Запах крови бьет в нос прежде, чем успеваю открыть глаза.

Бастьен здесь.

Скатываюсь с кровати и хватаю штаны с пола, едва не спотыкаясь, пока натягиваю их. Давление его силы покалывает на коже.

Бриони всё еще спит, ее серебристые волосы разметались по подушке. Простыня сползла до талии, открывая созвездие синяков, которые я нарисовал на ее теле.

Что-то сильно сжимается в груди, но заталкиваю эту эмоцию — чем бы она ни была — поглубже и запираю на замок. Брат почувствует слабость.

Воздух в саду теплый, когда выхожу наружу. Бастьен стоит среди маминых роз, кровь аляповато алеет в его белых как кость волосах и разбрызгана по резким чертам лица. Она капает с пальцев на почву. Угасающий небесно-голубой и розовый свет Этерии делает красное почти черным на бледной коже.

Я замираю в оцепенении под его взглядом. Глаза — две бездны обсидиана, пустые от любого узнавания. Так смотрит дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Затем его сила напрягается, обширная и сокрушительная, и давит так, будто ее проталкивают прямиком в глотку.

Блядь. Алексиос спустил его с поводка и наслал на Этерию.

— Бас, — намеренно держу тон легким, будто не чувствую насилия, насыщающего воздух. Будто не замечаю безумия. — Вижу, ты неплохо проводишь время.

Ничего. Никакой реакции. Только этот мертвый, пустой взгляд.

— Внес некоторые коррективы, — его ответ лишен интонаций. Механический. — Восстановил равновесие.

Равновесие. От этого слово разит холодом. Когда гоновое безумие захватывает его так глубоко, всё превращается в уравнения. Кровавый долг к уплате. Красные чернила, которые нужно сбалансировать в учетных книгах, видимых лишь ему одному.

Он снова поворачивается к розам.

— Я сажал их с мамой. Ты знал?

— Нет, — осторожно говорю. Касаюсь ножа на поясе, готовый ко всему. Брат непредсказуем, когда он такой.

— Мы проводили здесь часы вместе, еще до твоего рождения, — его голос смягчается, звучит почти нормально. Снова похожий на моего брата. — Она показывала мне, как готовить почву, как глубоко сажать каждый куст. Каким из них нужно больше солнца. Она позволяла давать им имена. Эту назвал Ваша — в честь нашей бабушки, — он сминает розу в кулаке, кровь смешивается с лепестками. — Мне была всего сто десять лет, когда ты родился. Ты был крошечным, орущим комочком. Краснолицым. Извивающимся. Твои крылья еще даже не сформировались, просто бугорки на спине. Маленькие кулачки всё время молотили воздух, — он смотрит на меня. — Ты всегда был таким, блядь, громким, Эвандер. Возненавидел тебя в тот момент, когда мама положила тебя мне на руки.

Оставляю нож в покое и вместо этого начинаю втягивать свою силу. Бастьен не предается воспоминаниям. Никогда.

— Младенцы часто кричат, — сохраняю спокойствие. Контроль. — Такова их природа.

— Так мама и сказала. Она велела присматривать за тобой, потому что братья защищают друг друга. Поэтому я научил тебя летать. Помнишь?

В груди всё сжимается, когда вспоминаю нас двоих, парящих над Осбу, его усеянные звездами перья и мои золотые. Тогда он был моим братом, а не этим чужаком, носящим кожу Бастьена. Я бы сделал для него всё что угодно, пожертвовал бы всем, что у меня есть.

Как тогда, когда создал крылья из теней, даже если это едва не убило меня.

— Да, — тихо говорю я. — Помню.

— Ты был таким маленьким. Но быстрым и жаждал не отставать, — его большой палец обводит шип. — Я привык, что ты рядом и таскаешься за мной повсюду. Задаешь бесконечные вопросы. Поднимал тебя, когда ты падал. Научился любить тебя, — какая-то настоящая эмоция мелькает в этих черных глазах. — Настолько, насколько вообще способен любить что-либо. Поэтому не выношу, когда ты лжешь мне.

