Черт, как же я люблю закаты.

Есть что-то свирепое в этом последнем всполохе цвета, разливающемся по горизонту, — в том, как золото сгорает в кронах деревьев, прежде чем тьма поглощает всё. Ночь всегда побеждает, в конце концов. Ежедневная казнь, устраиваемая самой природой.

Глубоко вдыхаю, наполняя легкие ароматом зелени, соли и предвестием надвигающейся бури. Внизу волны Рионского моря разбиваются о скалы. Деревушка Кекса раскинулась вдоль побережья: ее причудливые домики и извилистые мощеные улочки пусты и хранят покой. Голубые и розовые цветы льются из оконных ящиков. Ветер с хлопком подхватывает ткань на бельевых веревках, протянутых между домами. Чайки кружат надо мной, прорезая воздух своими криками.

Милое местечко. Жаль, что придется разнести его на куски.

Волк.

Голос Алексиоса хлещет сквозь сознание, нетерпеливый.

Кончай валять дурака и заканчивай работу.

Крылья подрагивают от раздражения.

Сперва наслажусь видом. Впитаю атмосферу.

Я хочу, чтобы деревня была уничтожена к восходу луны.

Голос Алексиоса гремит в голове, его недовольство болезненным разрядом бьет по нервам.

Ментальная связь разрывается со злобным выкрутом, оставляя во рту привкус меди. Язык ощупывает рассеченную плоть щеки. Алексиос всегда был драматичным ублюдком, любившим приправлять приказы беспричинной жестокостью. Три сотни лет этого дерьма, а он всё еще считает боль эффективным мотиватором.

Снова обвожу взглядом Кексу. Весь этот шарм — а завтра всё это будет стерто с карты из-за вековечной человеческой слабости: гордыни. В данном случае — в массовом масштабе. Вся эта деревня решила забросить местный храм и перестать платить подношения. Они устроили голосование, наглые скоты.

В этом беда удаленных общин. Они почти никогда не видят богов, если и видят вообще. Мы для них что-то вроде сказки на ночь, мифа, чтобы пугать детей, заставляя капнуть кровью в сборные желоба. Старейшины, заставшие войну, разорвавшую Вартену, давно ушли, а их потомки размякли. Обленились. Они никогда не видели кровопролития, кроме ритуального укола пальца раз в две недели, и начинают думать: «А ради чего всё это?» Потому что Мир существует с того самого дня, как их вытолкнули из утробы, и никто не осознает, что цена за него была уплачена кровью. Их предков, моей матери, моего брата, моей.

Как и чересчур многие вартенцы, они забыли, каково это — глядеть смерти в лицо.

Когда на их запястьях появились метки клятвопреступников, до толстых черепов наконец дошло, что они не укрылись от внимания Алексиоса. Никто не сможет. Некоторые пытались бежать, но я выследил их несколько дней назад. Почти милосердие, что я здесь — пожать остальное. Страх — своего рода маленькая смерть.

Перья шелестят надо мной, Амара падает с неба, взмахнув угольно-черными крыльями. Закат просвечивает сквозь ее волосы, окрашивая светло-лиловые пряди полосами алого.

— Чего тебе на этот раз? — спрашивает она, голос резок от раздражения. — Я, кажется, просила не беспокоить меня, если только миры не рушатся.

Не смотрю на нее.

— Однако ты здесь. Вечно появляешься. Скучала? В этом дело?

Она фыркает.

— Высокомерие выглядит на тебе еще менее привлекательным, чем кровавые пятна и могильная грязь. Не понимаю, как ты сам себя выносишь.

Смех разгорается в груди вопреки всему.

— Даже злодеи устают от собственных отражений, — сухо говорю я. — Буду краток, пока к нам не присоединился Алексиос. Не хотелось бы, чтобы он застукал тебя. Дело в девчонке.

Амара сплетает пальцы, в ее глазах вспыхивает интерес.

— Она сопротивлялась, когда ты убивал ее, или просто лежала, как послушная маленькая жертва? Мне ждать благодарности за то, что принесла тебе Девалиант на убой после трех столетий запрета на убийство?

— Девалиант останется в башне.

Ее рот приоткрывается.

— Что? Надолго?

Пожимаю плечами.

— На обозримое будущее.

— На обозри… — Амара таращится на меня так, будто пытается определить точный момент, когда я лишился рассудка. Затем хватает меня за грудки. — Я не для того, — шипит она, — чуть не попалась, таща полумертвую задницу принцессы через Покров, чтобы ты приютил ее, как бродячую кошку, и сделал своей личной грелкой для члена.

Перехватываю ее запястье в крепкой хватке.

— У тебя три секунды, чтобы убрать от меня руку, пока не лишил тебя ее навсегда.

Она вырывается.

— Скажи, что ты не ставишь Девалиант Метку. Скажи, что ты не настолько глуп.

— Я никого не отмечаю.

И всё же, всё, о чем мог думать последние несколько часов, — ее тяжесть на моих коленях, вся эта обнаженная кожа, — словно чистый холст, умоляющий, чтобы на нем оставили след. Но я не тот, кто желает, а она не вещь, чтобы ею обладать.

— Ты презираешь смертных, — произносит Амара. — Особенно Девалиантов. Ты сказал, что заштопаешь ее и заставишь пожелать, что не убил быстро. А теперь позволяешь ей жить? Настолько отчаялся найти себе компанию в своей жуткой башне убийцы?

