Врываюсь в сад, легкие горят огнем.

Этерия раскрашивает небо лентами цвета индиго, изумруда и темного пурпура. Меж мерцающих оттенков дождем падают звезды, сверкающими полосами освещая землю, пока я несусь среди роз.

В темноте хрустит ветка.

Черт.

Бросаюсь к деревьям, окружающим башню Волка, босые ступни находят все острые, проклятые штуки на лесной подстилке, но я не замедляюсь и не спотыкаюсь. Научилась заталкивать боль глубоко-глубоко.

Держись низко, — гремит в голове голос Амары. — Смотри под ноги.

Другой голос, более темный, голодный: Беги быстрее. Заставь его потрудиться.

Свет Этерии раскрашивает лес оттенками синевы и зелени, достаточно ярко, чтобы освещать путь. Ничего не существует, кроме этого — моего колотящегося сердца, погони, и осознания, что Волк где-то там охотится на меня. Ветер шевелит ветви над головой. Затем…

Треск.

Звук доносится слева. Ближе, чем раньше. Он играет со мной? Уже догнал?

Я бегу быстрее. Хочу, чтобы он изголодался, когда найдет меня, обезумел от желания. Мы играли в эту игру неделями. Толкали, тянули, дразнили, подначивали. Все те прикосновения, когда он исцелял меня, наши поцелуи, его пальцы внутри меня — каждый день вел нас к этому, как растопка, ожидающая нужной искры. Моя цель — сломать его выдержку его и позволить голоду взять свое.

Хочу ощутить на его губах вкус насилия, когда Волк поцелует меня.

Как долго я уже бегу? Минуты? Часы? Теряю счет тому, сколько раз проскальзываю в тени при шелесте крыльев. Ускользая от него, отказывая, искушая.

Чем дольше мне придется тебя искать, тем жестче буду трахать, когда найду.

Так что я заставляю его потрудиться.

Каждая минута, что проходит, разжигает жар внутри. Первобытный. Животный. Я хочу быть завоеванной. Наконец заполучить Волка так, как воображала в полуночные часы с рукой меж бедер.

Сквозь голые ветви виднеется скальный выступ, обещающий укрытие. Карабкаюсь по валунам, рыхлая осыпь впивается в сбитые ступни, пока переваливаюсь через край…

И замираю.

Потому что он здесь.

Волк припадает к земле. Его глаза почти черные, лишь тонкое кольцо золота вокруг расширенных зрачков. Крылья выгибаются позади, мерцая в свете Этерии.

— Нашел, — рычит он. Волк бросается на меня, пальцы обхватывают горло. — Тебе понравилось заставлять меня гоняться за тобой? Доводить до белого каления?

Оскаливаю зубы.

— Ты всё еще не заслужил меня.

— Свирепая девочка, — его хватка крепнет на долю секунды. — Я, блядь, уничтожу тебя.

Вырываюсь из хватки и бросаюсь вперед. Ни мыслей, ни колебаний, только мое тело, сталкивающееся с его, исступленно стремящееся пометить так же, как он пометил меня. Кусать и царапать. Но прежде чем успеваю насладиться победой, его рот обрушивается на мой.

Это уничтожение в форме поцелуя. Волк встречает мою жестокость своей собственной, лишая дыхания и рассудка, пока не тону в его вкусе. Не существует ничего, кроме губ и болезненного давления его хватки.

— Сдавайся, — говорит он.

Нет. Если Волк хочет завоевать меня этой ночью, заставлю его истекать кровью за эту привилегию.

Целую достаточно грубо, чтобы остались синяки, — чтобы было больно. Зубы впиваются в нижнюю губу, пока она не начинает кровоточить. Стон рокочет в груди, но Волк не останавливается. Он просто продолжает целовать меня, продолжает брать, требуя подчинения.

Но это не то, чего я хочу. Хочу быть голодной этой ночью. Животным. Дикой. Хочу, блядь, обладать им.

