В первый раз, когда мужчина одурачил меня, он перерезал мое горло.

Через пять месяцев после смерти отца двор решил, что мы скорбели достаточно. Лето означало время фестивалей в Лусени, и дворяне со всей Вартены съезжались, чтобы танцевать, пить вино нашей страны и познакомиться с тремя принцессами на выданье.

Персиваль Уитворт был из Бревига. Сначала он пригласил на танец мою кузину Одессу — надлежащий протокол, — но его глаза не отрывались от меня. Ни на миг.

У него была такая улыбка. С ямочкой в правом уголке. Из тех, от которых что-то сладко тянет внизу живота. Когда он взял мою руку для вальса, его низкий голос заставил меня покраснеть. А ладонь на талии ощущалась иначе, чем рука учителя танцев. Теплее. Намеренное прикосновение.

После он налил вина в кубок и протянул мне.

— Покажи мне фестиваль, — сказал он.

Мы бродили меж палаток, которые слуги расставляли несколько дней на дворцовых угодьях. Повсюду были зажжены фонари, развешанные на деревьях и столбах. Воздух пах корицей и летними цветами.

Я помню его смех. То, как мужские крепкие пальцы касались моих и его ладонь ложилась на мою поясницу. Теперь понимаю: принцесса, которая редко покидала дворец, была легкой добычей. Слышала рассказы на коленях отца о гневных богах, но меня не предупредили о том, что мужчины делают с женщинами, которые их злят.

Поэтому, когда Персиваль Уитворт позвал за собой в лес, я пошла без колебаний.

Его губы были мягкими. Это меня удивило. Мне нравилось целоваться — тяжесть чужого рта на моем, тепло прижатого мужского тела. Я целовала лишь двоих мальчиков за годы до этого, — за колоннами во время уроков танцев. А это ощущалось чем-то куда более настоящим.

Пока его рука не задрала мои юбки.

Я толкнула его в грудь.

— Прекрати.

Его хватка усилилась. Глаза изменились, когда он надавил сильнее и грубее.

— Нет, — слово ощущалось странным во рту. Принцессам не полагалось его произносить, — нас учили кивать, улыбаться и соглашаться. — Нет.

— Заткнись, — прошипел он, и всё очарование исчезло, будто его никогда и не было. — Вряд ли ты так уж сильно отличаешься от своей шлюхи-сестры.

Он прижал лезвие к шее, чтобы заставить меня замолчать.

Я всё равно боролась. Стражник в патруле услышал меня и вмешался. Персиваль не побежал и не съежился — просто смотрел на меня сверху вниз, пока меч стража упирался ему в спину, будто это я сделала что-то неправильное. Будто я его разочаровала.

Он полоснул кинжалом по моему горлу, прежде чем страж успел оттащить его. Мой шрам — напоминание, что мужчина всё еще будет улыбаться, когда планирует причинить тебе боль.

Но некоторые уроки приходится усваивать дважды.

Слова Эвандера, сказанные брату, эхом отдаются в мыслях, пока проскальзываю под простыни.

Позволь ей думать, что она особенная. А потом дай понять, что она раздвигала ноги перед чудовищем, которое всё равно перережет ей глотку.

Я всегда знала, кто он, с самого первого взгляда в лесу дворца Хеллевига. Но услышать, как он говорит о том, что играет со мной? Бьет и режет, как стекло под ребрами. Ранит так сильно, что не могу дышать сквозь всю эту боль.

Дверь со щелчком открывается, проливая свет на пол.

— Бриони? — его голос темный и интимный. Нежный. Будто ему не всё равно.

Будто он не пытается усыпить мою бдительность, чтобы ранить больнее.

Притворяюсь спящей, будто была здесь всё это время. Будто не прокралась в сады и не подслушала его разговор с братом. Матрас прогибается, когда он забирается рядом со мной, ладонь скользит по талии. Моя челюсть сжимается.

Руки Персиваля Уитворта тоже были мягкими, до поры до времени.

