Лабиринт Алексиоса напоминает Пустоту. Глубиной, тьмой, тем, как он затягивает в себя. Сначала наступает ясность: каждое чувство обостряется. А потом, когда тебя затягивает глубже, он кажется вечным. Бесконечным.

Пустота не хотела отпускать меня, когда я умирала. Парила в темных пространствах, гадая, удержит ли она меня, в этот раз уже навсегда. Кружилась и кружилась, не ощущая времени.

Совсем как в лабиринте.

Изогнутые ветви нависают над головой, образуя такой густой полог, что дневной свет почти не проникает сквозь него. С течением времени листья с серебряными прожилками, кажется, смещаются и удлиняются. Но, может быть, это лишь игра моего воображения.

Сосредоточься. Не позволяй этому забраться тебе в голову.

Но оно уже там. Как и Пустота, лабиринт намеренно уводит меня всё глубже. Тропа впереди раздваивается, затем сходится. Потом снова раздваивается в узоре, которого, клянусь, не было десять секунд назад.

Сколько я уже иду? Часы? Не могу определить. Положение солнца не разглядеть сквозь ветви, но тени продолжают расти и становиться длиннее. В этом месте ничто не имеет смысла. Коридор, через который я прошла минуты назад, теперь ведет совсем в другое место. Бесконечно петляю и петляю, не зная, ближе ли к центру или вернулась туда, откуда начала.

— Просто иди вперед, — бормочу, прижимая ладонь к стволу для равновесия.

Кора сдвигается под моим прикосновением. Прежде чем успеваю отдернуть руку, что-то рассекает мне щеку. Отшатываюсь с возгласом, и рука взлетает к лицу. Пальцы становятся мокрыми и красными.

Что за…?

Шип, торчащий из ветки, блестит, окрашенный моей кровью, — смотрю, как капля соскальзывает по острию и падает на землю.

Затем почва идет рябью, словно что-то под ней только что попробовало меня на вкус.

Когда выйдут звезды, лабиринт изменится. И даже метка Волка тебя тогда не спасет.

О боги. Он живой. И проснулся голодным.

Блядь. О блядь, блядь, блядь.

Я отшатываюсь. Теперь шипы выглядят как зубы — или когти. Ветви удлиняются и тянутся ко мне.

Сердце колотится о ребра, когда срываюсь на бег.

Тропы сужаются. Ветви изгибаются внутрь и хватаются за мою одежду. Пригибаюсь под одной, перепрыгиваю через другую. Воздух густеет. Пот струится по позвоночнику.

Что-то обвивается вокруг лодыжки, и я с силой ударяюсь о землю. Новые плети змеями обхватывают мои икры, бедра, талию.

— Нет…

Они начинают тянуть.

Лозы сжимаются, и каждый шип вонзается глубоко в кожу. Кричу и борюсь с ними. Кровь пропитывает почву, и это лишь заставляет лозы впиваться сильнее. Я вырываюсь и брыкаюсь. Плети сжимаются вокруг груди.

Думай. Думай, думай, думай. Должен быть выход…

Лозы обвиваются вокруг талии плотнее и сдавливают. Внезапный, тошнотворный хруст проносится по телу — ребро поддается. Пытаюсь закричать снова, но в легких почти не осталось воздуха.

Я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Не могу думать сквозь боль. Мои хныканья звучат так, будто исходят от кого-то другого — какой-то жалкой, сломленной вещи, которую не узнаю.

Меня рывком тащит в сторону. Ногти скребут по грязи, пока ищу, за что зацепиться, хоть за что-нибудь удержаться.

Шипы тащат глубже.

Значит, вот как это кончается. После всех смертей, что я вынесла, думала, что знаю особый ритм разрушения, — то, как тело отказывает, постепенно. Но это? Сейчас всё иначе. Эта смерть ползет. Она смакует. Церемониальный нож теперь кажется почти милосердным. Какой роскошью было быть сломленной быстро…

Метка на запястье вспыхивает.

Чужой стук сердца грохочет сквозь меня. Призрак дыхания на моих губах — утешающий и до боли знакомый.

