Едва урываю час сна за всю ночь. Сырость подземелья пропитывает одежду насквозь, забираясь внутрь, пока не забываю окончательно, что такое тепло.

— Вставай. Слышу, как у тебя зубы стучат, даже отсюда.

Разлепляю веки и вижу Эвандера — он смотрит на меня из своей камеры, янтарные глаза светятся в тенях. Цепи позвякивают, когда он придвигается ближе к разделяющим нас прутьям.

— Наверху есть большая удобная кровать, принадлежащая мне, — говорит он. — Займи ее, пока не окоченела до смерти.

Откидываюсь головой к стене за спиной.

— Что же я за Избранная, если брошу свой пост?

Он издает раздраженный вздох.

— Живая.

Прежде чем он успевает прочитать новую лекцию, по коридору разносятся шаги. Из-за угла выходит слуга, бледно-зеленые крылья плотно прижаты к спине, будто ему невыносима сама мысль, что это место может их запятнать.

— Король призывает Вас в обеденный зал, Принцесса.

— Будь осторожна, Избранная, — произносит Эвандер.

Посылаю ему кривую улыбку, поднимаясь на ноги.

— А разве бывает иначе?

— Да. Это меня и тревожит.

Слуга не ждет. Он резко разворачивается, ожидая, что я последую за ним. Иду следом через извилистые коридоры на верхние уровни, где холод подземелья постепенно уступает место теплу. Чувствительность возвращается в онемевшие пальцы, пока мы движемся по переходам.

При свете дня дворец сияет еще ослепительнее. Высокие арочные окна выстраиваются вдоль стен, открывая вид на заснеженные горы вдалеке, а глубокий алый оттенок утреннего света играет на переливающихся голубых прожилках мрамора.

Кое-кто из придворных задерживается в залах. Они замолкают и провожают меня враждебными взглядами, пока прохожу мимо, и я стараюсь не ерзать под напором их внимания. В памяти эхом отдаются слова Аркадии:

Ты навсегда останешься лишь его питомцем. Не королевой.

Мы подходим к внушительным двойным дверям. Слуга распахивает их, и в коридор вливается теплый свет.

Обеденный зал настолько прекрасен, что дыхание перехватывает. Беломраморные колонны вздымаются вверх, поддерживая арочный стеклянный потолок. Наверху небо — совершенная кристальная синева. Люстры висят прямо в воздухе и медленно вращаются, отбрасывая радужные узоры на глянцевый пол.

В центре зала стоит стол, уставленный едой. Мясо блестит от меда и трав, фрукты переполняют золотые чаши, а бутылки вина ждут, когда их откроют. Смешанные ароматы корицы, гвоздики и аниса пропитывают воздух, — желудок скручивает от голода.

Алексиос вольготно раскинулся во главе стола на внушительном, похожем на трон стуле, громадные крылья задрапированы вокруг плеч. Крошечные пряди волос заплетены у висков, убирая черные пряди от лица. На нем кожаный джеркин, местами потертый, — одежда воина, а не короля, — открывающий татуировки, покрывающие руки. Вязь вдоль предплечий переходит в созвездия на бицепсах.

Когда его горящие багряные глаза встречают мои, вижу, как в их глубине загорается расчет. Будто он представляет, как мои органы будут смотреться разложенными поперек роскошного стола.

— Ты выглядишь замерзшей, — он наклоняет голову, всё еще изучая меня. — Хотя, полагаю, этого следовало ожидать, когда настаиваешь на том, чтобы оставаться в подземельях.

Скрещиваю руки на груди.

— Уверена, мой комфорт стоит в Вашем списке приоритетов где-то сразу после наблюдения за высыхающей краской.

Его губы подергиваются в том, что можно было бы щедро назвать улыбкой, а затем взгляд падает на стул справа от него.

— Садись. Даже замерзшим Девалиант нужно есть.

Только не с ножом, нацеленным в живот, — едва не огрызаюсь.

Но прикусываю язык зубами и сажусь.

— Ешь, — приказывает Алексиос.

Всё во мне бунтует против подчинения, но я должна быть умной и правильно выбирать битвы, в которых стоит сражаться.