— Просыпайся. Моя гоновая лихорадка спала, — выдыхает он мне в ухо. — Хочу кое-что показать тебе.

Я напрягаюсь. Это оно? Тот момент, когда он вонзит клинок?

Сглотнув внезапно подступивший к горлу ком, переворачиваюсь к нему лицом.

— Что? — вопрос выходит тихим.

Что-то сложное, почти похожее на сожаление, мелькает на лице Эвандера. Появляется и исчезает в мгновение — может, просто показалось.

Затем он хватает сорочку с пола и натягивает на меня через голову.

— Сюрприз. Ты доверяешь мне?

Три простых слова, которые разрывают меня на части.

Я хочу сначала сломать ее. Заставить доверять мне.

Холодная реальность вонзается ножом, глубоко. Эта странная, хрупкая связь между нами — не более чем иллюзия. Та же игра, в которую мы играли с тех пор, как он вошел в мою спальню в Хеллевиге и прижал кинжал к горлу.

Что ты делаешь?

Играю со своей едой, прежде чем съесть.

Заталкиваю боль глубже и крепко запираю.

— На эту ночь я тебе доверяю. Только на эту ночь.

И больше никогда.

Его дыхание запинается. Затем он подхватывает меня на руки и выносит в сад.

Розы окрашены опалесцирующими оттенками Этерии, их обычное пульсирующее красное свечение теперь больше похоже на звездный свет. Воздух наполнен густым, изысканным ароматом цветов.

— Закрой глаза, — когда напрягаюсь, он успокаивает меня, крепче сжимая в объятиях и наклоняет голову, зарываясь носом в мои волосы. — Мы просто полетаем.

Ладно. Значит, он всё еще играет со мной.

Так что позволяю векам сомкнуться, отдаваясь знакомому толчку в животе, когда он взмывает с нами в небо. Ветер хлещет по моим волосам. Прижимаюсь лицом к изгибу его шеи и вдыхаю, запоминая его запах и то, как его кожа чувствуется напротив моей. Давление пальцев, пока Эвандер вычерчивает рассеянные узоры на моем позвоночнике.

Хочу запечатлеть украденный миг, прежде чем он обернется против меня. Запомню, как выглядит лжец, — как он звучит и как пахнет.

В конце я не буду умолять.

Его губы касаются моего виска.

— Смотри, Бриони.

От увиденного перехватывает дыхание.

Цвет, так много цвета. Индиго и алый, изумрудный и золотой — всё спутано воедино, звезды рассыпаны по простору, как бриллианты на черном бархате. Этерия смягчилась, но не стала менее прекрасной. Небесный шторм колышется и течет, его отражение мерцает на спокойной глади Осбу, пока море и небо не сливаются воедино.

А в воде сплошные ленты бирюзового и пурпурного. Они светятся на фоне черного, как целые галактики, запертые в глубинах моря. Каждая волна посылает еще одну рябь сквозь оттенки, смещая цвета.

— Это прекрасно, — говорю я.

Вот что это? Последний нежный миг перед тем, как он убьет меня?

— Свет Этерии активирует биолюминесцентные водоросли в воде, — говорит мне Эвандер, закручивая нас в спирали вниз, к узкому полумесяцу берега. Он опускается на песок, босые ступни утопают в нем. — Было бы жаль, если бы ты проспала событие, которое бывает раз в столетие.

Он опускает меня на землю.

— Полагаю, меня не будет на следующее, — говорю, отступая. Фраза выходит слишком сухой, слишком откровенной.

Эвандер застывает, ладони сжимаются в кулаки по бокам.

Не дожидаясь ответа, стягиваю с себя сорочку и отбрасываю ее в сторону. От ночного воздуха кожа покрывается мурашками, пока я захожу в мелководье. Шипучие полосы бирюзового и лавандового кружатся вокруг икр с каждым шагом, оставляя за мной светящийся шлейф.

Шелест ткани позади, а следом — мягкий звук одежды, падающей на песок.

— Никогда не считал тебя любительницей непристойного купания, — окликает Эвандер.