Я цепляюсь за пульс Эвандера — единственную твердую опору в этом зыбком мраке. Теплый. Добрый. Изливаю себя в эту связь, в его запах — во что-то, во что можно вцепиться кулаками и вытянуть себя на поверхность. К воздуху.

К нему.

Потому что теперь я понимаю: любовь — это то, у чего есть зубы. Она откусит от тебя кусок и оставит истекать кровью. Вскроет и вырежет жизненно важную часть того, кто ты есть. Когда это правильно, боль становится чем-то другим, чем-то необходимым. Как сломать кость, чтобы правильно ее вправить.

Но это того стоит. Каждый укус, каждый шрам, каждый урок, который привел меня сюда.

Воспоминание наводняет рассудок: жар его кожи, низкий рокот голоса. Мы с Эвандером, присевшие среди роз у его башни.

Если хочешь понять что-то, нужно познать его природу. То, что заставляет его чувствовать.

Мой следующий выдох вырывается дрожа, и я хватаюсь за это воспоминание, позволяя ему омыть меня и пройти сквозь тело.

Выдохни из себя гнев. Всё, что он принесет тебе здесь, — потерю крови до последней капли.

Почти чувствую, как его тело обрамляло мое, его жар и твердость. Эти руки, заключавшие мои в клетку.

Докажи, что ты не угроза, и, возможно, тебя удивит, с какой охотой они откроются.

Лозы сжимаются снова, но вместо того, чтобы бороться, позволяю своим мышцам обмякнуть и сдаюсь.

Не потому, что опустила руки.

А потому что наконец поняла.

Сосредотачиваюсь на податливости почвы под моими ладонями. Лозы всё еще извиваются, врезаясь в мою плоть при каждом малейшем сдвиге, но я заставляю себя оставаться себя податливой и мягкой. Уступчивой.

Не знаю, как долго дрейфую так. Словно я в Пустоте и просто жду, когда меня вытянут обратно. Тьма давит. Время бежит мимо, пока я отдаюсь на их милость.

Затем что-то меняется. Шипы, что пронзили мою кожу, начинают ослабевать, а потом становятся более бережными, будто чувствуют, как желание бороться вытекает из меня, уступая место чему-то более спокойному. Более уравновешенному. Каждый маленький вздох дается чуть легче предыдущего.

— Я не твой враг, — бормочу еле слышно. — Не хочу причинять тебе боль.

На мгновение лозы замирают, словно прислушиваясь, — и, может быть, так и есть. Эвандер говорил, что разговаривает со своими розами.

— Я просто пытаюсь добраться до него, — голос срывается, но я всё равно выдавливаю слова. — Знаю, тебе, наверное, плевать на мою трагическую маленькую историю любви, но он — мое…

Признание застревает в горле. Слишком мелкое, слишком слабое слово для той необъятности, что рвет когтями под моими ребрами.

— Всё, — выговариваю я. — Он для меня всё. И если придется позволить тебе отрывать от меня куски, чтобы добраться до него, я это сделаю. Такова сделка, — дрожащий вдох. Выдох. Дыши, Бриони. — Так сделай это. Используй меня до конца, пока ничего не останется. Я не буду с тобой бороться.

Ничего не происходит — только медленное капание крови в голодную почву. Уверена, лабиринт все-таки поглотит меня, переварит медленно. Но затем…

Одна плеть ослабевает вокруг лодыжки. Другая раскручивается с запястья. Острые концы выходят из моей плоти — сначала ноги, затем руки. Шипы, что вонзились глубже всего, уходят последними, выскальзывая с неохотой, словно им будет не хватать моего вкуса.

Моргаю, глядя вверх на решетку иссохших ветвей, и втягиваю воздух.

— Спасибо, — шепчу я.

Мне удается подняться на четвереньки. Какая-то функционирующая часть мозга отмечает, как трясутся мои руки, грозя подвести в любой момент. Шок, наверное. Кровопотеря. У меня нет времени каталогизировать масштаб повреждений или оценивать, что болит.

Вместо этого прогрызаю себе путь вперед, потому что — к черту, не позволю Алексиосу победить. Я так близка к концу. Эвандер ждет меня в камере.

Я обещала, что вернусь.

Ты выжила после всего этого не для того, чтобы сдаться сейчас, — рычу на себя. — Еще немного. Ползи, если придется.