Хватаю его за волосы и рывком задираю голову, вонзая зубы в место соединения шеи и плеча. Достаточно сильно, чтобы порвать кожу. Достаточно сильно, чтобы он почувствовал это, чтобы напомнить — может, он и поймал меня, но я не добыча.

— Блядь, — выдыхает он с благоговением. — Сделай так снова.

И я делаю. Кусаю сильнее на этот раз, смакуя медно-соленый вкус крови. То, как его тело напрягается напротив моего.

Но триумф длится недолго. Он обхватывает рукой талию и разворачивает нас, толкая меня к каменной стене. Ладони впечатываются в камень. Его рука ложится между моих лопаток, пригвождая, без слов говоря, что пришло время уступить, сдаться. И я в ловушке. Уязвима. Каждая часть меня прижата к нему.

— Раздвинь ноги.

Часть меня всё еще хочет бороться с ним. Не двигаюсь.

Его пальцы погружаются в мои волосы, резко дергая.

— Я сказал, раздвинь.

На этот раз повинуюсь. Холодный воздух целует внутреннюю сторону бедра, пока расставляю ноги шире.

Рука Волка скользит вниз, и он издает тихий стон, когда проталкивает пальцы внутрь.

— Это от бега? Или твоя киска всегда такая мокрая для меня?

Поворачиваю голову и кусаю его за челюсть, достаточно сильно, чтобы обожгло.

— Просто заткнись и трахни меня.

— Вот это моя девочка, — говорит он с тихим смехом, выскальзывая пальцами.

А затем приставляет свой член и толкается в меня, выбивая дыхание из легких. Это больно — слишком сильно, слишком быстро. Но я хотела этого.

Волк замирает, каждая мышцав его теле каменеет.

— Девалиант… — его голос меняется, смягчается. — Ты…

— Стоп.

Мне не нужна его жалость. Не хочу, чтобы его заботило, что я никогда не делала этого прежде. Хочу дикого бога прямо сейчас. Так что толкаюсь назад, насаживаясь на него глубже, заставляя двигаться. Ногти скребут по камню, пока ищу опору.

— Ты сказал, что уничтожишь меня, помнишь? — смотрю через плечо, ловя его взгляд. — Так уничтожь.

Его глаза темнеют. Затем ладони сжимаются на бедрах достаточно сильно, чтобы остались синяки, и он отстраняется, оставляя лишь головку члена, продолжая растягивать меня.

— Ладони плашмя на камень, — приказывает он.

Я повинуюсь, упираясь.

Волк жестко вбивается, сила движения поднимает меня на носки. В том, как он берет меня, нет ничего нежного. Ничего осторожного. Только ноющее растяжение от члена, сладко-острая грань, — слишком-много-но-недостаточно. Только рычащая потребность и исступленное соитие двух существ, узнаю́щих зубы друг друга. Я больше не принадлежу себе — только ему. Что-то темное и голодное теперь живет под кожей.

Его руки хватают меня, рывками подавая назад навстречу каждому безжалостному толчку бедер. Будто он использует меня, вылепливая в то, что ему нужно, беря, что хочет, не спрашивая. Но разве я не велела ему? Разве это не делает нас равными? Ведь я тоже использую его.

Кажется, могу умереть, если он остановится.

Это осквернение. Надругательство. Наслаждение такое острое, что не могу дышать, не могу думать, не могу сосредоточиться ни на чем, кроме удовольствия, разливающегося по венам. Разрядка витает где-то близко, оставаясь за пределами досягаемости. Эта спираль жара, то, за чем я гонялась одна в постели по ночам, воображая его руки вместо моих. Почти, почти, почти…

— Сильнее, — говорю я.

Голос даже не звучит как мой, но это неважно. Потому что хочу почувствовать это завтра. Нужно напоминание, что хоть раз я не была осторожной. Не была умной. Просто взяла то, что хотела.