Значит, мы не будем об этом говорить. Мы всё еще играем в притворство. Последняя забава для Этерии, пока он всё еще Эвандер, а не Волк.

Последняя игра перед тем, как я проиграю.

Бросаю взгляд через плечо. Свет Этерии любит его — золотит каждую рельефную мышцу на его теле, пока он шагает в прибой за мной. И ловит отблески на золотисто-коричневых перьях, когда Эвандер расправляет крылья. Что он сказал мне прошлой ночью?

Чудовища всегда красивы. Чем красивее мы, тем легче обмануть умную девушку и заставить ее позволить нам поглотить.

Но я не была умной, не так ли? Я была такой глупой.

— Решила, что стоит пожить немного, — посылаю ему хрупкую улыбку. — Насладиться пейзажем, пока его не вырвали прочь.

Его глаза вспыхивают, губы сжимаются в плоскую, бескровную линию.

А в следующее мгновение он уже прижимает меня к себе. Его губы касаются моих нежно, едва ощутимо. Будто он смакует мой вкус. Тело пробирает дрожь, когда его поцелуи скользят по скуле, виску, челюсти. Он вдыхает меня, будто пытается втянуть в свои легкие и удержать там.

Он трахает мне мозги. Я знаю это. Но дело в том, что он никогда не лгал о том, что между нами происходит, никогда ничего не обещал. Но где-то между исцеляющими руками на моих ранах и телом поверх моего в темноте — я оказалась именно той идиоткой, которая позволила себе поверить, что всё это могло быть по-настоящему.

Что он, в конце концов, может решить оставить меня в живых.

— Что бы ты подумала, — бормочет он, — если бы я не торопился этой ночью? Поцеловал бы каждый дюйм твоей кожи? Узнал бы, какова ты на вкус под звездами?

Я ненавижу его. Так сильно ненавижу за это.

Так легко раствориться в нем, сдаться соблазнительной тяге и позволить ему разобрать меня на части. Притворяться, хотя бы еще немного, что он не планирует мое уничтожение, даже когда держит так, будто я нечто драгоценное. Нечто достойное поклонения.

Прошли столетия с тех пор, как я в последний раз не торопился, убивая Девалиант. А у этой есть рот, который хорош не только для разговоров.

Я отстраняюсь.

— Как насчет сначала сыграть в игру? — спрашиваю с напускной легкостью.

Его голова наклоняется.

— Что за игра?

Та, в которой я запускаю пальцы во все его мягкие, потаенные места и выковыриваю его секреты. Узнаю, почему он и его брат ненавидят мою семью.

Я заслуживаю хотя бы этого.

— Ответь честно на несколько вопросов. Думаешь, справишься?

Выражение его лица обостряется.

— Только если согласишься на то же самое.

— Полагаю, это справедливо. У каждого из нас по три попытки отказаться, прежде чем уступить победу противнику. Победитель выбирает наказание, а проигравший терпит.

— А награда?

Поднимаю взгляд к его.

— Полная капитуляция.

Отличная задница, которой можно наслаждаться, пока мне скучно.

Ладонь Эвандера находит мое запястье под водой, большой палец проходится по пульсу в нарочитой ласке. Дразня.

— Я принимаю твои условия. Задавай свой вопрос.

Даже не медлю, чтобы подумать.

— До того, как стал Волком Алексиоса, кем ты был?

Что-то темное проносится по его чертам. На мгновение думаю, что он откажется отвечать.

— Принцем, — говорит он ровно.

Изумленный звук срывается с моих губ.

— Настоящим принцем? С короной и всем прочим? Где?

Пытаюсь представить его в придворных нарядах, но это невозможно примирить с диким Богом передо мной.

Эвандер усмехается.

— Ты уже задала четыре вопроса, жадная девочка. Но я пойду тебе навстречу. Мы с братом были принцами Турпори.

— Двора Сияния? — не могу скрыть удивления.