Я заслужила это.

Десять шагов. Двадцать. Каждый дюйм ощущается как миля. Моя кровь оставляет за собой темный след — доказательство, что была здесь, доказательство, что не сдалась. Края зрения мерцают, но я стискиваю зубы и отталкиваю это обратно, потому что…

Впереди что-то светится. Настолько несообразное зрелище, что спотыкаюсь, уверенная, что у меня галлюцинации. Но нет — деревянная шкатулка приютилась среди корней, бледные знаки пульсируют по ее краям.

Практически падаю на нее. Требуется три попытки, чтобы откинуть защелку — пальцы трясутся слишком сильно, чтобы ухватиться как следует. Но наконец, наконец крышка со скрипом открывается. И там, в колыбели из бархата, лежит тяжелый железный ключ.

Сжимаю его в кулаке и закрываю глаза в изнеможении.

— Алексиос. Готово.

Долгое мгновение слышен лишь скрип ветвей и шелест листьев.

Затем — шепот перьев. Знакомый гул древней силы.

Когда заставляю себя открыть глаза, Алексиос возвышается надо мной, крылья распахнуты широко, заслоняя тот скудный свет, что просачивается сквозь скелетный полог. Горящий взгляд останавливается на мне.

— Вставай, — говорит он мне. Тихо, неумолимо.

И боги мне в помощь, я повинуюсь. Напрягаю колени и заставляю себя подняться на ноги, потому что он приказал. Потому что альтернатива — Пустота.

Сглатываю желчь, подступившую к горлу. Когда серая пелена спадает и мое зрение проясняется, Алексиос всё еще стоит там и смотрит на меня.

— Ты выглядишь как нечто, что даже вороны не стали бы клевать. Как туша, оставленная раздуваться в канаве.

Выплевываю полный рот крови на землю.

— Я Вас ненавижу. Всем… что во мне есть.

— Хорошо, — он улыбается. — Эта ненависть будет поддерживать биение твоего сердца, когда тело захочет сдаться.

Алексиос подхватывает меня на руки. Движение сотрясает раненые ребра, и я прикусываю язык, чтобы не закричать. Массивные багряно-черные крылья разворачиваются с хлопком.

Полет проходит в размытом пятне агонии и полу-беспамятства. Когда мы приземляемся в садах, он опускает меня на дворцовые ступени, но держит одну руку на моей руке, чтобы удержать.

— Ты еще не закончила, — произносит он.

Что-то в его голосе заставляет кровь похолодеть. С трудом фокусируюсь на его лице.

— Что… вы имеете в виду?

— Ты думала, что найти этот ключ было твоим испытанием? — его смех жесток. — О нет. Это была прелюдия. А теперь — настоящее испытание.

Ужас растекается лужей в моем животе.

— Что…

— Я хочу, чтобы ты прошла через мой дворец, мимо каждого придворного, измученного твоей семьей. Каждого демиса, чьи родители, дети, семьи и возлюбленные были убиты.

Мой желудок скручивает.

— Вы хотите, чтобы все увидели меня сломленной.

Он хватает мой подбородок, заставляя встретить горящий взгляд.

— Я хочу, чтобы они хорошенько посмотрели на то, чего стоит заслужить Волка.

— Вы больны.

— Я практичен, — его большой палец обводит линию моей челюсти. — Ты — Девалиант, которая связала свою душу с будущим божественным властелином Сциллари. У всего есть цена, Принцесса. Пора платить.

Пытаюсь отстраниться, но его хватка неумолима.

— Это всё? Или Вы хотите еще и пнуть меня, пока я лежу?

— О, я хочу от тебя бесчисленное множество вещей, Бриони Девалиант. Но прямо сейчас удовольствуюсь тем, чтобы посмотреть, как ты будешь тащиться через дворец, полный богов, которые с радостью носили бы твою кожу как трофей. Они не могут тебя тронуть — Метка запрещает, — он проводит большим пальцем по светящейся метке Эвандера. — Но если ты упадешь, то останешься лежать. Если поползешь, они будут смотреть. И если окажешься достаточно сильной, чтобы добраться до подземелий и повернуть этот ключ, — возможно, Волк соберет то, что от тебя останется, обратно, если твое сердце не откажет раньше.