Его зубы находят мое плечо — без нежности, без разрешения. Толчки становятся резче, он трахает меня глубже, быстрее, не заботясь, больно ли. У меня будут синяки завтра там, где его пальцы впиваются в меня, но я хочу их. Нуждаюсь. Заслужила каждый из них.

Он вбивается жестче, темп карающий. Растягивая меня, наполняя. Проникая так глубоко.

— Ты не представляешь, — задыхается он, дыхание рваное, — сколько раз я думал об этом. О том, чтобы испортить всю эту красоту. Увидеть, как ты выглядишь, когда я тебя трахаю.

— И как я выгляжу?

Он тихо выдыхает мне в ухо:

— Ты выглядишь как кто-то, кого я бы оставил себе, будь ты кем-то другим.

Я чувствую всё. Жар его тела, прижатого к моему, пряный запах, жесткие шлепки бедер. Звезды прочерчивают небо, и их свет ложится на его кожу, на мою, на те места, где мы соединены. Он сжимает меня так крепко, что становится больно. Будто если ослабит хватку хоть немного, исчезну.

И я даю ему то, что он хочет.

Я отпускаю себя.

Удовольствие разрывает, яростное и внезапное. Запрокидываю голову к звездам и кричу, отдаваясь наслаждению. Не могу дышать, не могу думать. Только плотный жар тела Волка не дает мне утонуть, не дает упасть. Ногти скребут по камню, ломаясь, кровоточа. Но мне всё равно.

— Эвандер.

Его пальцы впиваются в мои бедра, пока он вбивается в меня в последний раз, ритм сбивается. С проклятием он бьет рукой по скале рядом с моей головой, разбивая глыбу под кулаком. Жар его разрядки жжет меж бедер. После нескольких неглубоких толчков он замирает, накрывая мое тело своим.

С минуту нет ничего, кроме нашего дыхания — мое рваное, его глубокое. Будто мы оба тонули.

Лоб Волка покоится между моих лопаток, ладони нежно оглаживают бока. Я позволяю себе смаковать эту неподвижность, со сладкой болью, распускающейся в местах, которые, и не знала, что могут чувствовать себя так хорошо.

— Бриони, — шепчет он.

Мое имя не должно звучать как молитва. Как обет. Но это так, и это выбивает что-то внутри — эмоцию, слишком огромную, чтобы сдержать, давящую на легкие. Это чувствуется как уязвимость. Как ужас. Как что-то яркое, хрупкое, изголодавшееся по всей его мягкости. Внезапно мне больно дышать, свет расширяется и расширяется, пока не начинает казаться, будто проглотила звезду — слишком много, слишком подавляюще, сжигает изнутри.

Я хочу вырезать это.

Но вот в чем штука с падением — ты никогда не думаешь об ущербе, пока не оказываешься на полпути к земле.

— Эй, — Волк разворачивает меня, эти глаза с золотым ободком изучают мое лицо. — Ты в порядке?

Каждое прикосновение его пальцев — признание, заявление права. Как будто он еще не владеет каждым дюймом меня. Как будто это чувство не горит в моей груди.

Киваю, заставляя выражение лица оставаться ровным, нейтральным. Если заговорю, думаю, скажу что-то, что не смогу забрать обратно. Что-то вроде: оставь меня себе.

— Холодно? — спрашивает он, растирая мои руки.

Я снова киваю.

Он двигает челюстью, будто что-то обдумывая.

— Давай отнесем тебя обратно, — бормочет он, подхватывая меня на руки и распахивая крылья.

Когда мы приземляемся во дворе, ожидаю, что он опустит меня. Волк этого не делает.

— Сначала ванна, — говорит он. — Потом моя постель.

Почти спорю. Почти напоминаю в безжалостных выражениях, что то, что мы только что разделили, ничего не изменило, — что он имеет на меня не больше прав сейчас, чем вчера. Быть трахнутой до беспамятства диким богом? Отличное решение. По доброй воле провести ночь голой в постели моего будущего палача ради выхода на бис? Уровень безумия, который я не готова признать.