Поэтому наполняю тарелку тем, что передо мной, накалываю кусочек мяса и отправляю его в рот. Почти оскорбительно, насколько это вкусно. Подавляю стон и ем. Жую, глотаю. Жую, глотаю. К тому времени как тарелка пустеет, чувствую себя почти человеком. Откладываю приборы и сплетаю пальцы на коленях, глядя на него со всей выдержкой, ожидаемой от принцессы.

— Вот так, — произносит он с удовлетворением. — Простой урок послушания. Тебя можно научить.

— Я была голодна. Если Вы ожидаете дрессированного питомца, Вас ждет разочарование.

Он изучает меня, как занятное насекомое, которое он раздумывает раздавить.

— Ты совсем на нее не похожа. На Амальтею. Когда она приползла, умоляя во время войны, называла меня своим спасением, пока ее королевство горело. Война длилась десятилетиями, и она была почти безумна от горя. Но, с другой стороны, и я тоже. Забавно, как гордость рушится, когда давишься пеплом.

Не отвожу взгляда от его лица. Провела слишком много, черт возьми, времени на том алтаре, чтобы бояться его.

— Амальтея Девалиант утопилась в ванне через десять лет после Соглашений. Вы это знали?

Ничего. Ни проблеска сожаления или сочувствия на этом прекрасном, жестоком лице.

— Слышал что-то в этом духе. И чувствую, когда мои Отмеченные умирают, маленькая жертва.

— Тогда, полагаю, Вы чувствуете и тот факт, что Девалианты не доживают до пятидесяти, потому что жертвовать собой ради Вашего драгоценного Покрова, — вот что сводит нас всех с ума. Или эта маленькая деталь Вас не заботит?

Вот оно. То самое изменение в воздухе. Растущее давление на кожу.

— Ты не хочешь спрашивать меня, что, по моему мнению, заслуживает твоя семья. Тебе не понравится мой ответ. Тебе следовало бы быть благодарной, что я вообще позволил хоть кому-то из вас жить.

Позволяю ему увидеть всю мою ненависть. Гнев, что гноился с каждой смертью, с тех пор как дядя отвез меня на Дуэхавн и принес в жертву этому богу, будто я была ничем.

— Я умирала снова и снова, пока Вы возлежали в своем дворце, а затем Вы сорвали мою защиту по прихоти, так что уж простите, если не чувствую благодарности.

Температура стремительно падает. Давление на барабанные перепонки нарастает, будто я опускаюсь на дно озера. Не могу шевельнуться. Грозовые тучи собираются за стеклянным куполом потолка.

— Ты думаешь, именно этим я и занимался? — он казался бы спокойным, если бы не внезапный раскат грома снаружи и пульсирующая вспышка кроваво-красных глаз. — Возлежал?

Люстра над нами дрожит, искры молний проносятся по его коже. Я не могу дышать — воздух сжался и стал твердым в легких.

Затем он моргает.

Тучи исчезают, будто их никогда и не было. Давление отпускает. Задыхаюсь, втягивая воздух так, будто тонула, пальцы вцепляются в край стола.

— Да, полагаю, тебе, должно быть, так и казалось, — произносит он теперь почти мягко.

Я задела за живое. Осознание должно бы быть победой, но всё, что чувствую, — только уверенность, что вот-вот заплачу за свою ошибку.

Глаза Алексиоса скользят к слуге.

— Клинок. Он всё еще здесь?

— Да, мой король.

— Приведи.

Слуга спешит прочь.

Алексиос откидывается в кресле, просто наблюдая за мной.

— Еще одна угроза? — спрашиваю я.

Он улыбается.

— Нет. Я сегодня снисходителен.

Приближаются шаги, и в дверях появляется Бастьен, — теневые крылья колышутся за спиной. Белые волосы небрежно падают на лоб, смягчая резкие углы лица. Снежинки припорошили плечи. Брат Эвандера выглядит как олицетворение зимы, льда и темных, холодных вечеров.

Он сцепляет руки в перчатках за спиной.

— Вы звали?

— Человек Волка, кажется, в замешательстве насчет моих обязанностей, — в голосе Алексиоса сквозит темное веселье. — Ты уникально квалифицирован, чтобы преподать урок.

— Какие именно аспекты?

Алексиос подпирает подбородок кулаком, изучая меня.