Наши учебники истории едва пережили войну, но я прочла то немногое, что осталось. Турпори была территорией света и металла, управляемой Астреей, которая была древней даже среди Вечных. Она пала одной из последних перед заключением Соглашений. Я никогда не могла понять, как людям удалось убить богиню столь старую и могущественную.

Эвандер кивает.

— Когда моя мать… — его голос срывается, сердце мучительно сжимается. — Когда она умерла, ее территория была разделена между Алексиосом и Северином. Таков наш обычай. Земли всегда переходят к выжившим Вечным.

Хочу потянуться к нему и провести пальцами по резким линиям лица, пока горе не утихнет. Пока не вспоминаю…

Она смотрит на меня так, будто то, что мы делаем, — нечто большее, чем просто трах.

Поэтому ничего не говорю.

Он резко встряхивает головой, будто желая сбросить воспоминания.

— Я честно ответил тебе. Теперь моя очередь, — его глаза проходятся по мне медленно, нарочито оглядывая всё мое тело. — Я оправдал все те грязные истории, что твой народ рассказывает обо мне?

При любых других обстоятельствах я бы решила, что он напрашивается на комплименты. Но прямо сейчас понимаю происходящее таким, какое оно есть: это его доспех. Он пытается восстановить наши обычные толчки и притяжения. Привычные роли.

И я позволю это. Только в этот раз.

— Полагаю, время от времени ты показывал проблеск легенды, — говорю я.

Его губы изгибаются в искреннем веселье.

— Ну, теперь я заинтригован. Разъяснишь? Если только не хочешь использовать одно из своих вето.

— Барды много чего говорили о тебе. Думаю, всё началось с тех девушек, которые становились мокрыми, просто глядя на твое лицо на храмовых фресках. Но они упустили некоторые детали. Никогда не слышала ни единой истории о том, как Волк любит трахать женщин, которых планирует зарезать.

Что-то в его лице захлопывается, как дверь с грохотом.

— Нет, — говорит он. — Ты бы и не услышала. Поскольку ты первая.

Трудно думать за внезапным ревом шума в голове. Безрассудная, разрушительная потребность точит когти в моей груди, будто я стою на краю пропасти и веду обратный отсчет до падения.

Хочешь знать, как ранить Девалиант? Позволь ей думать, что она особенная.

Эвандер меняет позу. Свет Этерии танцует на его крыльях, вспыхивая на верхних золотых перьях. Капля воды скользит по его щеке, пока он смотрит на меня.

— Откуда эти пять шрамов на внутренней стороне руки? — тихо спрашивает он.

— Обменяю истории моих шрамов, если ты расскажешь, что за дверью с обсидиановой печатью.

Его ладони сжимаются в кулаки под водой.

— Нет.

— Тогда и мой ответ такой же. Спроси что-нибудь еще.

Вода плещет о кожу в тишине. Несколько секунд проходят в молчании.

— То, чем мы занимаемся в моей постели, — наконец произносит он, и его бедро касается моего в воде. — Эти игры, в которые мы играем. Тебе это нравится? Тебе хорошо со мной?

Будто ему нужно словесное подтверждение того, что он, несомненно, чует на моей коже — возбуждение, остаточный мускус близости, всё это выдает меня больше любого признания. А с ним — все чувства становятся до невозможности сложными.

Вдох. Выдох. Затолкнуть правду глубоко вниз и похоронить.

— Мне нравится всё, что ты со мной делаешь, — шепчу я.

И прямо сейчас ненавижу его за это.

Довольная улыбка трогает губы Эвандера.

— Хорошо.

Мне нужно ударить в ответ и сильно, прежде чем он заползет еще глубже под мою кожу.

— Почему ты и твой брат подчиняетесь Алексиосу? — спрашиваю я.

Его тело каменеет. Что-то опасное мелькает на его лице. Не смей, — говорит мне это выражение. — Даже, блядь, не думай об этом.

Но я не останавливаюсь. Не могу остановиться.

— Я думала, все Вечные равны. Так как же это случилось? Почему вы не правите территорией, если по сцилларийскому обычаю владения переходят выжившим Вечным после смерти одного из них?