Не спрашиваю, что он имеет в виду или почему явился сюда после того, как десятилетиями избегал мою башню. Уже знаю.

Образ Бриони вспыхивает без предупреждения — ее волосы, разметавшиеся на моей подушке, тело, помеченное моими пальцами и зубами, такая мягкая и сонно-теплая в моей постели…

Заталкиваю воспоминания глубоко, но недостаточно быстро.

Бастьена склоняет голову набок.

— Ты сочишься эмоциями, они повсюду. Возбуждение. Собственничество. Досада…

— Это Этерия, — рявкаю в ответ. — Я тебе не головоломка, которую нужно решить, так что убери свой сующийся повсюду нос из моей головы. Не в настроении для ностальгии.

Я идиот, что так опустил защиту. Мог бы с тем же успехом послать Бастьену гравированное приглашение выпотрошить Бриони.

Его сила разворачивается, прощупывая мои щиты. Эти безжалостные глаза прикованы ко мне, пока он сокращает расстояние между нами.

Чудовище.

Не мой брат.

— Пока ты спаривался как животное, — говорит он, — я был в Вартене в поисках трупа Бриони Девалиант. И ее тела нигде нет.

Кровь стынет в жилах. Знаю этот острый фокус в его голосе. Он уцепился за запах предательства и не отпустит, пока не разорвет, чтобы посмотреть, как льется кровь.

Бастьен подступает ближе, пока мы не начинаем дышать одним воздухом.

— Поэтому я отследил ее тело до Сциллари. И единственный след, который смог уловить, — он глубоко, нарочито вдыхает, — здесь. С тобой. Поэтому спрошу один раз, и не лги мне. Почему ее запах на тебе, повсюду?

У меня есть лишь доля секунды, чтобы приготовиться, прежде чем его сила врезается в мои ментальные стены с такой мощью, что лязгают зубы. Он скребется в моем разуме, ища лазейку, уязвимость. Жадный до всех тайных мгновений, что я украл с ней. Мгновений, которых не могу позволить ему увидеть.

Ощущение ее в моих объятиях и вкус кожи на моем языке. Маленькие вздохи и вскрики, что она издает, когда я…

— Хватит!

Свет вырывается из меня яростным выплеском. Бастьен отшатывается назад, когда высвобождаю всё, что у меня есть. Крылья распахиваются, пламя взметается к ночному небу. Жар опаляет воздух. Его тени поднимаются навстречу, поглощая мой свет, пока пламя прожигает его силу. Почва трескается под нашими ногами. Атмосфера сгущается и сдавливает легкие, пока я призываю каждую частицу магии, до которой могу дотянуться, прежде чем невидимый ошейник Алексиоса перекрывает меня. Я на поводке, а Бастьен — нет, и если он решит убить Бриони во сне, не смогу его остановить.

— Вспомни, кому ты угрожаешь, — рычу я, крылья вспыхивают ярче. Жарче. Розы вокруг нас начинают увядать и дымиться. — Попробуй ворваться в мою голову снова, и я разорву тебя на части.

Вена пульсирует на виске Бастьена. Его лицо холодно как всегда, но глаза — в них тлеющий огонь. Что-то уродливое и дикое, чего не видел с войны.

— Она. Дышит? Она в башне нашей матери? Ты прятал ее всё это время?

Его тени тянутся и растут, пожирая всё, пока сад не исчезает. Пока звезды и свет Этерии над нами не пропадают, и не остается ничего, кроме бесконечной черноты и нас двоих, стоящих в ней.

Встречаю его взгляд, не дрогнув.

— Да, она жива. И знаешь что? Она мое задание, не твое.

Клинок в живот был бы милосерднее, чем это. Если он увидит хоть проблеск того, как она заползла мне под кожу…

Он уничтожит ее. Сегодня же ночью.

На нашем родном языке у нас было слово для этого чувства. Byargski. Грызущий ужас, когда то, чего ты хочешь больше всего, ускользает сквозь пальцы и ты бессилен это остановить. Пронизывающая до костей уверенность, что расплата надвигается, как лавина.

