Дворец вырисовывается из тумана, когда Эвандер переходит в тугое спиральное пике. Башни из опалесцирующего камня пронзают облака, и их поверхности ловят закат и разбивают его на красные и золотые осколки. Комплекс раскидывается по склону горы так, будто кто-то вырезал его прямо из пиков.

Это дворец Алексиоса? — спрашиваю Эвандера.

Тишина. Будто ментальная дверь захлопнулась прямо перед моим носом.

Всё еще дуешься, погляжу. Прелестно.

Эвандер пикирует, желудок проваливается. По мере того как мы приближаемся, проступают детали — золотые и серебряные плитки на крышах, медные акценты, мерцающие вдоль зубчатых стен и башенок. Место сияет красным и золотым в угасающем закате.

Всё покоится на утесе из грубых скал. Бирюзовые руны вспыхивают на стенах, гудя силой — магический эквивалент поднятой решетки ворот.

Парим над ухоженными садами, усеянными бледными зимними цветами. Иней покрывает топиарии и фонтаны, чьи бьющие струи замерзли сверкающими хрустальными дугами. Придворные прогуливаются по дорожкам в шелковых платьях, увешанные светящимися самоцветами с пойманным внутри пламенем.

Каменные плиты несутся навстречу — пока Эвандер не распахивает крылья, резко останавливая нас. Подавляю приступ тошноты, когда он ставит меня на ноги.

Алексиос приземляется рядом с нами в вихре перьев. Бастьен касается земли мгновением позже, его крылья — переливающийся саван тени.

— Клинок, — холодно произносит Алексиос, — сопроводи Эвандера в камеры. Принцесса, со мной. Покажу твою комнату.

Убираю волосы с лица.

— Нет, спасибо. Останусь с Эвандером.

Эвандер издает яростный звук позади.

— Иди с ним.

Я резко оборачиваюсь.

— О, теперь ты решил признать, что я существую? Как великодушно.

Он лишь сверлит меня взглядом.

Горящий взор Алексиоса мечется между нами.

— Избавьте меня от любовных ссор. Если девочка хочет проваляться всю ночь в холодном подземелье — это ее право. Клинок, отведи ее к камере Волка, но внутрь не пускай. Если он доставит тебе неприятности, напомни, каково это — быть в яме.

— Понял, — говорит Бастьен. Он обращает свой черный, как пустота, взгляд на нас с Эвандером. — Идите за мной.

Мы пристраиваемся сзади, пока он шагает прочь по дорожке. Ветер доносит обрывки приглушенных разговоров придворных, и я чувствую на себе их взгляды, когда следую за Бастьеном сквозь нависающие двери во дворец.

Атриум разворачивается передо мной головокружительным простором полированного мрамора. Колонны, обвитые золотыми лозами, вздымаются по обе стороны, поддерживая арки, украшенные тонкой металлической работой. Люстры рассеивают свет по глянцевым полам. Слева от меня — фонтан в форме змея, вода журчит из его разинутой пасти.

Придворные заполняют залы морем разноцветных крыльев — яркие пурпурные и изумрудно-зеленые, глубокие индиго и янтарные. Холодные взгляды скользят по мне — в некоторых читается откровенное отвращение, другие же абсолютно непроницаемы. Никто не предлагает ободряющей улыбки, пока проходим мимо.

Всякие разговоры затихают, чем дальше углубляемся в залы. Кожу покалывает от электрического гула силы, будто все здесь готовы к схватке.

Их глаза то и дело обращаются к моему запястью — на светящуюся восьмиконечную звезду, что метит меня как Избранную Волка, — но в этих взглядах нет благоговения. Всё, что вижу, — отвращение. Презрение. Будто я украла то, что никогда не предназначалось мне.

Требуется мгновение, чтобы мысль полностью утвердилась в моей голове. Я не просто человек, я — Девалиант. Некоторые из этих демисов, вероятно, видели, как мои предки вырезали их семьи. Уверена, они разорвали бы меня на части, если не защитная метка Эвандера.

— Ты в порядке? — низкий рокот Эвандера вырывает меня из закрученных в спираль мыслей.

Тяжело сглатываю и киваю. Бровь Эвандера хмурится, будто он хочет сказать что-то еще, но…

— Волк.

Мы оба оборачиваемся, когда знакомая полубогиня с темными волосами и серебряными крыльями шагает к нам. Аркадия. Та самая полубогиня, что касалась Эвандера в саду в тот день так, будто делала это тысячу раз до этого. Что тянулась к нему для поцелуя, будто он принадлежал ей.