Искры пляшут по его крыльям. Прекрасное лицо становится жестче, превращаясь во что-то древнее и жуткое.

— Это, — произносит он опасно мягко, — был целый, блядь, допрос, втиснутый в очевидную попытку выбить меня из равновесия.

— Чувствуешь себя перегруженным? — усмехаюсь. — Ладно. Я буду милосердной. Выбери вопрос, на который ответишь, а остальные приберегу на потом.

— Не обсуждается. Ни один из них.

Темное удовлетворение поднимается во мне. Первая кровь за мной. Нашла трещину в его доспехах, и жаждущее разрушения существо, расхаживающее внутри меня, жаждет большего — больше хаоса, больше разрушения.

Больше правды.

Смыкаю пальцы на запястье Эвандера.

— Что случилось с твоей матерью?

— Не обсуждается, — предупреждающий рык.

Более умный человек отступил бы, но он всё равно меня убьет. С таким же успехом можно сначала сжечь всё дотла.

— Почему ты ненавидишь мою семью?

Его ладонь сжимается на моем запястье.

— Не обсуждается, блядь.

Сила хлещет из него обжигающими волнами, внезапное давление сжимает мои легкие. Море бурлит и шипит. Но я даже не вздрагиваю. Мы всегда шли к этому — каждое прикосновение, каждая ночь вместе, каждый проклятый день были лишь дорогой, ведущей к неизбежному обрыву.

— Почему моя кожа светится? — голос практически срывается на крик. — Ты хочешь знать все мои секреты? Хочешь разобрать меня на части? Тогда дай что-то взамен.

Я видел старшую сестру Девалиант. Ты знаешь, почему они светятся.

— Не обсуждается! Прекрати, блядь.

Горько смеюсь.

— Это действительно забавно. Тебе можно копаться во всех моих сломанных местах, вытаскивать каждую уродливую вещь внутри. Но стоит мне коснуться твоих — «не обсуждается»?

Он толкает меня к морским скалам, радужки пылают внутренним огнем.

— Закрой свой рот. Или клянусь, всё закончится тем, что вцеплюсь зубами в твое горло.

Но уже слишком поздно. Я уже бросилась с обрыва. Ярость горит сильнее, жарче, поглощая любой остаток смысла. И теперь не осталось ничего, кроме свободного падения и неизбежного удара.

— Знаешь что? Давай изменим условия сделки. Мы оба знаем, чем всё кончится, так что просто сделай это уже. Убей меня, — злые слезы жгут глаза, но я смаргиваю их. — Ты хорошо повеселился, да? Трахнул глупую принцессу Девалиант, пока она не забыла, кто ты? Ну и как, я была хорошим куском задницы? Стоила усилий?

Глаза Эвандера расширяются на долю секунды, а губы приоткрываются. Но он не произносит ни звука.

Теперь он понимает. Теперь знает, что я слышала разговор с братом о том, как он использует меня и выбросит, когда закончит.

— Скажи что-нибудь, — шепчу, ненавидя, как дрожит голос.

Ничего. Только звук волн между нами.

— Ясно, — издаю горький смех. — Ты хотел знать истории, которые рассказывают о тебе в Вартене? Они обожают предупреждать нас о жестокости Волка. Как ты заставляешь своих жертв кричать и умолять, прежде чем покончить с ними. Но они упускают настоящее искусство, не так ли? Ту часть, которую ты любишь больше всего?

Он не реагирует, лишь медленно стискивает челюсти.

— Те истории никогда не упоминают, насколько ты тащишься от того, что трахаешь мозги женщинам, которых поимел, — с силой вбиваю ладонь ему в грудь. — Говоришь мне, что пробуешь, каково это — когда тебе не плевать? Ты правда умеешь это делать, да? Все эти совершенные слова. Расчетливые прикосновения. То, как смотришь на меня, когда мы одни. Но я для тебя ничто, верно? Просто одноразовая игрушка для траха, чтобы скоротать время! Славный кусок задницы, достаточно глупый, чтобы нагнуться перед своим палачом!