И прямо сейчас? Эта расплата носит лицо моего брата, и она жаждет крови.

— Поклянись, — произносит Бастьен. — Поклянись, что не поставил на нее Метку. Что не связан с ней душой.

— Не поставил, — не ложь. — Она ни хрена для меня не значит.

Произношу это так, будто моя грудь не ноет, когда она улыбается, когда дышит, когда просто существует в том же пространстве, что и я. Потому что всё это не имеет значения. Я покончу с ней. Это не изменилось.

Но мне нужно быть убедительным.

— Блядь, Бас. Прошли столетия с тех пор, как я в последний раз не торопился, убивая Девалиант, а у этой есть рот, который хорош не только для разговоров, — пожимаю плечами. — Отличная задница, которой можно наслаждаться, пока мне скучно. Это просто веселье.

Выражение его глаз становится холоднее.

— Веселье. Они не предназначены для веселья. Не после того, что сделали, — мелкая дрожь пробегает по нему. — Я видел старшую сестру Девалиант. Ты знаешь, почему они светятся. Почему ты держишь ее здесь?

Вот оно — еще одна трещина в контроле. Запинка в дыхании, появляется и исчезает слишком быстро, чтобы отследить. И я вижу его настоящего. Того брата, которого знал до того, как мир сломал и вырезал в нем всё человечное.

Мне жаль, что не могу преподнести ему Бриони на блюдечке. Позволить насытиться кровью Девалиант, утопить себя в ней, лишь бы больше никогда не видеть этого выражения на его лице. Ужасного, пустого отчаяния. Какой же я брат, если не могу даже этого сделать?

Но я не могу. Потому что сам не заметил, как ненависть к ней превратилась в потребность, и теперь я… пропал. Каждый раз, когда представляю, как вонзаю в нее клинок и смотрю, как гаснет свет в ее глазах, что-то внутри бунтует.

Чувства. В самой смертоносной форме.

— Потому что разорвать Девалиат на части недостаточно, — говорю ему и это абсолютная ложь. Я вру себе. — Хочу сначала сломать ее. Заставить доверять. На днях она пыталась убедить, что не испытывает чувств, но смотрит на меня так, будто то, чем мы занимаемся, — нечто большее, чем трах. Хочешь знать, как ранить Девалиант? Позволь ей думать, что она особенная. А потом дай понять, что она раздвигала ноги перед чудовищем, которое всё равно перережет ей глотку. Всё это было игрой, в которой она думала, что может победить.

Не говорю ему, как прошлой ночью обводил ее веснушки, пока она спала. Не говорю, что считаю удары ее сердца вместо того, чтобы планировать, куда вонзить нож.

— Лучше бы это было так, — говорит Бастьен. — Ты поклялся, что никогда не бросишь меня. Ни за что.

Он думает, что я сбился с пути. Что эта одержимость сделала меня слабым, скомпрометировала. И, может быть, он прав. Может, Бриони вонзила свои когти так глубоко, что буду пытаться вытащить их из сердца и через десять тысяч лет.

От этого не становится менее больно — обвинение, сомнение.

Расправляю плечи.

— Я не забыл.

На мгновение никто из нас не двигается. Затем Бастьен шагает вперед. Его кулак врезается в мою челюсть с такой силой, что голова откидывается назад. Раскаленная добела боль расцветает, медь заливает рот.

— Принцесса получает пять дней, — произносит он смертоносно мягко. — Можешь разбить ее драгоценные иллюзии и смаковать предательство в ее глазах, прежде чем покончить с жалким существованием. Искромсай ее. Искупайся в крови. Трахни труп, мне плевать.

Его глаза — две черные дыры. Интересно, это ли видят смертные перед неминуемой гибелью. Такая ли Пустота встречает их, холодная и вечная.

— Но если ты лжешь мне, — выдыхает он, — если поставишь на нее Метку или, хуже, свяжешься с ней душой? Зароюсь пальцами в твою грудь и раздавлю предательское сердце в кулаке.

Думаю, он всё еще любит меня тем сломанным способом, каким только может.

Но, уверен, Девалиантов Бастьен ненавидит куда больше.