десятков враждебных демисов, пока ты была едва в сознании?

Так. Алексиос только что заработал себе первую строчку в моем списке на убийство.

— Никто меня не тронул. Я справилась.

Тогда почему она выглядит такой маленькой? Такой хрупкой?

— Ты не должна была через это проходить, — рявкаю я.

— Они хотели убедиться, что я знаю свое место. Что статус твоей Избранной не стирает того, что моя семья сделала во время войны, — она издает горький смешок. — И знаешь что? Они не ошибаются. Не стирает.

— Плевать, — говорю я. — Вот что сейчас произойдет. Ты дашь мне любые опознавательные детали, которые запомнила. Потом я пойду на охоту. Если кто-то смеет трогать мое, — отвечает передо мной.

— И сделаешь только хуже, — она проводит рукой по волосам, разочарование просачивается в нашу связь. — Ты не можешь заставить людей принять меня с помощь угроз.

— Еще как, блядь, могу. Эта метка на твоем запястье означает, что ты под моей защитой. Я избрал тебя — значит, ты моя. Вечный, не делающий ничего, чтобы защитить свою пару, показывает слабость…

— И это показывает слабость во мне, если позволю тебе, — резко говорит она. — Ты хоть представляешь, как буду выглядеть в их глазах, если сделаю это? Я не Избранная из числа демисов, которая уже получила их уважение в силу того, что родилась с крыльями. Я не могу пропустить ту часть, где заслуживаю свое место здесь. Что мне нужно, так это чтобы ты дал пространство разобраться с этим самой и позволил выбирать мои собственные битвы. Твоя любовь не может быть еще одной клеткой, которая отказывает мне в праве бороться за себя, Волк.

Сглатываю внезапно подступивший к горлу ком.

— Я просто хочу избавить тебя от боли. Потому что никто в твоей жизни никогда не утруждал себя этим.

Выражение лица Бриони смягчается.

— Знаю. Но ты не можешь. Боль — это часть жизни. Думаешь, я еще этого не поняла?

Ее палец рассеянно обводит шрам на горле — ту серебристую линию, при виде которой мне каждый раз хочется сжечь миры дотла. Каждый раз, когда вспоминаю, как близок был к тому, чтобы потерять ее до того, как она у меня вообще появилась.

— Я никогда не говорила тебе, — произносит Бриони, тихо, как секрет, — как сильно хотела умереть после того, как это случилось.

Эти слова — нож в живот. Замираю и почти не дышу.

— Мои стражники носили меня повсюду, пока выздоравливала. Не потому что не могла ходить, а потому что они меня защищали. Чувствовала себя настолько разбитой, что мне было даже плевать. В любом случае, для них я была лишь телом. Почему бы не позволить им обращаться со мной соответственно? Но однажды Тео сорвалась. Она приказала стражникам опустить меня и велела идти самой. Прошли уже недели, и я была такой слабой, что падала снова и снова. Я была просто… была так зла. Но эта злость заставила меня хотеть…

Она замолкает и втягивает глубокий, неровный вдох.

— Хотеть чего? — выдыхаю я.

Когда она снова встречает мой взгляд, глаза пылают. Вызывающие. Прекрасные.

— Это заставило меня хотеть, чтобы мир истекал кровью у моих ног. Не могу сказать тебе, сколько раз люди ожидали от меня просто… терпения. Оракулы, мой народ, Алексиос — я не была для них человеком. Быть Якорем это как быть похороненной заживо в собственной коже. Когда ты пришел в мою комнату в Хеллевиге и позволил резать тебя, я чувствовала себя как зверь, отгрызающий лапу, чтобы вырваться из ловушки. Злость была тем, за что могла держаться, тем, что заставляло меня чувствовать, что я могу быть чем-то большим.

Медленно она тянется и кладет ладони мне на грудь, прямо над сердцем.

— Ты не можешь лишить меня злости, Волк, — говорит она, спокойно и неумолимо. — Так что позволишь мне падать, а потом позволишь подниматься и сделать это снова. Сегодня, завтра, столетие спустя, — ее пальцы сгибаются на моей коже. — Однажды я буду беременна нашим ребенком, и тебе придется сдержать свои обещания. Тебе придется смотреть, как мне больно и как я кричу, даже если часть этого в итоге будет направлена на тебя, потому что буду напугана до гребаного безумия. Буду говорить тебе ужасные, несправедливые вещи, которые не имею в виду, потому что это, — кривая усмешка ее губ, — сложный процесс. Наша жизнь вместе будет грязной, и уродливой, и такой чертовски трудной временами. Потому что люди и боги — враги, и все будут хотеть увидеть, как мы провалимся и разорвем друг друга на части, — Бриони вытирает слезу со щеки. — Мы оба покалечены, и у нас больше зазубренных краев, чем гладких, но всё, за что стоит бороться, — именно такое. Хорошее всегда идет вперемешку с плохим.

Ее ладони прижимаются плотнее к моей груди, чувствую ее уверенность по мерцающей тетиве связи.

— Я не могу вечно прятаться за твоими крыльями, — говорит Бриони. — Ты не можешь оградить меня от боли. Это не то, кто я есть. Это не то, кто мы есть.

Я люблю ее. Люблю так чертовски сильно, что не могу дышать.

— Тогда злись, — говорю голосом, охрипшим от эмоций. — Кричи. Будь яростной. Круши всё. Падай и прогрызай себе путь обратно столько раз, сколько потребуется, — поднимаю голову и ловлю ее губы в нежном поцелуе. — Рожай мне детей. Сожги это место дотла. Просто пообещай, что оставишь возможность предложить тебе руку, когда она понадобится.

Какая-то зачарованная улыбка касается ее губ.

— Обещаю.

— Хорошо, — целую ее снова. — Ты принадлежишь мне, Бриони Девалиант.

— Я принадлежу тебе, — выдыхает она.

— Прокричи это, врагиня. Моей королеве не нужно ничьего разрешения, чтобы занимать место в этом мире. Она владеет им. Она берет то, что принадлежит ей.

Бриони резко вдыхает.

— Я принадлежу тебе!

Свирепая гордость взрывается в моей груди.

— Вот это моя Избранная. Никогда никому не позволяй заставлять тебя чувствовать себя ничтожной и затыкать тебе рот. Ни тем придворным. Ни Алексиосу. И уж точно, блядь, не мне.