Сапоги хлестко бьют по земле, пока я несусь сквозь лес.

Голос Эвандера эхом отдается в моей голове.

Продолжай двигаться, свирепая девочка. Беги, пока я не скажу остановиться.

Это Алексиос?

Мой брат. А теперь шевели задом, Девалиант.

Дрожь пробирает, но я заталкиваю ее поглубже и запираю там. Не могу расклеиться прямо сейчас.

Так что не замедляюсь, даже когда мышцы горят. Стискиваю зубы и заставляю себя бежать быстрее, активно работая руками для ускорения. Амара учила меня спасаться бегством — на всякий случай.

Стой, — приказ Эвандера резок. — Сожмись насколько можешь и спрячься. Не издавай ни звука. Даже не дыши.

Останавливаюсь шатаясь, грудь вздымается, пока ищу укрытие. Вот оно — сплетение массивных корней в дупле под деревом. Втискиваюсь в узкое пространство, пытаясь контролировать дыхание и втягивать воздух в горящие легкие как можно тише. Напряженно вслушиваюсь в далекие крики птиц и шепот ветра в ветвях. Каждый крошечный звук кажется усиленным.

Ветка ломается. Мертвая листва хрустит под тяжелым сапогом.

А затем из тумана материализуется фигура.

Лицо Клинка напоминает Эвандера — суровый наклон темных бровей, резкая скуловая кость и крепкая, квадратная челюсть. Но на этом сходство заканчивается. Потому что если Эвандер соткан из золотистой кожи и золоченых перьев, то его брат монохромен. Резок. Волосы белы, а кожа бледна. Он — словно скульптура, в которую вдохнули жизнь.

Но именно его глаза заставляют желудок провалиться. Они черные — истинно черные, как бесконечная бездна меж звезд, бездонные и холодные. Примордиальный инстинкт⁴⁶ вопит: беги, беги, беги, пока безжалостный взгляд прочесывает прогалину.

Клинок шагает вперед, тени гнутся и липнут к нему, как живой саван. Его сила насыщает воздух, ища.

Выслеживая меня.

Не думай. Не чувствуй. Не существуй.

Тянусь к Эвандеру — только чтобы врезаться в непроницаемую ментальную стену. Паника когтями рвет грудь, но я всё равно прижимаю к ней свои бесплотные пальцы.

Раскаленная добела агония пронзает мой череп.

Стена здесь не просто так.

Тон мягок, но Эвандер не терпит возражений, когда отодвигает меня обратно.

Ошейник Алексиоса затягивается всё туже. Оставь это и оставайся в укрытии. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» что-то разрушает во мне. В этой короткой связи почувствовала, что именно Алексиос делает с ним. Магический ошейник сдавливает горло, душит, ранит.

Из-за меня.

К черту прятки. К черту осторожность.

Не оставлю его разбираться со всем в одиночку, пока дрожу в грязи, как испуганный ребенок.

Сделав глубокий вдох, выхожу и оказываюсь лицом к Клинку.

— Отведи меня к Алексиосу.

Он медленно поворачивает голову. Тяжесть обсидианового взгляда сдирает с меня кожу заживо, требуется каждый ошметок самообладания, чтобы не отвести глаза. Его взгляд цепляется за метку, мерцающую на запястье.

Ничего. Ни слова. Только эти глаза, ввинчивающиеся в меня. Затем…

Рябь в воздухе, внезапное сокрушительное давление.

И он у меня в голове.

Кричу, когда его сила разрывает насквозь. Никакой мягкости, никакой осторожности — он врывается в мой разум, обнажая слой за слоем. Все мысли обнажены для его безжалостного изучения.

Он находит место, где храню воспоминания об Эвандере — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый миг, что мы разделили в темноте.

Руки Эвандера на моем теле.

Его рот на моей коже.

Голос в моем ухе.

Всё мое глупое, отчаянное, безнадежное желание.

Колени жестко вбиваются в землю, но я почти не чувствую этого. Линии разлома паутиной расходятся по психике. Виски пульсируют от подавляющего напора магии, разливающейся по мне волна за волной, грозящей разорвать на части.

— Прекрати, — выдыхаю я. — Пожалуйста!

И, чудо, он отступает, оставляя меня дрожать. Заваливаюсь вперед, пытаясь вспомнить, как работают легкие.

Почему тебе больно? — голос Эвандера. Так сосредоточен на мне, даже когда ошейник Вечного душит его.