И всё же я грязная, саднящая и вымотанная. Нужно отмыться.

Закрываю глаза и позволяю ему нести меня по коридорам в его покои. Его спальня — в точности такая, как воображала, и в то же время совсем иная. Высокие окна впускают поток света Этерии, освещающий огромную кровать с четырьмя столбиками и черными простынями. Дальше — уютное на вид темное кожаное кресло, заваленное стопками книг. Красные розы взобрались почти на каждый дюйм стен и потолка, всё еще раскрытые и в цвету даже в темноте.

Волк не дает мне времени осознать окружающее. Просто несет в смежную купальню и ставит на ноги рядом с заглубленной ванной, достаточно большой для его крыльев.

Пар вьется над водой, пока он наполняет ванну и собирает какие-то флаконы. Тепло лижет кожу, охлажденную после всего того времени, проведенного обнаженной в стихии.

Он осторожно погружает нас обоих, устраивая меня меж своих бедер. Запрокидываю голову со вздохом, пока цветочный пар обвивает тело. Дрожь прокатывается по мне, когда его пальцы проходятся сквозь волосы, распутывая спутанный беспорядок с удивительной заботой.

— Слишком? — спрашивает он.

— Нет, — ерзаю, пытаясь подавить эмоции, колотящие в грудной клетке. — Просто ново.

— Откинься назад. Позволь позаботиться о тебе.

Так я и делаю. Он взбивает мыло в пену и скользит ладонями по позвоночнику. Волк дотошен в своем внимании, будто пытается запомнить меня в этот редкий, мягкий момент. Каталогизируя все мои ранения. Его сила тянется ко мне, скользя по коже и исцеляя синяки от его ладоней, места, где ветки исполосовали мою кожу во время бега, порезы на ладонях, мои израненные ступни. Утешающе. Успокаивающе.

Он тянется к моим бедрам, и я напрягаюсь. Готовая укрепить трещины, пробитые нежными руками.

— Тихо. Просто… — он выдыхает, и это звучит странно неуверенно. — Я не собираюсь снова тебя заводить. Просто очищаю и убеждаюсь, что ты в порядке.

Задержав дыхание, позволяю ногам разойтись.

Волк скользит ладонью по внутренней стороне бедра, и я закусываю стон, пока он нежно проводит пальцами по киске, магия успокаивает болезненность, прежде чем он отступает. Ладони оглаживают кругами кожу. Так осторожен, почти благоговеен, пока омывает мою грудь и живот. Нет требования в движении его пальцев, нет соблазнения. Нет намерения за пределами акта заботы.

Это невыносимо. Нежности нет места между нами. Я должна отстраниться, укрепить броню вокруг сердца. Однако, когда наклоняю голову, чтобы изучить его лицо, слова увядают. Наши взгляды встречаются и держат друг друга. Подушечка большого пальца находит мою нижнюю губу и тянет, пока рот не открывается на вздохе. Что-то сложное искажает его черты.

— Ты слишком тихая, — говорит он. Волк кажется почти неуверенным. — Я сделал тебе больно?

— Не больше, чем сама хотела.

Глаза Волка изучают мое лицо.

— Тогда что происходит в этой голове? Пытаешься убедить себя, что это была ужасная идея? Что тебе следовало сказать «ишках» до того, как я взял тебя у той скалы?

— Просто думала, что для такого опасного существа слишком хорошо умеешь быть мягким.

— Только для тебя, — он убирает влажные волосы с моего лба и берет в ладонь мою щеку. — Временное помешательство, вызванное гоновой лихорадкой.

— И всё?

— А чем еще это может быть?

У меня нет ответа. Такого, который готова дать.

Его рот находит мой, поцелуй — неторопливое скольжение губ и языка. Чувственный и опьяняющий. Не похоже на то, как он завладел мной раньше, — со всем тем насилием и отчаянием.

