Тысяча голосов Отмеченных проносится сквозь меня, разом выкрикивая свои чувства.

Любовь. Ненависть. Нужда. Их нытье никогда не прекращается. Каждый мой вздох затягивает еще больше хаоса в легкие. Я вдыхаю — и они здесь. Выдыхаю — они всё еще здесь.

Это невыносимо.

Тем временем трахаю придворных уже тридцать пять часов подряд, пока Этерия прожигает кровь. Предпочел бы глотать битое стекло, чем зачать дитя с любой из них, но мои желания не имеют значения.

Потому что сам Мир орет на меня.

Три столетия минуло с первого гона после Пожирания, и с тех пор стало лишь хуже. Тогда Сциллари шептала и давала мягкий толчок. А теперь? Она воет и сталкивает богов друг с другом, как бешеных зверей, каждые сто лет.

Но так не будет продолжаться вечно, осталось слишком мало демисов, способных вознестись и заменить Вечных, потерянных в войне. Магический дефицит оставляет мир уязвимым и нестабильным. Если у нас не появится больше потенциальных Вечных в ближайшее время, Этерия будет наступать каждый проклятый год.

Неудобно ерзаю на троне. Член тверд, и всё, чего хочу, — кусать, рвать и трахать, пока от меня ничего не останется. Может, просто пойти к самой глубокой расселине Астерии? Посмотреть, сможет ли даже это бессмертное тело пережить падение. Потому что между гоном, удержанием Покрова и голосами…

Я долго не продержусь.

— Ваше Величество?

Опускаю взгляд туда, где у подножия помоста стоит на коленях придворная — еще одно лицо, которое не вспомню завтра. Видел сотни точно таких же.

Через некоторое время они сливаются воедино. Хорошенькие куколки с хрупкими костями — то, что можно использовать и выбросить. Всего лишь сосуды, чтобы излить мое безумие.

— Раздевайся, — хриплю я. — Жди меня. Пять минут.

Она нужна мне прямо сейчас. Нужно вбиться в нее и заставить плакать, обескровить, пока голод не утихнет. Но мне нужно, чтобы она подождала. Нужно знать, что я всё еще могу сказать себе «нет». Что не полностью лишился рассудка.

Пять минут. Триста секунд до того, как на несколько мгновений смогу забыть все жизни, привязанные к моей. Потребности, которые не являются моими собственными. Заглушу их, похороню себя в сексе, пока не смогу думать или чувствовать что-то еще, кроме животной потребности.

Слышу, как она раздевается, — мягкий шелест ткани, крошечные нервные вздохи, которые девушка пытается скрыть.

Ждать. Шестьдесят секунд.

Ждать. Сто секунд.

Ждать…

Двери покоев распахиваются. Входит Бастьен, теневые крылья развеваются, лицо отстраненное и нечитаемое.

— Клинок, — произношу, выпрямляясь. — У тебя есть новости?

Он наклоняет голову, в том, как напряжены его плечи сквозит что-то, что мне совершенно не нравится.

— Труп принцессы всё еще не обнаружен. Не ощущаю его нигде в Вартене.

На дезориентирующую секунду перекрученные нити Покрова сжимаются вокруг груди, сдавливая всё сильнее, пока не начинает казаться, что ребра проломятся внутрь. Дефицит Хеллевига оставил брешь в магии завесы, из за которой я всё еще сжигаю себя заживо, чтобы удержать Покров целым, — и всё это из-за проклятой паствы принцессы.

— Насколько это может быть трудно, — выдавливаю сквозь зубы, — найти одного мертвого человека? Я пометил ее. Почувствовал, как связь оборвалась, когда она умерла. Моя сила оставляет следы, Бастьен. Ты должен быть в состоянии отследить их с завязанными глазами, — поднимаю руку к виску, пытаясь размять боль. — Было что-то еще? Или ты просто пришел сказать, что не можешь выполнять свою работу?

Он не отвечает. Вместо этого его внимание скользит к дальней стене, где ждет обнаженная придворная, — кожа раскраснелась, волосы рассыпались по плечам. Его ноздри раздуваются. Тени вьются вокруг сапог.

Я почти улыбаюсь. Может, мы и Вечные, но не выше слабостей плоти.