Стена здесь не просто так, помнишь?

Клинок нависает надо мной с протянутой рукой в перчатке. Никакого тепла в прекрасном лице — лишь невысказанная угроза того, что случится, если я откажусь.

Желчь покрывает корень языка, но я хватаю его ладонь и позволяю вздернуть меня на ноги. Он прижимает меня к своей груди, будто ничего не вешу. Тени вокруг нас извиваются и тянутся, формируя те крылья, что на самом деле вовсе и не являются ими — лишь тьма, которой придана форма, — и затем мы в воздухе.

Касаемся земли на прогалине минутами позже.

Резкий вздох покидает меня, когда вижу Эвандера. Он стоит на коленях в центре поляны, пропитанный таким количеством крови, что едва вижу кожу. Его плоть сращивает остатки серьезных ранений обратно.

Его голова вскидывается.

Бриони.

В моем имени столько агонии, но я запираю свои стены, пока не остается лишь рев пульса, и заставляю себя посмотреть на него.

Алексиос. Бог Бурь.

Там, в Вартене, я выросла под нависающим присутствием его каменного изваяния каждый раз, когда проливала свою кровь на алтаре. Но та икона — детское неуклюжее подражание по сравнению с божеством, стоящим передо мной.

Он — как сила притяжения, грозящая поглотить всё на своем пути. Его крылья ослепительны в черном и красном, а глаза — насыщенного, светящегося алого цвета. Металлическая заколка удерживает черные волосы до плеч, убирая их от лица. Ищу хоть какой-то изъян в этих изящных чертах, в воинском телосложении, которое ничуть не уступает силе Эвандера, но не нахожу ничего. Он прекрасен. Даже дух захватывает.

— Не смей, — рычит Эвандер. — Какую бы героическую чушь ты ни собиралась…

Алексиос даже не смотрит в его сторону. Просто щелкает пальцами, будто отмахиваясь от мухи, и слова Эвандера умирают во влажном бульканье. Свежая кровь льется через губы.

Впиваюсь ногтями в ладони.

— Прекрати.

Вечный Астерии обращает горящие глаза на меня.

— Как минимум, должен восхититься твоей дерзостью, — он скрещивает руки на груди. Рукава рубашки закатаны, открывая темные татуировки в виде струящейся вязи на предплечьях, — Почти впечатляет, как основательно тебе удалось расшатать естественный порядок вещей.

Мои руки дрожат.

— Вы имеете в виду то, как перевернули мою жизнь? Сорвали защиту по прихоти?

— Когда твои маленькие фанатики покинули мой храм ради твоих ворот, они повредили Покров почти безвозвратно, — красные глаза сужаются, будто он представляет все те изобретательные способы, какими мог бы заставить меня страдать. — А теперь ты превратила моего Исполнителя в свою комнатную собачку.

— Они не были «моими» кем бы то ни было, — огрызаюсь я. — Может, если бы Вы не были отсутствующим божеством, а мой дядя выполнял свою работу как правитель, им не пришлось бы так отчаянно нуждаться в ком-то, кому не плевать.

Что-то темное мелькает на его лице. Задела за живое.

— Тогда сосредоточимся на том, что ты сделала, девочка. Убила Якорь под моей защитой. Даже в вашем мире это имеет последствия, — он обходит меня кругом, массивные крылья подрагивают. Татуировки на руках пульсируют красным. — Давай кое-что проясним. Быть Избранной Волка, возможно, и спасет твою жизнь, но не спасет его. Ту стену, что он построил, чтобы оградить тебя от своей боли? Разрушу ее, пока не прочувствуешь всё, что я с ним сделаю. Человек может пересмотреть свой выбор после того, как почувствует, как с его пары сдирают кожу заживо.

Внезапно становится трудно дышать, словно в грудь вонзили нож, пока образы затапливают разум: Эвандера пытают. Сдирают кожу. Обескровливают. Из-за меня.

Заталкиваю чувства поглубже.

— Чего Вы от меня хотите?

Одна темная бровь выгибается.

— Хочу? — низкий, жестокий смех. — О, Принцесса. Здесь дело не в «хочу». Волк вырезал моих Отмеченных в Хеллевиге, и Якорь был убит против моей воли. Соглашения требуют платы кровью. Вопрос лишь в том, чьей — твоей или его.

Урон, который может вынести Вечный, немыслим. Невыносим. Эвандер мог бы терпеть столетия боли, если бы Алексиос захотел.