— Полагаю, она привыкла к некомпетентным правителям, не так ли? К тем, что напиваются до одури, пока их королевства рушатся. Не утруждай себя судебными заседаниями и поддержанием территорий. Сосредоточься на моих дополнительных обязательствах.

Пустотно-черный взгляд Бастьена врезается в меня.

— Ты хочешь, чтобы я оценил метафизическое бремя Покрова?

— В выражениях настолько грубых, чтобы их мог уловить даже несмышленый ребенок, — да.

Бастьен кивает и шагает ко мне. Инстинктивно отшатываюсь. Его сила вздымается — темная волна, грозящая обрушиться на меня…

— Подожди, — Алексиос сгибает палец в мою сторону. — Сюда, Принцесса. Хочу, чтобы ты была близко. Кожа к коже.

Значит, это будет интимное вскрытие.

Сердце грохочет, когда отрываю себя от стула. Алексиос хватает мое запястье и втягивает к себе на колени, обвивая рукой талию. Чувствую каждый дюйм там, где мы соприкасаемся, — жар его кожи сквозь мою одежду, грудь, расширяющуюся с каждым вздохом напротив моей спины. Он пахнет древесным дымом и грозами.

Большой палец касается Метки Эвандера на моем запястье, — прикосновение почти задумчиво, пока он обводит лучи звезды.

— Вот так. Так гораздо лучше, — он переводит взгляд на Бастьена. — Свяжи наши разумы, но держи барьеры крепкими. Не хотелось бы, чтобы Волк вышиб мою дверь из-за того, что я трогаю то, что принадлежит ему.

Ладонь Бастьена ложится на мой затылок. Хватка крепнет, выходя далеко за пределы комфорта, пока он распластывает другую ладонь на лбу Алексиоса.

— Дыши, — наставляет Бастьен. Затем: — Откройся.

И семь тысяч лет сознания врезаются в меня без пощады.

Мысли Алексиоса прорезают мои, как битое стекло, оставляя за собой кровоточащие порезы. Пытаюсь бороться, оттолкнуть, найти хоть какой-то уголок своего разума, который всё еще принадлежит мне, но от него нет спасения. Я не могу дышать. Не могу думать. Не могу ничего, кроме как тонуть в нем.

— Ш-ш-ш, тише, — его пальцы проскальзывают в мои волосы, зачесывая их назад. — Сопротивление сделает только хуже, поверь.

А затем я слышу голоса.

Сначала лишь шепот. Далекие разговоры, которые едва могу разобрать, — но они множатся, становятся громче, отчаяннее, просачиваясь сквозь трещины сознания, как вода сквозь разбитый камень.

Шепот становится бормотанием.

Бормотание становится словами.

Слова становятся криками.

Тысячи. Миллионы. Все кричат разом — молитвы, мольбы, проклятия и секреты, — вливаются в меня, пока внутри не остается места ни для чего другого. Череп слишком мал, чтобы вместить их все.

С губ срывается звук — наполовину всхлип, наполовину хныканье, — руки Алексиоса сжимаются вокруг меня. Теперь он держит меня не для того, чтобы ранить, — держит, чтобы я не развалилась на части.

— Ты их слышишь? — спрашивает он в ухо. — Малейшая доля того, что ползает в моем сознании каждую секунду. Каждая молитва. Каждый страх. Каждый жалкий маленький всхлип от каждого, кто носит мою Метку.

Пытаюсь ответить, но мне удается лишь сдавленный скулеж. Его ладонь скользит вверх от живота, пальцы обхватывают горло — не совсем угроза, но далеко не нежное прикосновение.

— Хочу, чтобы ты представила меня, выполняющего свои обязанностями с этим. Уход за Покровом, распределение подношений. Прием прошений от народа и забота о том, чтобы их нужды были удовлетворены. Посещение мемориалов павших на войне, чтобы почтить наших мертвых — со всем этим блядским шумом. А ты сидела там, — шепчет он, — и думала, что я просто просиживал свою задницу, пока ты истекала кровью.

Его ментальное присутствие расширяется, погружаясь в мою психику и выкручивая. Звезды взрываются за глазами, когда давление нарастает в черепе. Не могу вместить его. Я слишком хрупкая. Всего лишь… человек.