— Спусти меня с поводка, — говорит он холодно и ровно, всё еще глядя на полубогиню.

Я изучаю его лицо. Эти черные глаза, что вмещают галактики. Теневые крылья, что никогда не успокаиваются до конца. Бастьен без ограничений — не оружие, которым ты управляешь. Он — стихийное бедствие, которое направляешь в нужную сторону и надеешься выжить.

— Найди другой способ справиться с гоном, — дарю ему скупую улыбку. — Сделай это по старинке и вытрахай его, как и все мы. Или используй руку, если тебя всё еще слишком тошнит от мысли позволить кому-то прикоснуться к себе.

Удар ниже пояса. Вижу, как он попадает в цель.

Желвак на его челюсти дергается.

— Это не вариант. Семнадцать часов.

Поднимаюсь на ноги, молнии пляшут на кончиках пальцев.

— Семнадцать часов, — тихо повторяю я. — Как те двенадцать, что ты взял в прошлом столетии и которые оставили от западного побережья Вартены дымящийся кратер? — сокращаю расстояние между нами. — Откуда мне знать, что ты снова не сорвешься и не обернешься против моих Отмеченных?

— Я всё просчитал.

— К черту твои расчеты. Когда гоновая лихорадка возьмет верх и ударит жажда крови, твои вычисления не будут значить ни хрена. Попробуй снова.

— Я смогу отследить труп девчонки используя полную силу.

Моя ярость замирает. А вот это интересно.

Пропавший труп Бриони Девалиант становится проблемой. А от проблем моя голова болит еще сильнее, чем обычно. Мне нужно, чтобы Хеллевиг был послушен, но не могу этого добиться, если они будут продолжать рыдать по ее останкам.

— Пятнадцать часов, — сжимаю его подбородок пальцами, и от моего прикосновения он замирет. Я знаю, он это ненавидит. — Даже добавлю деревню клятвопреступников, которую ты сможешь разорвать на части. Считай это подарком, — моя хватка крепнет. — Но не приближайся к моим Отмеченным снова. Ты ведь помнишь, где оказался в прошлый раз, не так ли, Клинок?

Чувствую это крошечное напряжение в его челюсти. То, что говорит мне: он бы с радостью позволил своим теням разорвать меня на части.

— Вся та грязь, что давила вниз, — шепчу, губы близко к его уху. — Тьма настолько полная, что забываешь, как выглядит свет. Двенадцать лет погребения заживо было мягким наказанием за нарушение Соглашений. Есть причина, по которой боги, желающие умереть, умоляют быть лишенными сущности и погребенными под миром. Они хотят спать. Но ты не спал, не так ли? Представь целое столетие с одними лишь нашими мертвыми в компании.

Его пульс учащается под моими пальцами. Единственное, что его выдает.

— Я сам пережил это когда-то, знаешь ли. Когда был намного моложе, чем ты сейчас, и еще полубогом. Мои кости были такими хрупкими. Другие наказания отца были слишком суровы для наглядного урока, так что, когда я говорю тебе, что могло быть хуже, имею именно это в виду. Сомневаюсь, что провел хоть толику времени из первой тысячи лет своего существования, не наказанный за какой-нибудь проступок — реальный или вымышленный. Представь вес камней, сокрушающих легкие, почву, заполняющую рот, когда ты наконец сломался настолько, чтобы закричать, — провожу большим пальцем по линии его челюсти. — Твои пальцы кровавые и сломанные, карабкающиеся вверх сквозь камень и грязь, дюйм за дюймом. Никогда не зная, достигнешь ли ты воздуха. Не зная, не похоронил ли он тебя слишком глубоко в этот раз. Ты помнишь, каково это было — сходить с ума там, внизу? Потому что я помню.

— Да, — ответ звучит ровно, лишенный эмоций.

— Тогда мы понимаем друг друга, — отпускаю его и возвращаюсь на трон. — Наслаждайся своей деревней. Постарайся не устраивать слишком большой беспорядок.

Клинок уходит, дверь с грохотом захлопывается за его спиной.

