Просыпаюсь на холодных простынях.

Разумеется, Бриони сбежала, как только лихорадка утихла и мне удалось заснуть. Кто может ее винить? Трахал девушку всю ночь, касался так, как не имел права, наговорил лишнего в полубезумном бреду.

Выглядишь как кто-то, кого я бы оставил себе, будь ты кем-то другим.

А теперь она снова нужна мне, подо мной.

Ее запах тянет в сады. Звезды истекают светом по небу, свет Этерии заливает всё оттенками сине-зеленого. Тысячи звезд падают дождем.

Моя кожа сейчас слишком горяча. Гоновая лихорадка вновь прожигает вены после передышки — безжалостный барабанный бой: нужда, желание, должен взять. Нужда, желание, должен взять. Заглушая всё остальное.

Ее запах настигает на середине тропы — жасмин и темная пряность, с остаточным запахом секса. Моя магия пропитала ее кожу. Когда гон держит меня в своей хватке, всё становится первобытным, прошлой ночью хотел покрыть ее метками повсюду. Заявить права как на свою.

Огибаю угол и останавливаюсь.

Она сидит на осыпающейся стене, одна нога свешивается через край, другая поджата. Эта прозрачная сорочка, что на ней, практически бесполезна. Вижу следы укусов на ее горле и засосы на ключице, — работу, которую пока не смог заставить себя исцелить.

Наблюдаю за ней. Неважно, сколько раз вижу эту девушку, всегда происходит одно и то же: каждый раз как нож в грудь.

Она не должна ничего для меня значить. Для Вечного смертные эфемерны. Но Бриони Девалиант? Она — гвозди и битое стекло, и я не могу выковырять ее из себя, как бы глубоко ни резал. Некоторых девушек, однажды забравшихся под кожу, невозможно вырезать. Разве что вместе с куском твоей собственной души.

— Планируешь стоять там всю ночь? — спрашивает она, всё еще изучая цвета, танцующие над нами.

— Зависит от обстоятельств, — подхожу ближе, скрещивая руки. — Планируешь сидеть здесь всю ночь и ожидать, что я буду держать руки при себе?

Она издает легкий смешок.

— Мне просто нужен был воздух. Подумать.

— О чем?

— Какие-то демисы в Целестисе сплетничали о беспорядках в Хеллевиге. Проснулась, беспокоясь о сестре, — Бриони проводит рукой по волосам. — Что, если Тео попыталась захватить трон? Что, если она… — девушка замолкает и сглатывает, потирая ладони о бедра, — она ни о чем таком не писала.

Я фыркаю.

— Ну, если твоя сестра скинула Идриса с трона, я бы назвал это улучшением.

— Да, — тихо говорит она. — Он был сам не свой с тех пор, как потерял дочь. А Тео пытается всё исправить. Она всегда так делает.

— Амара добудет ответы.

— Знаю. Я просто… — она закусывает нижнюю губу. — Ненавижу это чувство, не знать, в порядке ли сестра. Прости, что бросила тебя вот так.

— Переживаешь за семью? — пожимаю плечами. — Понимаю.

Честно говоря, ее семейная дисфункция и в подметки не годится моей. Если Бас последует своей схеме последних двух Этерий, то в Вартене есть деревня, которая вот-вот узнает, что значит оказаться на пути бога, потерявшего человечность. Мой брат не трахался уже столетия. Теперь он просто убивает.

— Клинок — твой брат, верно? — спрашивает она. — Ты никогда о нем не говоришь.

Дарю натянутую улыбку.

— Не о чем говорить. Мы нечасто видимся, — больше нет. Вот уже триста лет он чужой. — У нас с тобой есть незаконченное дело, и тебе не отвертеться, приплетая Бастьена.

— Вот как? — спрашивает она, теребя сорочку.

— Не прикидывайся скромницей. Ты не сказала, что я у тебя первый.

— Это не казалось важным.

Клянусь, она — самое нарочито непонятливое создание из всех, что я встречал.