Она не замедляется и не колеблется — просто надвигается на Эвандера и бьет его по лицу. Он отшатывается на шаг, на щеке уже распускается красный отпечаток.

— Связался душой с Девалиант? — шипит Аркадия, крылья раздуваются. — Ты что, свой гребаный рассудок потерял? Кто-то выбил последний остаток разума из твоего черепа, пока меня не было рядом? Или просто решил плюнуть на всё, что мы потеряли?

По собравшимся придворным пробегает волна неодобрения. Стыд обжигает щеки. Затылок покалывает, когда на меня оседает тяжесть сотни осуждающих взглядов.

— Тоже рад тебя видеть, Кейди, — Эвандер потирает лицо. — Тренировалась с этой пощечиной? Удар вышел что надо.

Снова «Кейди». Знаю, это глупо — ревновать. Он жил столетия до меня. Но собственническая часть — та, о существовании которой я даже не знала до Эвандера, — хочет выцарапать ей глаза.

— Ты думаешь, это шутка? — твердость в голосе Аркадии трескается, и наружу проступает что-то уязвимре. Что-то, от чего хочется отвести взгляд. — Почему она? Из всех людей, почему ты Избрал… — она тяжело сглатывает и отводит взгляд.

Внезапно чувствую, что вторгаюсь во что-то личное. То, что я не имею права видеть.

— Аркадия, — голос Бастьена странно нежен. Будто он точно знает, что она чувствует. — Достаточно.

Она посылает ему ядовитый взгляд, прежде чем обрушиться на меня. Ртутные глаза препарируют с головы до пят, будто я — нечто, что она нашла гниющим на подошве сапога.

— Думаешь, тебе здесь место? — глумится она. — Ты никогда не станешь одной из нас. Волк, может, и Избрал тебя, но ты — всего лишь питомец, который скоро наскучит. Не королева.

Она уносится прочь. Смотрю вслед, кровь грохочет в ушах. Питомец. Слово зарывается под кожу, как заноза. Была так сосредоточена на спасении сестры и на том, чтобы не умереть, что не позволяла себе думать об остальном — о том, что если выиграю свободу Эвандера, то не просто окажусь привязана к мужчине.

Я буду править рядом с Вечным.

Глаза Бастьена встречают мои, читаю невысказанное обвинение: мое присутствие — соль на старых ранах, живое напоминание обо всем, что они потеряли.

Ладонь Эвандера касается моей поясницы, и это заземляет.

— Смотри вперед. Не показывай, что это задело тебя.

Киваю, благодарная за прикосновение.

Мы покидаем главный зал и следуем за Бастьеном по лабиринту коридоров. С каждым поворотом напор тел редеет, пока нас не остается лишь трое, шаги начинают звучать неестественно громко.

Вскоре добираемся до винтовой лестницы, уходящей глубоко в скалы горы. Вспыхивают новые руны, заливая стены красным, пока мы спускаемся, воздух становится холоднее с каждым шагом. Свет сверху угасает, пока не остается лишь слабое свечение знаков, освещающих путь.

Внизу вдоль узкого коридора тянутся камеры. Свет факелов падает на темные пятна, покрывающие пол. Провела достаточно времени в храме Хеллевига, чтобы узнать засохшую кровь, когда вижу ее.

— Внутрь, — приказывает Бастьен брату и открывает ближайшую камеру.

Эвандер заходит без возражений. Камера так мала, что он едва может расправить крылья. Эвандер стоит неподвижно, даже не вздрагивая, пока Бастьен закрепляет толстые наручи на запястьях и лодыжках. Металл загорается, вспыхивая бледным светом, когда оковы запечатываются на месте, воздух наполняет вонь обожженной плоти. Желчь подступает к горлу, когда понимаю, что вижу.

Турпорийская сталь. Единственное в мире, что способно подавить силу Вечного.

— Что произойдет, если он будет сопротивляться? — спрашиваю я. Голос звучит ровнее, чем ожидала. — Алексиос упоминал какую-то яму.

— Туда Эвандер и отправился бы, если бы не тот уговор, — Бастьен обматывает цепи вокруг торса Эвандера, обездвиживая крылья. — Полная сенсорная депривация. Оковы, подавляющие магию. Долгий подъем сквозь мили грязи, чтобы достичь поверхности, и глубина зависит от настроения короля.