Его грудь вздымается и опадает слишком быстро для того, кто пытается выглядеть спокойным.

— Думаешь, я не вижу этого? — шагаю ближе, пока моя грудь не касается его. — Дай суке Девалиант нож, и пусть думает, что она важна. Пусть думает, что у нее есть контроль, — хватаю его за руку, когда он пытается отвернуться. — Нет. Смотри на меня.

Золотистые глаза встречают мои.

— Потому что чего еще больше желать женщине, знавшей лишь кровь и смерть, как не вкус власти? В этом настоящий трюк, да? Убедить ее, что она особенная, прежде чем выпотрошить. Сделать ее смерть гораздо хуже всего, что она знала на том алтаре. Должна отдать тебе должное, Волк. Сломать кого-то, прежде чем убить? Это мастерство.

Лицо Эвандера холодно, но я улавливаю почти незаметное вздрагивание — появилось и исчезло.

Хорошо, — думаю свирепо. — Истекай кровью для меня. Чувствуй это. Страдай.

— Я так ошиблась. Когда сказала, что ты такой же, как Алексиос? Оказывается, на самом деле ты еще хуже.

Отталкиваю его и иду вброд к пляжу, где натягиваю сорочку через голову.

— Мы закончили. Отнеси меня обратно в башню, — говорю ему. — Сейчас.

Мы касаемся земли в садах, и Эвандер ставит меня на ноги. Он отворачивается. Считает, что со мной покончено.

Но я с ним еще не закончила.

— Твоя комната, — окликаю, и он замирает на середине шага. — Ты проиграл игру на пляже. Хочу то, что выиграла.

Его плечи поднимаются от глубокого вдоха, и я почти слышу, как он мысленно считает до десяти. Когда он поворачивается ко мне вполоборота, взгляд, который он мне дарит, мог бы заживо содрать с человека кожу. Будто подсчитывает, насколько маленькими должны быть кусочки, когда он со мной закончит.

Но он не произносит ни слова. Просто разворачивается и шагает к башне.

Ладно.

Иду следом. Он достигает своей комнаты первым и сбрасывает брюки. Безупречная кожа, и мускулы, и золотые перья сияют в свете Этерии, проникающем сквозь окно.

— Ну? — он разводит руки. — Давай. Полагаю, ты притащила меня сюда не для того, чтобы глазеть.

— На кровать, — снимаю сорочку, полностью обнажая себя. — На спину, руки над головой. Расправь крылья.

На мгновение уверена, что он откажет. Что он бросится и разорвет меня за эту дерзость.

Но затем он идет к кровати и устраивается на простынях. Крылья распахиваются так широко, что их кончики касаются пола, и я забываю, как дышать. Он — изысканное пространство золотистой кожи, светящиеся глаза отслеживают каждое движение. Распростертый, словно жертва.

Только нет ничего покорного в том, как он смотрит на меня.

Давай, разбери меня на части, — глумится эта греховная поза. — Завоюй меня, если считаешь, что способна выдержать цену.

Медленно и нарочито ставлю одно колено на матрас. Его пальцы сгибаются, впиваясь в простыни, дыхание с шипением вырывается сквозь зубы. Будто ему стоит всего, чтобы не рвануться вверх и не утянуть меня под себя.

Никогда не чувствовала такого контроля. Возвышаться над Богом и подчинять его под своим прихотям. Прилив, с которого никогда не хочу спускаться.

Ползу вверх по его телу в медленном скольжении кожи о кожу. Он вздрагивает, адамово яблоко дергается. Не тороплюсь, касаясь его, обводя пальцами грудь, касаясь губами живота. Хочу запомнить это. Сохранить, как неправедно добытое сокровище, пока он не вырвал его прочь.

Это власть — трепет пульса под моими ладонями, напряжение мышц, пока он борется, чтобы оставаться неподвижным, послушным. То, как его дыхание запинается, когда я наконец устраиваюсь на нем.

Этот Бог — мой. Мой, чтобы погубить. Мой, чтобы осквернить.