Когда снова устраиваюсь на троне, ноющий шум гложет края моего самообладания. Так много голосов, бьющих изнутри по черепу. Не могу думать, не могу дышать…

Краем глаза улавливаю вспышку пурпурного — лихорадочная иллюзия. Проблеск платья сестры с того последнего дня, когда видел ее живой.

Я зажмуриваюсь.

— Не смей, — рычу. — Не сейчас.

Ты не можешь продолжать так.

Голос сестры. Как будто она стоит рядом, а не является плодом моего разрушающегося рассудка.

Ты разрушаешь себя.

— Ваше Величество?

Этот нежный голос вытягивает меня обратно в настоящее.

Поднимаю взгляд на придворную. Ее бледные крылья — сизого голубиного цвета, изящные — плотно прижаты к позвоночнику.

— Иди сюда, — расстегиваю застежки брюк и обхватываю ладонью член. — Если передумала, сейчас самое время бежать. Не накажу тебя за отказ.

Она медлит, дыхание учащается.

Честно говоря, ей стоит бояться. Я древний, голодный и лишь наполовину вменяемый.

— Я не повторю это предложение, — тон резок. У меня нет времени успокаивать робких придворных. — Решай.

Сладкий запах ее желания наполняет легкие, когда девушка приближается, а под ним — ясный зов ее крови.

— Возьми, что тебе нужно, — шепчет она, удерживая мой взгляд, пока встает между моих бедер. — Мое тело — твое.

Наконец-то, блядь.

Хватаю ее за бедра и затаскиваю к себе на колени, располагая над напряженным членом. Сдвигаю ее, подстраиваю положение тела — осторожен в том, чтобы не касаться ее крыльев, потому что даже одурманенный гоном и наполовину безумный, помню о святости крыльев демиса. Затем погребаю себя внутри нее с грубым толчком. Она выгибается с резким криком.

Вбиваюсь в нее безжалостными, карающими толчками. Загоняя глубоко, еще глубже, пока зрение не расплывается и вот так, да, еще, жестче.

Ее пульс трепещет о кончики пальцев там, где они обхватывают шею. Опускаю голову, губы касаются ее кожи.

— Будет больно, — бормочу у горла. — Постарайся свести крики к минимуму.

Она сглатывает и кивает.

Вгрызаюсь в ее яремную вену зубами.

Кровь заполняет рот — прилив жара и меди, спутавшихся воедино на языке. Пью и пью, отчаянный и жадный. Теряя себя во влажном жаре, в бое сердца, в жжении ногтей, впивающихся в мои плечи.

Нити Покрова ослабевают, сокрушительное давление на мою грудь смягчается до тупой пульсации. Не исчезло, никогда не исчезает — но приглушено. Терпимо.

На несколько мгновений я уплываю. Бесчувственный. Ничего не существует за пределами этого — напряжения мышц под кожей, ритмичного шлепка плоти, ее тепла. Лихорадка Этерии отступает тем сильнее, чем глубже я трахаю.

Цок-цок-цок.

Шаги пронзают туман. Поднимаю голову и вижу Зефир, застывшую в дверном проеме, со скрещенными на груди руками. Наблюдающую. Эти разноцветные — черный и серебряный — глаза пробегают по придворной, что-то напрягается в ее чертах.

Видишь что-нибудь интересное, Шепот?

Продолжаю двигаться, вращая бедрами более чувственно и медленно.

Что-то, чего ты хочешь? Что-то, что тебе нравится?

Зефир раскрывает свой разум навстречу мне, привычные стены и укрепления опускаются. Ее прохладные, собранные мыслительные волны накатывают на мои собственные — единственный из известных разумов, который не ощущается так, будто погружаешь руку в ведро со стеклянными осколками. Но это больше не дается ей легко, — чувствую, каких усилий стоит впустить меня, такое напряжение.

После того как отправил ее ко двору Вечного Калдера триста лет назад, она вернулась другой. Всё еще Зефир, но… меньше похожа на себя. Некоторых частей души не хватало.

Помню ту ночь. Она стояла в моих покоях, кровь всё еще засыхала под ногтями, а глаза были пустыми.

— Его нужно убрать, — просто сказала она тогда.