— Девалиант. Я был полубезумен от гона. Мог сделать больно.

— Прошу тебя, — она закатывает глаза. — Амара ломала мне практически каждую кость ежедневно последние пять недель. А ты никогда раньше не заботился о сопутствующем ущербе.

— Я и девственную жертву раньше никогда не трахал, — провожу рукой по лицу, раздражение нарастает. — Прости, что пробую эту новую концепцию под названием «мне не плевать».

Она издает недоверчивый смех.

— О, так теперь, когда посткоитальное сияние угасло, тебе не всё равно? Сколько раз ты был внутри меня прошлой ночью, напомни?

Не собираюсь отвечать на этот вопрос. Потерял счет. Единственная причина, по которой девушка еще способна двигаться, — продолжаю исцелять ее, чтобы снова взять.

— Если бы я призналась, это замедлило бы тебя? — настаивает она. — Изменило бы угол атаки? Или просто вдохновило найти более удобную поверхность, через которую ты смог бы меня перегнуть?

Член дергается при этом воспоминании. Приходится сжать руки в кулаки, чтобы не схватить ее. Но это игра, тщательный баланс желания, терпения и завоевания.

— Я бы трахнул тебя на любой поверхности, до которой смог бы добраться. Пол, стена, дерево — неважно, лишь бы услышать, как ты кричишь мое имя, — делаю шаг ближе, наблюдая, как расширяются ее зрачки и грудь начинает вздыматься чуть быстрее. — Но да, возможно, я бы не шлепал этот непослушный зад в первый раз. Погоня по лесу? Точно произошла бы позже.

— Мне не нужна нежность, — говорит она с испепеляющим взглядом.

— Я ее и не предлагал.

— Не хочу розовых лепестков и шелковых простыней. Я хотела…

— Быть поглощенной, знаю. А я не отказываю себе в том, чего жажду. Особенно в опасных, хаотичных вещах.

— Разумеется. Обычно ты просто грызешь их, пока те не перестанут дергаться. Должно быть, приятно, что хоть кто-то дал сдачи.

О, мне нравится, когда она дерзкая. Нравится, когда она злая. Это женщина, которая выцарапала свое имя на моей душе кровавыми ногтями. Та, что режет словами и трахается так, будто сражается.

— Осторожно, сладкая. Если продолжишь в том же заносчивом духе, мне придется отшлепать тебя снова.

Бриони тяжело сглатывает, слегка ерзая, но ничего не говорит.

— Но с этого момента, когда мы играем? Я ожидаю честности. Никаких утаек. Никакой лжи и умолчания. Ясно?

— Хочешь честности? Ладно, — она издает резкий выдох. — В Вартене ничего никогда не было моим. Мое тело, время, выбор — всё это принадлежало другим людям. Моя девственность была просто еще одним товаром для продажи. Еще одной вещью, которую они могли у меня забрать. Поэтому прошлой ночью, впервые в жизни, я выбрала. Хотела тебя и взяла. Не стану извиняться за это.

Вижу это с внезапной, разительной ясностью: девочка, сломленная ради своего мира, обреченная быть пережеванной и выплюнутой жестокой вселенной, намеренной использовать ее до конца. Принесенная в жертву на алтарь Бога и та, от которой ожидали только улыбок, пока ее лишают воли. Все те мерзкие люди, тянули к ней руки, решали судьбу и выторговывали ее по кускам.

То, что ее дядя попытался убить ее, стало лишь последним оскорблением. Настоящим насилием был каждый день, когда ей говорили, что она принадлежит всем, кроме самой себя.

Ей не следовало говорить мне это. Не следовало вкладывать отпечаток своей боли в мою ладонь и ожидать, что я не сожму кулак, пока мир не треснет. Потому что теперь всё, чего хочу, — содрать кожу с каждого наглого ублюдка, который думал надеть на нее ошейник, начиная с Алексиоса.

Бриони бросает на меня косой взгляд.

— Прекрати.

— Прекратить что?