Меня пробирает дрожь.

— Ты это испытал?

Его руки замирают, пока он проверяет последний наруч. Едва заметная подсказка — самообладание трескается на долю мгновения.

— Двенадцать лет. Это было неприятно.

А затем он выходит из камеры и захлопывает за собой решетчатую дверь.

Опускаюсь на пол и устраиваюсь напротив стены, так близко, как только могу, к мужчине по ту сторону.

Бастьен смотрит на меня, совершенно нечитаемым взглядом. Будто пытается разгадать. Уложить меня в заранее заготовленные коробочки с аккуратными, четкими ярлычками.

— Я бы посоветовал выбрать подобающие покои, — говорит он. — Кровать, ванна, дверь, которая запирается изнутри.

Почти смеюсь.

— Спасибо, но мне и здесь хорошо.

Его глаза сужаются, — знаю, что удивила его. Вышла за пределы того нарратива, который он для меня построил.

— Не говори, что не предупреждал.

Он собирается уйти, но я вскакиваю на ноги и спешу за ним.

— Подожди.

Бастьен оборачивается, широкая линия его плеч неподвижна.

— Почему ты помог мне? — слова срываются с языка торопливым потоком. — С Алексиосом. Ты не обязан был помогать мне с этими переговорами, но сделал это. Почему?

Пауза. Смотрю на беспокойные движения теневых крыльев.

— Твой разум был дымящимися руинами, когда заглянул в него. Это меня оскорбило.

— О, — слабо произношу. — Понимаю, что это могло быть неприятно, но не совсем понимаю, какое это имеет отношение к…

— Погребенным во всем этом жалком беспорядке, нашел то, что кто-то более сентиментальный мог бы назвать любовью, — к моему брату, — его взгляд скользит к Эвандеру, затем обратно ко мне. — Он позволил избить себя до полусмерти, не сопротивляясь. Ради тебя. Когда дело касается тебя, он, очевидно, руководствуется политикой идиотизма, так что сохранить тебе жизнь кажется самым эффективным вариантом.

— Значит, ты помог мне ради него?

Он снова бросает взгляд на Эвандера. Какое-то сложное выражение мелькает на его лице.

— Он любит тебя, и пережил достаточно потерь, чтобы хватило на десять жизней. Но позволь прояснить одну вещь: если окажешься орудием его уничтожения, я лично позабочусь, чтобы ты провела весь остаток жалкой жизни, умоляя о смерти, и я никогда ее не дарую. Никогда.

Киваю, подавляя содрогание.

— Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя социальная грация тарана?

— Ложь — это трата времени.

— Что ж. В духе честности, полагаю, не поможешь мне снова? — он дарит мне пустой взгляд, но я продолжаю. — Дядя отобрал у меня кинжалы в Хеллевиге. Турпорийская сталь — подарок Эвандера. Думаю, они могут мне понадобиться для испытаний.

Что-то холодное и яростное проступает в его чертах. На мгновение задаюсь вопросом, не просчиталась ли я и не свернет ли он мне шею.

— Девочка, — произносит Бастьен очень мягко, — если хочешь продолжать дышать, никогда не упоминай, что мой брат раздавал мое оружие.

Ох. Ладно. Что ж, у меня возникают сомнения, переживу ли этот разговор.

— Знаешь что? — отступаю, поднимая руки. — Забудь, что я что-то говорила. Отличный разговор! Очень продуктивный!

Его глаза сужаются. Затем он отворачивается и шагает прочь по коридору. Такой очаровательный мужчина. Как разговор со скалой, только менее приятный.

Вздыхаю и возвращаюсь на свое место рядом с камерой Эвандера, опускаясь на землю.

— Врагиня, — произносит Эвандер с той стороны решетки. — Что, во имя всего святого, ты сказала моему брату? Его лицо почти сложилось в настоящее выражение. Как увидеть статую, обдумывающую убийство.

— Ты мог бы предупредить, что это он выковал мои кинжалы. До конца жизни бы рта не раскрыла.

Эвандер морщится.

— Ах…

— Твой брат — это… слишком. Ты знал, что он распахнул мои мысли настежь?

Решаю не упоминать, как Бастьен обнажил все беспорядочные, запутанные узлы чувств, извивающиеся в моей груди, когда дело касается Эвандера. Всё то отчаянное желание.