— Он сделал это ради меня, — говорю я. — Приму его наказание. Всё.

Эвандер бьется о невидимые путы.

— Не…

Алексиос снова щелкает пальцами, и невидимый хлест силы обвивается вокруг горла Эвандера. Свежая кровь льется из носа и стекает по губам. Несмотря на боль, его глаза не отпускают мои — мольба, смешанная со знакомой яростью.

Безрассудное ты создание.

Его рык врезается в стены, которые я возвела в своем разуме.

Отказываюсь впустить его. Не сейчас. Если почувствую то, что чувствует он, — распадусь.

— Назовите цену.

Алексиос изучает меня — столь же непостижимый, как статуи в великом храме.

— Чем ты пожертвуешь ради него, Принцесса? Где твой предел прочности? Немного боли? Или, может, много? — он наклоняется достаточно близко, — чувствую дыхание на своей щеке. — Ты готова умереть за это?

Тишина растягивается. Чувствую на себе холодный взгляд Бастьена — оценивающий. Выжидающий, когда сломаюсь.

— Я сделаю всё, что угодно, — твердо говорю я. — Всё.

— Хм. У твоей семьи репутация — говорить одно, а делать другое. Поэтому, когда Амальтея Девалиант приползла ко мне, умоляя о пощаде в разгар войны, я велел ей продемонстрировать свою искренность. Окажу тебе ту же любезность. Три испытания, чтобы доказать твою убежденность. Пройди их, и я сочту долги Волка списанными.

Выторгуй поводок Эвандера, — шепчет голос в моей голове.

Бросаю взгляд на Бастьена, но его лицо ничего не выражает.

Что?

Его поводок, — повторяет Бастьен, ментальный голос холоден и ровен. — Ты — его Избранная. Можешь потребовать, чтобы ему вернули всю силу.

Почему ты помогаешь мне?

Тишина. Он исчез из моего разума так же быстро, как и вошел.

Сглатываю, надеясь, что не попадаю в ловушку.

— Этого недостаточно.

Брови Алексиоса взлетают — будто никто никогда не осмеливался на встречное предложение.

— Если я переживу Ваши испытания, — продолжаю, — тогда его сила должна быть полностью освобождена. Это мое право как его Избранной.

— Дерзкий маленький человечек, — бормочет Алексиос, глаза сужаются.

— Вы не можете убить меня напрямую, так что, полагаю, эти испытания — Ваша лазейка. Так что я рискну.

Какой-то расчет щелкает за этим горящим взглядом.

— Я приму этот уговор.

Настаивай на честных условиях, — наставляет безмолвный голос Бастьена. — Параметры в пределах человеческой выносливости, или есть отчетливая вероятность, что это соглашение будет стоить меньше воздуха, который ты тратишь на его заключение.

— Это должно быть чем-то, что я смогу сделать, — настаиваю, следуя совету Бастьена. — Испытания. У меня должна быть возможность преуспеть. Не смогу победить, если всё подстроено.

Алексиос кивает в знак согласия.

— Прекрасно. Выполнимо, но не легко. Подавлю магическую обратную связь, которую ты разделяешь с Эвандером как его Избранная. Он останется в сдерживающих силу наручах, пока не заслужишь его освобождение.

Низкий рык протеста доносится от Эвандера, прежде чем он обрывается шипением боли.

И это укрепляет мою решимость. Волк Астерии не показывает слабости — только если не испытывает агонию, которую не могу вообразить.

— Скрепим, — говорю я.

Алексиос протягивает руку. Колеблюсь, но краем глаза замечаю, как Бастьен делает едва заметный кивок.

Медленно вкладываю свою ладонь в ладонь Алексиоса. Он выхватывает маленький клинок из ножен на запястье, разрезает мою кожу неглубоким порезом и повторяет движение на себе. Прижимает наши раны и соединяет.

Сила вливается в меня — формирование новых уз. Сияющий золотой браслет образуется вокруг запястья — физическая метка нашей сделки.

Алексиос рывком подает меня вперед, пока нас не разделяют считанные дюймы.

— Скреплено кровью и магией, Бриони Девалиант. На время игры, ты — моя.

Затем он отпускает меня толчком и поворачивается обратно к Эвандеру.

— Доставь свою Избранную в мой дворец, Волк. А ты, Клинок, проследи, чтобы наш мальчик хорошо себя вел. Первое испытание начнется завтра.