Когда Волк наконец отрывается от меня, от ощущений кружится голова. Пьяна от его вкуса.

— Когда ты такой, — шепчу, — приходится напоминать себе.

— Напоминать что?

— Что ты очень опасен для смертных женщин с хрупкими человеческими сердцами.

— Тогда хорошо, что эта смертная женщина слишком умна, чтобы зациклиться на чувствах, — его голова наклоняется, губы вылепливают слова у моего виска. — Перестань так много думать, Девалиант. Это неудобно.

— Это… — пытаюсь подобрать правильные слова. — Эта нежность. Просто часть биологического процесса? Успокаивать партнера после того, как сломал его?

— Гоновая лихорадка приходит волнами. Я использую время между ними, чтобы дать необходимую заботу человеку, который, как только что узнал, был девственницей и не сказал мне.

Издаю неопределенный звук, но не даю настоящего ответа.

Он не настаивает, просто продолжает свое благоговейное исследование моего тела. Скользит пальцами по ребрам — вверх и вниз, — поглаживая, пока не начинаю дремать.

С поцелуем в висок он тянется и берет маленькую стеклянную бутылочку из кучи других на краю ванны.

— Выпей всё это, — говорит он, вкладывая мне в руку.

Открываю и нюхаю. Запах как у лекарства, но не резкий.

— Что это?

— Богам и людям редко удается иметь детей, но мы биологически совместимы. Это предотвращает беременность.

О. Выпиваю всю бутылочку и отставляю в сторону.

— Спасибо.

Волк возвращается к поглаживанию моих волос, убирая их с лица.

— Ты будешь моей на остаток Этерии? Можешь сказать «нет».

Я была готова восстановить границы, возвести стены и вернуться в свою комнату. Но то, как он касается меня — говорит со мной, — так осторожно, что не готова отпустить это. Когда в последний раз кто-то заботился обо мне вот так? Позволял быть дикой?

— Да, — кладу свою ладонь поверх его. — Я снова нужна тебе?

Чувствую его улыбку на своем затылке. Дыхание учащается от возбуждения.

— Через несколько минут. И снова после этого. Пока ни один из нас не сможет двигаться.

Когда Волк решает, что я достаточно чиста, он вытирает меня и устраивает в своей постели. Матрас прогибается, когда он проскальзывает рядом.

Этот мужчина чувствуется как безопасность, как убежище. И я слишком измотана и оглушена сексом, чтобы задаваться вопросом о сложном клубке чувств, которые мне не следовало бы испытывать к Богу, который собирается меня убить.

Так что, когда он перекатывает меня под себя, раздвигая бедра коленом, я позволяю ему.

Он не торопится, вытягивая из меня каждый вздох и стон, оставляя засосы на коже, пока трахает — хорошо, глубоко и медленно, — будто на этот раз смакует. Теряюсь в туманном удовольствии. В грязных словах, что он выдыхает в мою кожу, в сладкой боли, нарастающей меж бедер.

Он составляет карту моих реакций — каждой заминки дыхания, беспомощного прогиба позвоночника. И когда выжимает из меня каждую каплю экстаза, затаскивает к себе на колени и начинает всё сначала. Это чересчур. И одновременно недостаточно.

Когда Волк наконец укладывает меня сверху на себя, выжатый и удовлетворенный, он говорит:

— На время Этерии я Эвандер.

— Только на Этерию?

Он долго молчит, сердце стучит под моим ухом.

— Только на Этерию, — говорит он, очень тихо.

Всего на несколько дней. Попытка притвориться, что то, что происходит между нами — что-то простое. Где я не Девалиант, а он не мой палач.

Ты выглядишь как кто-то, кого я бы оставил себе, будь ты кем-то другим.

— Тогда я Бриони, — шепчу в ответ.

Он закрывает глаза и притягивает меня ближе.

— Спокойной ночи, Бриони.