— То, что ты делаешь со своим лицом. Хмуришься. Мужчины хмурятся только по двум причинам: либо замышляют какую-то глупость, либо мучаются из-за чувств. Так что это? Убийство или душевные терзания?

— Я строю козни, свирепая девочка. Плету интриги, строю коварные планы, и точу когти. Придумываю новые и интересные способы заставить людей страдать.

Она выгибает бровь.

— А разница?

— Хмуриться — для поэтов и влюбленных дураков. Строить козни — для чудовищ.

— Семантический спор в лучшем случае.

Медленно усмехаюсь.

— Хочешь, чтобы я бросил тела твоих врагов к твоим ногам? Сложил их черепа в памятник твоей славе?

Что? Разрушение всегда было моим языком любви, а Бриони Девалиант — темный и голодный Бог в обличье женщины. Хочу поклоняться у ее алтаря.

Нерешительная улыбка трогает ее губы.

— Это ужасающе, драматично и ненужно, но мило. От кучи трупов я, пожалуй, откажусь, — Бриони спрыгивает со стены и сокращает расстояние между нами. Свет Этерии проникает сквозь ее тонкую сорочку, очерчивая изящный изгиб бедер. — Ты говоришь прелестнейшие вещи для самца, который утверждает, что презирает меня.

— Ты заставляешь меня чувствовать много всего. В основном — смутно гомицидальное⁴⁴.

— А остальное?

Всё, что я не имею права чувствовать ни к кому. Особенно к тебе.

— Раздражение. Досаду. Временами — убийственную собственническую ярость, — говорю вместо этого. — Прямо сейчас? Такой голод, что едва могу видеть.

Тянусь к ней, проводя кончиками пальцев вверх по телу. Скользя по ребрам, под изгибом груди. Ее дыхание становится немного рваным.

— Насколько это всё из-за Этерии? — спрашивает она. — Ты был таким с Аркадией?

Вопрос звучит настороженно. В ее плечах чувствуется едва заметное напряжение, будто она готовится к удару.

Подступаю ближе, пока мы не начинаем дышать одним воздухом.

— Ревнуешь, врагиня?

— Нет.

— Лгунья, — наклоняюсь и провожу зубами по ее горлу. — Что, если я касался ее в точности так же, трахал так же, как трахал тебя? Заставлял кричать и умолять так прелестно…

Ее рука взлетает, обхватывая мое горло и впиваясь ногтями.

— М-м-м, — издаю смешок. — А вот это очень похоже на ревность.

— Когда мы вместе, ты не думаешь ни о ком другом. Понимаешь? — ее голос почти рык, пальцы сжимаются сильнее, пока она не впивается в мой пульс.

Затем рот накрывает мой — жадный и безыскусный. Тону в этом со стоном. Она тянет меня за волосы, ногти сладко жалят кожу головы, пока Бриони прижимается ближе. Ее запах заполняет голову — это пьянящее сочетание полуночных цветов и возбуждения, и я думаю: О. Вот. Вот на что, должно быть, похоже безумие. Желать женщину, которая, скорее всего, уничтожит меня, и всё равно не придавать этому значения.

Разрываю поцелуй и шепчу ей в губы:

— Ревность тебе к лицу.

— Заткнись.

— Но мне нравится эта сторона Бриони Девалиант, — целую ее снова. — Требовательная Бриони, — хватаю сорочку и стягиваю с плеча, следуя губами. — Собственница Бриони, — сдергиваю с нее одежду до конца. Свет Этерии танцует по обнаженной коже серебристо-голубыми узорами — падая на скулы, в ямку горла, на изгиб талии. — Жадная Бриони.

— Я сказала, заткнись, — она отталкивает меня. — И снимай свои проклятые штаны.

Вот так. Такая, блядь, жадная.

Ты не должен хотеть ее.

Но я хочу. У меня было больше любовников, чем могу сосчитать, веками трахался с мужчинами и женщинами, людьми и богами. Видел Бриони обнаженной, распластанной подо мной, составил карту ее тела, брал снова и снова.