Рассказала мне достаточно — необходимый минимум, чтобы оправдать убийство Калдера, — но не то, что он сделал, чтобы вложить этот взгляд в ее глаза. И всё же я сделал то, что делают короли, и устранил угрозу. Пока люди совершали набеги на наши деревни, а мир катился к чертям, я бросил всё, чтобы вынести приговор.

Уложил Вечного в землю ради нее.

После этого Зефир возвела вокруг себя стены, которые никто не мог преодолеть. Она никогда не была особенно теплой, но теперь всё стало… другим. Этот лед — тот, что обжигает холодом, когда прикасаешься к нему.

Но в такие дни, как сегодня, она сохраняет свое ментальное пространство мягким для меня. Отшлифованным, без зазубрин, чтобы не порезать, когда неизбежно просачиваюсь в потайные уголки ее разума.

Я слежу, чтобы она пережила твое внимание в основном невредимой. Ты не благословлен бесконечным запасом демисов, готовых играть роль донора и партнера по постели.

Она выживет. Докладывай.

У тебя проблема.

Дарю ей резкую улыбку.

Всего одна? Должно быть, спокойный день.

Она сверлит меня взглядом и указывает на выход.

Избавься от нее. Новости из Темного Двора, и я не собираюсь сообщать их, пока ты по самые яйца в очередном демисе. Заканчивай.

Заканчивай? Хм-м. Откидываюсь назад и смотрю на Зефир, пока полубогиня скачет на моем члене, позволяя взгляду скользить по девушке представляя, как бы смотрелась на моих простынях ее мерцающая, светло-коричневая кожа. Эти длинные черные волосы, распущенные и разметавшиеся по моей подушке. Ее длинные ноги так прекрасно обхватили бы мои бедра — одно из воспоминаний, которому я предавался в минуты слабости. Мы с ней подходим друг другу.

Представляю, как она сияет, словно звездный свет, когда заставлю ее кончить.

Ты пялишься, — бормочет Зефир.

А ты позволяешь, — отвечаю я.

Ее разноцветные глаза вспыхивают. Ей это нравится? Она это ненавидит? Зефир не отводит взгляд.

Сжимаю бедра придворной крепче, вгоняя себя глубже. Полубогиня стонет, но я едва слышу ее. Внезапно она становится лучшим трахом за последнее время, потому что я представляю Зефир, извивающуюся напротив меня. Рваное дыхание в моем ухе. Прелестные звуки Зефир.

Когда кончаю, делаю всё, чтобы она видела мое лицо и смотрела, как изливаюсь, пока ее имя, горит в горле.

Я хочу, чтобы она знала.

Пусть она спишет эту непростительную потерю контроля на лихорадку. Пусть верит, что лишь бездумный секс, безумие Этерии ставит на колени даже королей, а не правда, которая пожирала меня заживо с тех пор, как она возвела эти стены вокруг своего разума.

Позволяю ей верить в самую большую ложь, которую когда-либо говорил.

Придворная безвольно падает на мою грудь. Приподнимаю бедра и осторожно снимаю ее с себя, игнорируя протестующий стон, когда аккуратно ставлю на ноги. Ее зрачки расширены. Кровь всё еще льется из рваной раны на шее, пропитывая верхнюю часть груди. В выражении лица есть что-то пустое. Что-то, что я туда вложил.

— Отправляйся к целителю, — говорю ей. Это самое близкое к нежности, на что я способен. — Возьми остаток дня на восстановление. Ты это заслужила.

Она делает нетвердый книксен и бормочет слова, которые могут быть: «Да, мой король» или «Благодарю, мой король».

Как только мы с Зефир остаемся одни, позволяю плечам обмякнуть. Молнии, что плясали по коже весь день, угасают до искр.

— Давай, продолжай, — грубо говорю я. — Не томи. Ты сюда не за тем пришла, чтобы смотреть, как я трахаюсь.

Ее губы сжимаются. На мгновение думаю — может, она действительно скажет что-то о том, что только что произошло между нами.

Не говорит.

— Пропавшие демисы, — теперь Зефир — сама деловитость. — У меня есть подтвержденные исчезновения в Найхолме вдобавок к нашим собственным здесь, в Астерии. Призрак пытается справиться с ситуацией.

Провожу ладонью по лицу.