Он отпускает меня, наклонив голову. Ждет.

Мудак.

Проглатываю каждое грязное оскорбление, что крутится в голове, и дергаю подбородком в кивке.

— Помни, — говорит он, — ты выбрала это. Даже умоляла. Так что не смей тратить мое время, рухнув в парадном холле. Пусть каждый шаг будет на счету.

Затем он исчезает в шепоте темных перьев, оставляя меня одну, истекающую кровью, на его пороге.

Иди. Закончи это.

Первый шаг почти убивает меня. Ноги подкашиваются, зрение расплывается от боли. Второй немногим лучше. Но я заставляю истерзанное тело двигаться вперед, потому что отказываюсь проигрывать.

Руны на массивной двери вспыхивают, и она распахивается на беззвучных петлях. До жалости благодарна, что избавлена от унижения пытаться повернуть ручки своими изуродованными руками.

Входной холл простирается передо мной, забитый придворными. Каждая голова поворачивается. Они сосредотачиваются на мне с разной степенью отвращения и любопытства.

Я позволяю им смотреть. Позволяю впитывать каждую рваную рану, каждую сломанную кость. Все раздробленные части меня, выставленные напоказ для их развлечения. Потому что изучила искусство разрушения и искореживания себя в любую гротескную форму, которую от меня требуют. Быть сломленной на алтаре чужой нужды.

Что такое еще одно сдирание кожи, в конце концов?

Кап. Кап.

Кровь оставляет идеальные круги на белом мраморе. Считаю шаги и вздохи. Удары моего сердца, расстояние до лестницы в подземелье. Отсекаю шепот, смех, театральные рвотные позывы, язвительные замечания. Всё это.

Потому что это — то, чему я научилась. Иногда единственный способ пережить момент — опустить голову и вытерпеть. Никто не придет на помощь.

Иногда всё, что ты можешь сделать, — это продолжать двигаться.

— Грязная девалиантовская сука, — шипит кто-то справа от меня.

Не вартенка. Не человек. Они ненавидят имя моей семьи больше всего на свете.

Влажный сгусток слюны приземляется мне на щеку. Потом еще один. И еще. Запятнав мои волосы, плечи. Смотрю только вперед, челюсть сжата, продолжаю двигаться.

Шепот перерастает в гул. Больше плевков. Больше насмешек.

— Десять золотых монет, что она не доберется до подземелий, — выкрикивает кто-то.

Никто не может тебя тронуть, — сказал Алексиос.

Еще один плевок приземляется мне на шею.

Я не смотрю. Не вздрагиваю. Не доставлю им удовольствия увидеть, как я ломаюсь. Зрение сужается до пола передо мной, следующего дверного проема, следующего зала, дальше по еще одному коридору. Мимо всё новых и новых глаз, горящих ненавистью.

Мои ноги отказывают на вершине винтовой лестницы, ведущей вниз, в подземелья. Стражник наблюдает за мной, прислонившись к стене, лицо скучающе.

— Ему не понадобится то, что от тебя останется, — бросает он мне вслед, пока я спускаюсь.

Пошел. Ты.

Потому что я обещала. Обещала, что вернусь.

Падаю и ползу. Руки оставляют кровавые отпечатки на каждой ступени. На полпути вниз удается снова встать, и я продолжаю идти, потому что другого выбора просто нет. Когда наконец достигаю подножия лестницы, коридор уходит вперед. Еще несколько шагов. Теперь вижу дверь в его камеру.

Десять шагов. Пять. Еще три. Один…

— Девалиант.

Без сил оседаю прямо перед камерой.

— Девалиант.

Сквозь размытое зрение вижу, как его золотые крылья трепещут в цепях, а эти янтарные глаза горят яростью и отчаянием.

— Бриони. Открой. Открой сейчас же.

Да. Ключ. Надо… Надо открыть.

Пальцы трясутся так сильно, что требуется три попытки, чтобы найти замочную скважину. Металл визжит, когда засов выскальзывает, и я использую последние силы, чтобы толкнуть дверь и заползти внутрь.

Всё, что я слышу, — лязг его цепей, пока сознание ускользает.