Он лжец, но нет правды честнее, чем его сердцебиение, и оно только что ускорилось для меня.

— Так что же это будет, врагиня? — глумится Эвандер. — Как ты заставишь меня пожалеть?

Зажимаю рот ладонью и устраиваюсь плотнее на его бедрах.

— Заткнись на хрен и лежи смирно. Теперь моя очередь тебя использовать. И единственные слова, которые хочу слышать из этого грязного рта, — мое имя и «пожалуйста», — выдыхаю последнее слово в бесконечно малое пространство между нами. — «Пожалуйста» — единственная молитва, которую я приму от тебя, Волк. Это цена, которую ты платишь, чтобы снова коснуться меня.

Трусь киской о твердую длину его члена. Эвандер издает сдавленный, почти болезненный звук.

Затем тянусь между нами, направляю его и насаживаюсь до конца. Внутри всё горит, но я не останавливаюсь, пока не принимаю его в себя целиком. Глаза Эвандера захлопываются, низкий стон вырывается из горла. Ладони сжимают спинку кровати, мускулы напрягаются, пока он борется, чтобы оставаться неподвижным, и позволить мне задавать темп.

— Открой глаза, — говорю, царапая ногтями его живот. — Смотри, кто тебя трахает.

Эти золотистые глаза впиваются в мои, и в них ярость. Голод. Еще что-то, что не хочу называть. Вращаю бедрами, пробуя, принимая его глубже.

— Вот так, — задыхаюсь, начиная двигаться на толстом скользящем члене. — Никаких больше игр, никаких притворств. Этой ночью я хочу, чтобы ты был здесь целиком и полностью. Хочу, чтобы это было выжжено в твоей памяти. Чтобы, когда ты наконец вонзишь в меня тот клинок, помнил, что однажды — лишь однажды — ты был моим.

Что-то чего никогда раньше не видела мелькает на его лице, будто я вонзила нож меж его ребер и провернула.

Хорошо. Надеюсь, это больно. Надеюсь, он пронесет эту боль сквозь вечность.

— Кто тебя трахает? — шепчу я.

— Бриони, — задыхается он.

Хорошо, — думаю я. — Разбивайся для меня.

Он встречает меня рывками бедер — полу-толчками, которые тут же подавляет, будто не может сдержать себя. Будто физически удерживает себя от того, чтобы схватить меня, перевернуть и вбиваться, пока не закричу.

— Скажи мое имя снова.

— Бриони, — так обнаженно. Благоговейно и яростно.

Приподнимаюсь на коленях, прежде чем обрушиться обратно, ладони упираются в его грудь для рычага. Его руки сжимаются на спинке кровати. Запах паленого дерева наполняет комнату, когда магия выстреливает наружу.

— Теперь скажи слово, которое я хочу услышать, — шепчу. — Одно слово, и я вся твоя.

Тьма сгущается в глазах Эвандера, топя янтарь в бездонной черноте. И всё же он не тянется ко мне.

Наклоняюсь, пока не чувствую неровные порывы дыхания. Пока мы не разделяем один воздух на двоих, — одно мучительное сердцебиение.

— Хочешь меня снова под собой? Кричащей твое имя, пока не сядет голос? Так скажи это, блядь.

И он говорит. Погибель, отлитая в одно-единственное слово.

— Пожалуйста.

Рык. Волк щелкает челюстями, признавая поражение.

Беру его лицо в ладони и прижимаюсь к его губам целомудренным, почти нежным поцелуем.

— Никогда этого не забывай. Не забывай, что я единственная, кто когда-либо заставлял тебя умолять.

С рычанием Эвандер вздымается вверх и переворачивает нас, вбивая меня обратно в матрас.

Его тяжесть оседает на теле — и затем он на мне, во мне, неистово трахает. Его рот обрушивается на мой, проглатывая вскрик, когда он закидывает ноги высоко на свою талию и жестко вбивается. Он захватывает контроль. Предъявляет свои права так же основательно, как я предъявила свои.