— Прекрасно. Значит, плототорговля просачивается сквозь охранные чары по всему Покрову.

— Ходят слухи, тайны короля что-то говорят о самом короле, — Зефир скрещивает руки на груди.

— Тогда они перешептываются о том, что я разваливаюсь на части, не так ли, Шепот? — дарю ей мрачную улыбку. — Еще есть время обратить это в наше преимущество. После того, как убил Калдера, Северин не был склонен к милосердию. Он согласился на мир с Вартеной только при условии, что я возьму на себя Покров и Отмеченных в одиночку.

— Ты ударил его в лицо, Буря.

— Он тронул то, что ему не принадлежало, — напоминаю ей. — Меня не заботили любезности. Но трещины в завесе проясняют позицию.

Досадно признавать слабость, но Зефир видела меня на самом дне. Если не могу быть честным с ней, кто тогда остается?

Ее взгляд становится острее, этот проницательный стратегический ум начинает работать на полную.

— Думаешь, кризис заставит Призрака вернуться к переговорам?

— Зависит от того, насколько он отчаялся. Пропавшие демисы по всему миру меняют дело. Дают нам хорошие рычаги, — делаю паузу, осторожно наблюдая за ее лицом. — Особенно если скажу ему правду о его брате.

Она одергивает воротник куртки, будто он внезапно стал слишком тугим.

— Если хоть какая-то часть тебя всё еще ценит то, что у вас когда-то было с Северином, ты не станешь использовать эту информацию. Он любил своего брата. Это не та правда, которую можно забрать назад.

Ненавижу эту чертову форму. Пуговицы до самой шеи, рукава, скрывающие кожу. Я помню ее в ту ночь при Дворе Иллюзий — зеленое платье, облегавшее изгибы, обнаженные плечи, на которые я не мог перестать смотреть. Не мог перестать касаться. И она мне позволяла. На одну ночь Зефир позволила прикасаться к ней руками.

Теперь же каждый дюйм ее тела спрятан. От всех. От меня.

Это не просто форма, — стена.

— Посмотри на меня.

Зефир поднимает взгляд.

— Знаю, почему Калдер должен был умереть. Чего не знаю, так это что он сделал с тобой после зимнего бала.

Ее ноздри слегка раздуваются.

— Он узнал, кто я такая.

Пальцы впиваются в подлокотники трона. Никто не знает, кто такая Зефир на самом деле, кроме меня. Иначе она бы никогда не была в безопасности. Любой больной ублюдок, жаждущий власти, охотился бы за ней.

— Шепот, — мой голос становится мягким, даже нежным. Только для нее. — Мне нужно знать, что он сделал с тобой, милая девочка.

Ласковое обращение срывается с губ прежде, чем успеваю себя остановить. Прошло триста лет с тех пор, как я в последний раз называл ее так. Со времен Калдера.

Слышу, как ее дыхание прерывается. Губы приоткрываются.

Затем она снова одергивает куртку и выпрямляется.

— То, что случилось при Дворе Иллюзий, останется погребенным вместе с Калдером, — ровно говорит она. — Моя травма — не разменная монета для твоих политических игр. Позволь Призраку верить во что угодно о его брате. Не стану переживать это заново, только чтобы у тебя были рычаги.

Каждый раз, когда надавливаю, она возводит стены всё выше. Уже чувствую, как ее разум отстраняется, и некоторые из отшлифованных граней заостряются в защите. Приказывая отступить.

Так что я отступаю.

— Хорошо. Тогда мне нужны разведданные. Выясни, насколько серьезна ситуация с демисами в Темном Дворе. Мне нужно знать, с чем имею дело, прежде чем делать ход.

Губы Зефир сжимаются в тонкую линию, но она дергает подбородком в неохотном согласии.

— Ладно. Но одно предостережение, если мне будет позволена такая дерзость…

— Не позволена.

— …силовое давление на Призрака кажется неразумным.

— Возражение принято к сведению.

Целую маленькую вечность она просто смотрит на меня тем непоколебимым взглядом, которым смотрела тысячи лет. Несомненно, отмечая каждую треснувшую, разбитую часть меня. Слишком давно знаем друг друга для притворства. Она знала меня до вознесения. До того, как смерть и долг сломали меня и сшили обратно, но уже не так, как раньше — неправильно.