Грубый звериный крик выдирается из горла.

— Алексиос, — произносит Бастьен откуда-то издалека, обычный монотонный голос стал резче, — ее пределы…

— Не твоя забота, — пальцы Алексиоса сжимаются на моем горле — не настолько, чтобы душить, но ровно настолько, чтобы напомнить, кто контролирует ситуацию. — Наша принцесса хотела понять, что за ношу я несу. Достаточно щедр, чтобы показать ей. Не так ли, маленькая жертва? Я ведь снисходителен, правда?

Я распадаюсь. Разлетаюсь на куски в его руках, пока он смотрит. Мои глаза закатываются, когда сила вздымается снова, а он лишь напевает. Воркует. Будто успокаивает испуганное животное.

— Позволь теперь показать тебе Покров. Мое любимое бремя. Твои ребра почувствуют это первыми, думаю. Прямо… здесь, — его ладонь плашмя прижимается к моей грудине, пальцы распластываются по телу. — Не волнуйся. Я не позволю им на самом деле сломаться. Это просто… обучение.

Моя грудь сжимается, невидимые ленты затягиваются. Напрягаюсь в поисках воздуха. Тьма душит периферийный взор, и я уверена, что кости сейчас треснут. Впиваюсь ногтями в его предплечья, но он не вздрагивает. Не ослабляет хватку. Грудь Алексиоса вздымается и опадает напротив моей спины в том же спокойном ритме, пока я задыхаюсь в его силе.

— Покров простирается на всю широту гор Дуэхавн и погружается в глубины Рионского моря, — продолжает Алексиос. — И каждый компетентный инженер знает цену экономии на опорах. Эта боль в твоей груди? Это вкус гнили, вызванной дефицитом Хеллевига, когда все те граждане решили, что твои ворота предпочтительнее укола пальца, которого я требую. Ты создала чертовски большой беспорядок.

Агония вспыхивает во мне, и я наконец пытаюсь заговорить.

— П-пожалуйста.

— Так много эгоистичных маленьких пиявок, — произносит Алексиос, игнорируя меня, — обжирающихся плодами моего милосердия, но делающих ровно нихрена, чтобы разделить эту ношу.

— Урок окончен, — раздается голос Бастьена. — Если только не хочешь, чтобы ее мозги вытекли из ушей до того, как начнутся испытания.

На один ужасающий миг я думаю, что Алексиос, возможно, разорвет меня на части просто чтобы доказать, что может. Его дыхание учащается напротив моей шеи.

Затем внезапно, благословенно, он отступает.

Тишина обрушивается на меня. Соскальзываю с его колен, мраморный пол кренится под ногами. Затем мой желудок сжимается. Сгибаюсь пополам, и меня рвет, пока горло не начинает гореть.

Вонь рвоты забивает ноздри. Смотрю вниз на собственную тошноту и вижу, как она расплывается и плывет перед глазами.

— Это, — произносит Алексиос позади меня, — лишь доля того, что я терплю. Каждый день, без отдыха и передышки, — едва слышу шелест ткани, когда он поднимается. — Ты думаешь, я возлежу, потому что сама не в силах вообразить, чего стоит поддержание мира в этом королевстве и твоем. Жертвы, которые я приношу. Цена, — он достигает моего плеча и наклоняется вниз. — Так что подумай очень тщательно, — шепчет Алексиос мне в ухо, — как долго еще продлится мое терпение, если продолжишь провоцировать. И действуй соответственно.

Затем он шагает к арочным дверям.

— Клинок, — бросает Алексиос, не оглядываясь, — отведи ее в ближайшую уборную. Ее вырвет снова примерно через три минуты.

— Блядь, — бормочет Бастьен, вздергивая меня на ноги. — Он решил остановиться. Я не учел ментальную травму в твоих переговорах. Запомни это.

Алексиос ошибся всего на тридцать секунд.

Час спустя выхожу на один из дворцовых балконов, морщась, когда солнечный свет отражается от снега.

Моя голова всё еще раскалывается, но желудок успокоился. Бастьен неохотно принес хлеб и чай после того, как умылась и переоделась. На мне свободные брюки и простая рубашка, которые доставили дворцовые слуги, — слишком тонкие, чтобы согреть. Замерзнуть до смерти было бы удобным концом для меня, полагаю.