— Конечно, знал. Навязчивый говнюк, — он вздыхает. — Не знаю, чем оскорбил звезды, что они прокляли меня такой невозможной Избранной. Безумицей, ищущей погибели.

Лишь одариваю его улыбкой.

— Пожалуйста.

— Не смей сидеть тут с таким невинным видом, — Эвандер многозначительно гремит цепями для выразительности, — Ты не сделала ни единой здравой вещи…

— О каком именно случае безумства идет речь? О том, где я добровольно сплю в подземелье, или о сделке с Алексиосом? Стараюсь изо всех сил, чтобы ты был в тонусе.

— О каждом идиотском выборе, что ты сделала с тех пор, как оказалась у меня, — и я первый в этом списке. Я — худшая идея, которая тебе когда-либо приходила в голову.

— Но ты моя любимая плохая идея, — просовываю пальцы сквозь решетку, маняще шевеля ими. — Возьми за руку. Мне нужно утешение.

— Нет. Если бы я не был закован, укусил бы тебя за то, что ты такая невыносимая заноза в моей заднице.

— Почему я вообще связала себя с тобой? Напомни-ка.

— Временное помешательство? — он пожимает плечами. — Хороший член?

Поворачиваюсь, чтобы лучше видеть его лицо.

— Люблю тебя. Полагаю, вот причина.

Он замирает, даже не дыша — будто я залезла ему в грудь и сжала сердце в кулак.

— Любить не значит бросаться ради меня на клинок, невозможное создание.

— Но именно это и происходит, когда ты связываешь свою душу, — мои пальцы находят его. — Ты получаешь всё. Уродливые части. Сломанные куски. Глупую, безрассудную потребность встать между любимым и болью. Мои методы сомнительны, но сердце уверено.

И в этом вся суть, не так ли? Любовь — это не красивые слова и нежные прикосновения. Это необходимость стоять перед клинком, предназначенным тому, кто держит твое сердце, и истекать кровью, чтобы любимому не пришлось.

Ранить себя, чтобы избавить того, кого любишь от боли.

— Ты не представляешь, что грядет, — говорит он, пальцы сжимаются вокруг моих. — То дерьмо, через которое Алексиос тебя проведет. Он не играет честно, и не проигрывает.

— Я играла в игры с мужчинами, которые хотели ранить меня, на протяжении всей жизни, Волк.

Смотрю, как пламя настенных светильников очерчивает золотом углы его лица и отбрасывает всё остальное в резкую тень. Есть жуткая красота в этих контрастах — свет и пустота, двойственность, — половинки одного целого, составляющие этого бога, с которым я себя связала.

— Просто скажи почему, — тихо произносит он. — Почему заключила эту сделку?

— Потому что не могу смотреть, как ты страдаешь. Потому что ты позволил мне коснуться крыльев после всего, что сказал у древа скорби, — глажу его большим пальцем по костяшкам — медленно и нежно. — Никто никогда раньше не принадлежал мне. Это значит, что я не бегу, когда всё становится чересчур сложным и трудным. Остаюсь и сражаюсь, даже если твой народ презирает королеву, которую ты Избрал.

Связь дрожит между нами. Чувствую его, — пламенное, яркое как звезда сердце, даже приглушенное наручами из турпорийской стали. Если бы их на нем не было, знаю, что испытала бы ту же волну чувств, что и на прогалине, — его любовь ко мне была пожаром, пожирающим нас обоих.

— Не помню, когда перестал ненавидеть тебя, — бормочет он. — Солгал, когда сказал, что ненавижу. Ты была такой яркой, что на тебя было больно смотреть, и я ненавидел то, что это делало со мной, — рваный вдох, будто каждое слово вытягивают из него силой. — Я гнил в собственной боли столетиями. Затем ворвалась ты — живое напоминание моего горя, — и внезапно я не мог дышать от того, как отчаянно ты была мне нужна. Трудно отпускать боль. Но они полюбят тебя. Потому что я полюбил. Люблю.

Моя улыбка становится мягкой.

— Думаю, это делает тебя хорошим мужчиной.

— Только для тебя, свирепая девочка. И у тебя нет разрешения умирать. Возвращайся ко мне, каждую ночь. Поклянись.

— Клянусь.

— Хорошо. Потому что если нет — разорву Пустоту между этим миром и тем, что грядет после. И никогда больше не выпущу тебя из виду.

— Это угроза или обещание?

— И то и другое, — он подносит наши соединенные руки к губам и целует мои костяшки. — С нами всегда так: и то, и другое.