И она всё равно лишает меня дыхания.

Снимаю брюки. Сила пульсирует под кожей — Этерия делает всё острее, интенсивнее, ярче. Лихорадка, которую излечивает только эта девушка.

Бриони оглядывает мое обнаженное тело снизу вверх, медленно и голодно, затем проводит ладонью по лицу.

— Вообще-то оскорбительно, насколько ты красив.

— В этом и трюк, — опускаюсь на колени в траву. Поймав ее за бедра, притягиваю ее вниз, пока мы не оказываемся кожа к коже, сердцебиение к сердцебиению. — Чудовища всегда красивы. Чем красивее, тем легче обмануть умную девушку и заставить ее позволить поглотить себя, — провожу носом по ее челюсти, легонько кусая мочку уха. — Ты бы хотела меня хотя бы наполовину так же сильно, будь я хорошим?

— Нет, — вздыхает она, тая в моих руках. — Совсем нет.

Моя кровь поет от этого признания — победа и удовлетворение. Потому что это грубое, грязное желание? Знание, что ей это тоже нравится? Так намного лучше.

Потому что я — именно то, что ей нужно. То, чего она жаждет в темноте.

— Вот именно, — провожу пальцами вверх по позвоночнику, смакуя легкую дрожь. — Тебе не нужна нежность. Тебе нужен любовник с зубами.

Бриони подается вперед и кусает меня за подбородок.

— Прижмись ртом к моим бедрам.

Наклоняюсь и кусаю внутреннюю сторону ее бедра, успокаивая укус языком. Затем развожу ноги шире. Смотрю вволю, любуясь зрелищем.

— Такая идеальная киска, — говорю я. — Скажи, что я первый поклоняюсь тебе здесь.

По ее телу пробегает дрожь. Она кивает. Почти застенчиво.

Блядь, да.

Медленно усмехаюсь.

— Позволь показать, как Бог возносит молитвы.

Начинаю неспеша, пробую и дразню едва уловимыми поцелуями. Поглаживая, исследуя, давая привыкнуть. Узнавая ее вкус. Она издает эти прелестные тихие звуки, пальцы скручиваются в моих волосах.

— Еще, — стонет она.

— Терпение, — говорю, легонько кусая ее бедро.

Погружаю в нее пальцы. Она с резким вскриком выгибается, отрывая. бедра от земли. Усмехаюсь, проводя языком по ней долгим, медленным движением. Затем прижимаюсь ртом к ее клитору и посасываю — сначала легко. Из нее вырывается дрожащий стон. Делаю это снова, на этот раз жестче.

— О, блядь, — выдыхает она.

Вот оно.

Руки Бриони хватают меня за волосы, пока вылизываю ее. Крепко держу ее за бедра, удерживая неподвижно для каждого взмаха языка и каждого погружения пальцев. Я мог бы пировать этой киской днями.

Вытягивать из нее удовольствие — сладчайшая пытка. Правильно сгибаю пальцы и чувствую, как напряжение поет в ней, моля о разрядке. Но я терпелив. Не тороплюсь, запоминая, от каких движений языка она стонет. Какой темп заставляет ее дрожать. То, как проскальзываю языком внутрь киски, и рука сжимает мои волосы достаточно сильно, чтобы жгло. Провожу ее через это, позволяя смаковать образ меня на коленях перед ней. Поклоняясь так, как и обещал.

— Вот так, — бормочу я. — Лови этот кайф для меня.

Ее дыхание дрожит. Она приподнимает бедра, преследуя мой рот, трахая себя о язык. Крепко сжимаю ее бедра и развожу их еще шире, жадный до ее удовольствия.

Она достигает разрядки с моим именем на губах. Ногти впиваются в затылок, пока я дарю ей еще несколько легких движений языком, заканчивая последним нежным поцелуем на внутренней стороне бедра.