Горы высятся вдалеке, зазубренные пики скрыты тонкими облаками. Далеко внизу полузамерзшая река змеится вдоль перевалов, мерцая, как расплавленное серебро.

Алексиос стоит неподвижно у перил и глядит на свои владения, красно-черные перья треплются на холодном ветру. Не могу не изучать его, зная, что он терпит гвалт человеческих мыслей и сокрушительную силу Покрова. Вечный Астерии прячет свою боль как тайну.

Подхожу и встаю рядом.

— Сколько крови Вы пролили ради этого? Какую часть себя вырезали, чтобы не дать мирам поубивать друг друга?

Взгляд скользит ко мне, оценивающе изучая. Выдерживаю его взор и отказываюсь ерзать под древним, тревожным вниманием.

— Всё, чем я был, — говорит он. — И добрую часть того, чем мог бы стать, — он снова отворачивается к виду. — Не могу взять Избранную.

Я моргаю.

— Не можете?

— Нет, — на его челюсти дергается мускул. — Связь душ не позволяет и того, и другого. Либо один Избранный, либо тысячи Отмеченных, так что мне пришлось выбрать.

— Народ вместо себя.

— Вместо всего, — его смех горек. — Хочешь правду? Я самый старый из ныне живущих Вечных, и по нашим меркам я еще молод, — что-то темное проходит по его лицу. Что-то обнаженное. — Должны быть старейшины, ожидающие, пока я созрею, чтобы передать свои знания и выбрать растворение в мире. Но все мертвы, а мне достались территории, народ, и каждая, блядь, проблема, которую они оставили после себя. Не говоря уже о двух молодых Вечных, которые столетиями были больше заинтересованы в бойне, чем в правлении, и за которых отвечаю. Так что — да. Я выбираю всех остальных вместо того, чего хочу сам, потому что это бремя свалилось на меня после того, как ваш народ вырезал мой.

Невольно здрагиваю. Ветер рвет мои волосы, швыряя пряди на лицо. Поднимаю руку и заправляю их за ухо — пальцы почти не слушаются.

— А если бы всё было иначе? — отваживаюсь осторожно. Робко. — Вы бы хотели Избранную?

Его пальцы сжимаются на перилах.

— Рассуждать о несбыточном — пустая трата времени. Я знал в точности, чем жертвую, когда подписывал Соглашения с Амальтеей, — в его улыбке нет ни капли тепла, когда он выпрямляется и смотрит на меня. — Еще час, чтобы собраться, или можем начинать?

— Давайте покончим с этим.

Алексиос поднимает руки, сила потрескивает вокруг него. Запах озона наполняет воздух, когда молнии проносятся по кончикам пальцев.

Затем земля дрожит.

Ахаю, когда из замерзшего ландшафта вырываются ветви — шипы и скрученные колючки, растекающиеся по земле в яростном натиске. Они поглощают пейзаж почерневшими ветвями с серебряными листьями, острыми настолько, что могут разрезать плоть. Ветви крутятся, и тянутся, и сплетаются вместе, формируя стены, что уходят к горизонту.

Лабиринт. Алексиос создает лабиринт. Повороты едва видны сквозь густую чащу, но вход виден прямо за садом, под балконом.

Так же внезапно, как и началось, земля наконец замирает.

— Ключ от камеры Эвандера, — произносит Алексиос, опуская руки, — находится в центре.

Отрываю взгляд от лабиринта на него.

— И это всё? Мне просто нужно добраться до середины?

— Это всё. Ключ твой, если сумеешь его забрать.

Мне не нравится этот глумливый изгиб его губ.

— Сколько времени?

— До темноты. Когда выйдут звезды, лабиринт изменится. И даже метка Волка тогда не спасет тебя.

Смотрю на солнце и делаю мысленные расчеты. Семь часов, если повезет. Может, меньше.

— И что делать, когда найду? — спрашиваю, не утруждая себя «если».

— Позови меня. Я буду слушать, — Алексиос изучает меня, наклонив голову. — Надеюсь, он того стоит, твой Волк. Было бы обидно сломаться ради чего-то меньшего, чем любовь.