— Ты всё еще ненавидишь меня? — задыхаюсь, слова сбиваются на брутальном толчке.

— Каждым, блядь, вздохом, — говорит он.

Рыча, тянусь вверх и запускаю пальцы в его волосы. Рывком задираю его голову, пока жилы на шее не натягиваются.

— Тогда трахни меня так, будто ненавидишь.

Он скалит зубы, а затем его пальцы обхватывают мою шею, сжимая. Пульс трепещет о его ладонь, легкие напрягаются.

— Теперь твоя очередь умолять, — он жестко вбивается в меня. — Моли о пощаде. Давай, моли хорошенько.

Темные пятна пляшут на краях зрения, воздух становится разреженным. Гляжу на него сквозь удушающую дымку — на свирепый изгиб его рта. Бездонный голод в глазах.

— Собираешься сдаться? — выдыхает он мне в ухо.

Нет. Сломай меня.

— Я мог бы заставить тебя молиться мне, — он подчеркивает это грязное обещание жестким толчком, пока не чувствую растяжение и жжение с каждым вздохом. — Я мог бы заставить тебя молиться каждую, блядь, ночь, что у тебя осталась.

— Я не молюсь, — задыхаюсь. Созвездия взрываются в меркнущем зрении.

Ни богам, ни королям, ни чудовищам.

Рука на горле сжимается сильнее. Воздух истончается, голова кружится, жар лижет вены. Яркий, холодный и совершенно безжалостный.

Эвандер затягивает меня в брутальный поцелуй, вдавливая мою голову обратно в подушки. Зубы впиваются в нижнюю губу.

— К тому времени, как я закончу с тобой, единственными молитвами, которые ты вспомнишь, будут те, что ты прокричишь для меня.

И я верю ему.

Верю, что это прекрасное, порочное существо разорвет меня на части и пересоздаст по своему образу, разобьет на миллион осколков и заставит умолять собрать обратно. И он сделает это снова и снова, пока меж нами не останется ничего, кроме поклонения и зубов, языков и когтей, пепла и крови, и звездной пыли.

Со мной что-то явно не так. Потому что давление вокруг горла и грубые толчки внутри, растягивающее за пределы того, что, думала, могу вынести, швыряет к обрыву, за который я внезапно так отчаянно хочу переброситься.

Встречаю дикий, жадный взгляд Эвандера сквозь тлеющую черноту, — наслаждение бесконечно. Ослепительно.

Я принимаю всё, что он дает. Всю боль и голод, выливающиеся из нас. Трахаемся так, будто уничтожим друг друга. Будто уже уничтожили. Если он планирует стать моим концом, то заберусь в самые темные части его души, рассеюсь по венам, как битое стекло. Чтобы каждый раз, когда он сделает вдох после того, как меня не станет, он истекал кровью. Эвандер будет страдать.

Удовольствие почти полностью застилает зрение — яростное и, кажется, бесконечное, — мучительные толчки оргазма, блаженство. Крылья за его спиной распахиваются широко, пока он вбивается в меня в последний раз, вдавливаясь в центр, когда находит свою разрядку.

Туман оргазма отступает, осознание возвращается постепенно. Чувствую его повсюду — бой сердца, теплую кожу напротив, когда он убирает ладонь с горла и осматривает меня, — касание нежно, пока он использует силу, чтобы исцелить синяки.

Мне следует сдвинуть его. Скатить с себя и уйти шатаясь, чтобы зализывать раны в уединении. Восстановить дистанцию и провести границы. Но этот момент, с потом, высыхающим на нашей коже, и его запахом в моих легких, — передышка. Я еще не готова отказаться от нее.

Поэтому просто… дышу. И какое-то время Эвандер позволяет мне это. Его пальцы перебирают мои волосы, успокаивая, будто я драгоценна. Что-то лелеемое.

Но это не так.

Всё было игрой, в которой она думала, что может победить.

Беру себя в руки и сталкиваю его, не глядя, когда встаю с кровати.

— Если тебе снова понадобится трах этой ночью, используй свою руку. Я больше не твоя игрушка.