— Я люблю звуки, которые ты издаешь, когда кончаешь, — шепчу, прокладывая путь укусами вверх по телу.

Останавливаюсь, сжимая в ладонях ее грудь, и провожу языком по соску. Нежный укус, прежде чем проложить дорожку языком к другому. Она стонет, пальцы скребут по моим плечам.

— Достань кинжал из моих брюк, — подаюсь бедрами вперед, позволяя головке члена проскользнуть по телу. — Боковой карман. Осторожно с выкидной рукоятью.

Она шарит в моей сброшенной одежде и вытаскивает оружие. Не успеваю моргнуть, как она приставляет острие под мою челюсть. Приходится подавить стон. Она так чертовски красива.

— Не убирай его, пока не скажу иначе, — говорю я.

Бриони приподнимает бровь, наклоняя голову.

— Нож у горла заводит тебя, Волк?

— Ты с ножом у моего горла заводишь меня. И это напоминание о том, кто мы друг для друга. Мы всегда будем существовать по разные стороны лезвия. Никаких чувств, даже когда я внутри тебя.

Подаюсь вперед грубым толчком, от которого ее голова запрокидывается в траву. Лезвие кинжала целует мою шею, пока задаю безжалостный ритм. Она не давит достаточно сильно, чтобы порезать меня, но достаточно, чтобы напомнить о цене. О том, чего мне стоит обладать ею.

— Давай же, — говорит она между задыхающимися вздохами. — Я знаю, ты можешь трахать меня лучше.

Руки сжимаются на ее бедрах.

— Хочешь жестче?

— Так жестко, как только можешь. Сделай так, чтобы я чувствовала это днями.

Где-то в глубине души знаю, что должен остановиться, пока не перешел все границы спасения. Я мог бы полюбить ее. Мог бы позволить ей вскрыть мою грудную клетку и сомкнуть пальцы на том бесформенном комке, что зову сердцем, и держать его нежно. Перебирать шрамы, пока не нащупает то, что стоит спасти.

Но она не найдет там ничего. Потому что всё, за что стоило бы держаться, выжгли из меня давным-давно. Поэтому вместо этого дам ей всё остальное.

Трахаю ее жестче. Злее. Хочу, чтобы ей было больно ради меня. Зубы находят грудь, ребра, живот. Помечая, клеймя формой моей нужды. Преследую наше взаимное разрушение, пока всё не сужается до экстаза и боли.

— Эвандер, — выдыхает она.

— Скажи это снова, — вбиваю каждое слово грязным толчком. Закидываю ее ноги выше на талию, попадая в то место, что заставляет ее дрожать. — Я хочу это слышать.

— Эвандер.

— Громче. Кричи для меня.

— Эвандер! — ее ногти пускают кровь на моей коже. — Блядь, вот так, не останавливайся!

— Что бы подумали жители Лусени, — хриплю ей в ухо, не сбавляя темпа, — если бы увидели, как их принцесса умоляет Бога хорошенько трахнуть ее?

Она всхлипывает, когда проскальзываю рукой между нами. Обводя клитор, толкая ее выше.

— Думаешь, они бы всё еще кланялись, если бы знали? — задыхаюсь я. — Если бы увидели отметины на твоих бедрах? То, как ты разлетелась на куски для меня? Что их совершенная, чистая Принцесса Крови хотела этого так сильно, что позволила перегнуть ее, уложить, искусать, поставить синяки. Позволила осквернить каждый, блядь, дюйм ее тела. Что ее киска становится мокрой для меня еще до того, как я ее касаюсь. Давай, скажи мне. Что бы они подумали?

Ее ногти впиваются в мои плечи. Она не отвечает.

— Тебе вообще не всё равно? — давлю я.

— Нет, — она смыкает лодыжки вокруг меня, чтобы втянуть глубже. — Они не обращались со мной так, будто я настоящая.

Она права. Потому что женщина, извивающаяся подо мной, — не та, что стояла перед своими подданными с этой пустой улыбкой. Эта Бриони — дикая и требовательная — та, что берет то, что хочет.