— Поняла, — говорит она. — Тем временем…

Она выгибает бровь в мою сторону. В сторону моего растрепанного вида. Кожа нагревается от очередной волны гоновой лихорадки, член твердеет.

Я стону.

— Не начинай.

— Тебе нужно закончить Этерию — без помех, — прежде чем заниматься какой-либо сложной дипломатией. Вытащи голову из задницы. Сейчас хреновое время для политики.

— Ты переходишь границы, — мягко замечаю я.

— Я волнуюсь.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке.

— Ты в пределах досягаемости для кары, — напоминаю ей.

— Пожалуйста. В твоем нынешнем состоянии? Я бы с удовольствием на это посмотрела.

Грубый смешок вырывается из груди.

— Смелые слова для женщины, которая прервала мои… дела, — широко расправляю крылья и расслабленно откидываюсь на троне, позволяя бедрам разойтись. — Если только не предлагаешь свою кандидатуру, чтобы продолжить там, где остановилась предыдущая?

Рот Зефир приоткрывается — мимолетная заминка в безупречном фасаде. Ее взгляд цепляется за мою обнаженную кожу, скользит по татуировкам к твердому члену. Этерия, может, и не обрушивается на женщин с такой же свирепостью, но и у Зефир нет иммунитета. И, насколько мне известно, никто не согревает ее постель.

Интересно, кто когда-либо удостаивался этой особой привилегии. Так ли она напряжена в уединении. Позволяет ли другому мужчине видеть, что скрывается под этим высоким воротником.

Она качает головой.

— Ты уже знаешь ответ.

Медлю, взвешивая следующие слова. Пробуя их форму, уязвимость.

— Это ничего не должно изменить, Шепот. Не между нами.

Империи возвышались и рушились за всё то время, что я желал Зефир. Ждал почти семь тысяч лет, просто чтобы поцеловать ее, и больше никогда не имел этой привилегии. Первый и последний раз был на зимнем балу у Калдера — а потом она отступила, — скрылась за стеной льда.

На мгновение ее самообладание соскальзывает.

— Не стану усложнять свои обязанности близостью, даже ради небесных событий. Если тебе нужна разрядка и донор крови, чтобы получить дополнительную силу для удержания Покрова, найди это меж бедер придворной. Они изголодались по этому.

— Я бы никогда не стал питаться от тебя, Шепот, — дарю ей маленькую улыбку. — Что, если просто хочу тебя в это столетие?

Выражение лица Зефир мрачнеет. Воздух заряжается напряжением, когда она сокращает расстояние между нами бесшумными шагами, черные крылья развеваются. Плоская сторона ее клинка целует мою шею, лезвие вдавливается в кожу.

Она удерживает мой взгляд.

— Буря, — говорит она очень тихо, — я не игрушка, чтобы прогибаться под твои капризы. Я единственный друг, который у тебя остался и та, кто не боится сказать, когда ты ведешь себя как идиот. Это не делает меня удобной пиздой, которую можно трахать во время Этерии.

Запрокинув голову, открываю ей свою яремную вену. Единственное живое существо, которое может приставить нож к моему горлу и остаться в живых.

— Я когда-нибудь говорил тебе, что ты моя любимица? И вовсе не удобная кто-то-там.

— Спасибо. Но я бы предпочла комплименты, когда ты не думаешь своим членом, — она отдергивает кинжал и убирает его в ножны.

— Ты права, — говорю я. — Прошу прощения. Плохо справляюсь со всем…этим.

Ее взгляд снова смягчается.

— Ты развалина.

Ловлю ее ладонь в свою.

— Что бы я без тебя делал?

— Скорее всего, рухнул бы и сгорел. Прислать еще одну придворную?

— Кого-нибудь выносливого, пожалуйста, — отпускаю ее. — Не задерживайся.

Не могу допустить, чтобы она была здесь, — достаточно близко, чтобы коснуться. Чтобы желать. Точно не во время Этерии.

Эмоция мелькает на лице Зефир, прежде чем она подавляет ее и заменяет маской прохладного профессионализма. Скупой кивок — и затем она исчезает.