Она — свирепое создание, требующее больше, жестче, прямо сейчас.

— Знаешь, что я думаю? — нахожу безжалостный ритм, от которого она задыхается с каждым толчком. — Думаю, они во всем ошибались. Тебе никогда не нужна была защита. Тебе нужно это. Быть испачканной. Оттраханной до беспамятства. Тебе нужно выкрикивать мое имя.

Она прикусывает губу. Бриони близко. Чувствую это по тому, как она сжимается вокруг меня.

— Ты не принадлежишь пьедесталу, — выдавливаю между вздохами. — Принадлежишь этому месту, здесь и сейчас. Выебанная под звездами. В дикости. В темноте. Со мной.

Хватаю ее бедро и закидываю выше, наблюдая, как рот приоткрывается, когда я попадаю в то идеальное место внутри. Нож врезается чуть глубже. Разрядка витает уже совсем рядом, вены нагреваются. Искры потрескивают на коже. Мои крылья загораются, пламя лижет перья.

Бриони сильнее сжимает мое плечо.

— Эвандер!

Она кончает со сдавленным криком, тело выгибается и отрывается от земли. Клинок соскальзывает, прорезая жгучие линии на горле, — боль делает всё острее. Ярче. Кровь стекает по груди, разбрызгиваясь на ее бледную кожу.

Я никогда не видел полотна прекраснее.

Следую за ней через край. Руки сжимают Бриони крепко, пока изливаюсь в нее, толкаясь неглубоко. Магия вырывается наружу и врезается в землю вокруг нас. Взрывная волна пламени сжигает траву под нами.

Затем наступает полная тишина. Только наше дыхание, стон ветвей вокруг и треск огня.

Осторожно вынимаю клинок из ослабевших пальцев Бриони и отбрасываю его в сторону, чтобы поднять ее на руки. Она издает тихий, довольный звук. И только потом замечает, что случилось вокруг.

— Ты подпалил свой сад, — говорит она со смехом.

Усмехаюсь, осматривая ущерб.

— Розы пощадил.

Ее губы скользят по моей шее, прямо по тонким линиям, где она пометила меня. Наше дыхание тяжелое, пока несу ее внутрь.

— Никак не решу, — наконец произносит она, — поцелую тебя или убью, когда всё это кончится.

— Пока ты последнее, что я вижу в этом ебнутом вечном существовании, мне, в общем-то, плевать, что ты выберешь.

Проходя мимо двери с обсидиановой печатью, протягиваю руку и касаюсь пальцами резьбы в привычном ритуале — действии, столь же въевшемся под кожу, как инстинкт схватиться за оружие при угрозе.

— Ты когда-нибудь расскажешь мне, что за этой дверью? — спрашивает она.

Моя челюсть сжимается.

— Нет.

— Кровавые трофеи? Банки с потрохами? — она прощупывает, ищет слабые места. Прорехи в доспехах, в которые можно запустить пальцы и раздвинуть.

Я не улыбаюсь, даже чтобы поддержать хрупкую иллюзию нежности. Это место для меня так же священно, как и сам этот мир.

— Эта комната не обсуждается.

Готовлюсь к тому, что она начнет спорить. Выпытывать, копать и вынюхивать, как всегда делает.

Но Бриони просто… успокаивается. Она кладет щеку мне на плечо и небрежно обвивает руками шею — жест такой простой и милый, что моя грудь раскалывается и распахивается настежь.

Я убивал армии, не моргнув глазом. Пытал врагов, заканчивал кровные линии и сравнивал королевства с землей и пеплом. Но это? Вот что уничтожает. Этот жест доверия. Мягкости.

Две вещи, которых я, черт возьми, точно не заслуживаю.

И именно поэтому она никогда не должна узнать, что в той комнате, думаю я, проталкиваясь плечом в спальню. Все мертвые вещи там — только для меня, — они и есть настоящий кинжал между нами.

Она больше никогда не посмотрит на нас по-прежнему.

Нежно укладываю Бриони на простыни. Синяки покрывают ее кожу, яркие пятна распускаются на груди, животе, ногах. Мои отметины.

Моя.

Провожу костяшками по следу укуса на внутренней стороне бедра.

— Могу исцелить их, если хочешь.

Но лучше бы вылизал их, — не говорю я.

— Поношу их еще немного, — решает Бриони с тайной улыбкой, томно потягиваясь. — Я их заслужила.

На мгновение представляю, как удерживаю ее вот так — раскинувшейся в моей постели. Хорошо оттраханной и удовлетворенной, — моя собственность неоспорима.

— Осторожно, — бормочет она, устремив глаза на мое лицо. — Ты снова это делаешь.

— Что делаю?

— Строишь козни.

Устраиваюсь в постели рядом с ней и затаскиваю на себя, постанывая, когда она опускается прямо на мой член. Туда, где ей и место. Гоновая лихорадка снова пробуждается, требуя большего.

— Просто наслаждаюсь тобой, пока могу, — беру Бриони за бедра и направляю вниз, содрогаясь, когда проскальзываю в нее. — И этой киской тоже.

— Полагаю, тебе лучше извлечь из этого максимум, — говорит она, медленно двигаясь на мне, растягивая удовольствие. — Это временно.

— Да, у демисов есть такая поговорка о смертных девушках.

— Какая поговорка?

Впиваюсь пальцами в ее кожу, задавая темп, поднимая и опуская ее на своем члене.

— «Не навсегда, а лишь для веселья».

Рама кровати скрипит, когда она скачет на мне быстрее.

— Знаешь, что люди говорят о богах? — она кусает мочку моего уха, и я едва не кончаю прямо в этот момент. — Что они трахнут тебя, а потом забудут. Но я не позволю тебе забыть.

— О, правда?

— Именно. Когда ты приведешь кого-то другого в свою постель через пятьдесят, или сто, или тысячу лет, всё, что ты увидишь, — это я. Мое лицо, когда закроешь глаза. Мой вкус, когда будешь целовать ее. Мой голос, когда будешь внутри нее. Я разрушу тебя для всех остальных, — она покачивает бедрами в медленном трении, от которого искры летят из глаз. — Стану твоим любимым воспоминанием.

Что-то в моей груди сжимается. Не могу отвести взгляд от этой хрупкой смертной женщины, которая внедрилась мне под кожу. Потому что она права — мне придется принять мир, в котором Бриони Девалиант больше не существует.

И я стану тем, кто будет держать клинок, который покончит с ней. Я должен быть им. Потому что всё иное стало бы предательством.

Тяжело сглатываю.

— Ты так думаешь?

— Да, — она целует меня, мягко и пытливо. — Стану самым веселым, что у тебя когда-либо было.

Может, она — мое наказание. Моя гамартия⁴⁵, как сказали бы вартенцы, — фатальный изъян, который станет моей погибелью. Цена, которую плачу за все свои грехи.

— Ты спрашивала меня, было ли это лишь Этерией, — говорю, перекатывая нас так, что оказываюсь сверху. Заключая ее в клетку под собой, крылья распахнуты. — Результатом небесного вмешательства и биологического императива.

— И? — ее пальцы выводят узоры на моей груди, прямо над громыхающим сердцем.

— Я бы жаждал тебя в любой из жизней. Через каждую вечность. Любая версия меня хотела бы любую версию тебя, живи хоть один день, хоть десять тысяч лет, — шепчу в ее губы. — И будь проклят, с тобой так хорошо.

Мне интересно, будет ли она чувствовать мои прикосновения днями. Будет ли ныть ее тело от воспоминания о нас. Останутся ли синяки, что я поставил на ее теле, — напоминание о том, кто мы есть. Обо всех тех святотатственных, жестоких вещах, что мы делали.

Я буду твоим любимым воспоминанием.

Нет, думаю я, целуя ее. Ты будешь самым жестоким.