— Не говори глупостей, — закатываю глаза. — Девалиант не владеет даже самыми базовыми боевыми навыками. Она никогда не держала клинок, который не вонзала бы в собственное сердце. Ее вырастили мягкой и хрупкой, — специально для алтаря.

— И? Какое это имеет отношение к чему бы то ни было?

— Так вот, — я любезно улыбаюсь, — хочу, чтобы ты ее натренировала.

Тишина растягивается между нами, наполненная криками чаек и далеким рокотом волн о скалы.

— Ты свихнулся. Окончательно сошел с ума.

Что ж.

Доля правды в этом есть. Лучшие части моего рассудка я оставил где-то среди трупов в Турпори и вовсе забросил их, когда потерял семью. Но это к делу не относится.

— Я хочу, чтобы она владела любым оружием, какое способна поднять, — говорю так, будто Амара не произносила ни слова. — Любым стилем, к которому проявит склонность. Она должна уметь выводить из строя мужчину втрое крупнее себя менее чем за шестьдесят секунд. У девушки есть дела, которые нужно уладить в Вартене, и она должна прожить достаточно долго, чтобы стало интересно, когда я прикончу ее.

Она смотрит на меня с досадой.

— Тренируй ее сам, если так одержим превращением Принцессы Крови в убийцу ради собственного развлечения.

— Я никогда не был силен в оттачивании хрупких вещиц. И ты должна мне, Амара. За оказанные услуги.

— Оказанные усл… — она задыхается. — Шантаж — не услуга, Волк. Это принуждение. Ты держишь мои тайны над моей головой, как дамоклов меч, чтобы заставить выполнять твои прихоти.

Моя улыбка не колеблется.

— Это щедрая осмотрительность между друзьями. Услуга за услугу. Потому что, если не согласишься, расскажу Алексиосу, где ты. Как думаешь, насколько он будет счастлив, когда найдет тебя, м-м? Когда поймет, что ты всё это время лгала ему?

Достаточно пары шепотов в ухо Алексиосу, чтобы обречь ее на сожжение. Хотя на самом деле я этого не сделаю. Скорее всего. Если она не разозлит меня.

Губы Амары сжимаются.

— Пошел нахер.

— Не заинтересован. Ты сделаешь это, или я рассказываю ему?

Она скрещивает руки на груди.

— Кого именно принцесса собирается убить? Только своего несостоявшегося убийцу или каждого стражника-идиота, что хоть раз зыркнул на ее сиськи? О какого рода тренировках идет речь?

Нет, это мне не нравится. Не нравится мысль о чьих-либо еще руках на Девалиант или о ком-то кроме меня, пялящемся на ее сиськи. С этой минуты она моя. Эти сиськи — мои, это тело — мое, оставшиеся дни — тоже мои.

Ее смерть принадлежит мне, и только мне, блядь.

— Плевать, будь то любой, кто косо на нее взглянул, дурно прикоснулся, раскрыл пасть, чтобы унизить, или просто дышал неправильно в ее направлении, — произношу, загибая варианты на пальцах. — Это ее дело. Я лишь хочу быть уверен, что моя добыча сможет подарить мне хорошую погоню, прежде чем вырву ей глотку.

Амара изучает меня, вероятно, сравнивая нынешнюю безумную версию с божеством, которое она знала сотни лет.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — наконец произносит она.

Да твою ж мать.

— Прошу, просвети меня своими жемчужинами мудрости.

— Раньше у тебя был хоть какой-то проблеск самоконтроля. Но, думаю, ты слишком долго купался в чужих потрохах. Из-за этого и изоляции в твоей маленькой башне отшельника те жалкие крохи достоинства, что оставались, сморщились и издохли.

— Ты закончила оценку моей личности? — спрашиваю со вздохом. — Потому что у меня тут деревня, которую надо вырезать, а ты крадешь мое время. Договорились?

Взгляд Амары скользит над Кексой, изучая извилистые улочки, усыпанные цветами. Любопытно, представляет ли она, как всё это будет выглядеть, когда я закончу.

— Ладно. Я сделаю это. Но ты больше не станешь держать меч над моей головой. Поклянись.

— Даю слово, — делаю паузу, размышляя. — Когда будешь тренировать ее, целься по уязвимым местам. Хочу, чтобы инстинкт убийцы был вколочен ей прямо в череп. Это сделает всё интереснее.

Амара встряхивает крыльями, готовясь взлететь.

— Ты больной ублюдок, знаешь? — ее губы кривятся. — Прибуду в твою башню с первыми лучами солнца.

— Стой. Еще кое-что.

Она оглядывается через плечо.

— Что теперь? Нужны советы по правильному уходу за питомцем? Учебник по содержанию принцесс в неволе?

Медлю, подыскивая верные слова. Тут потребуется деликатный подход.

— Девчонка ныла насчет одежды. Базовое дерьмо. Необходимое.

— Не понимаю, с какой стати это меня касается.

— Ну, это навело меня на мысль. Что является противоположностью этому необходимому?

Она прищуривается, глядя на меня.

— Это твоя неуклюжая попытка спросить, какие подарки стоит принести твоей ручной смертной? Потому что это очаровательно в каком-то безумном, извращенном смысле.

Я вот-вот сломаю каждую кость в ее крыльях, возможно, дважды.

— Это не подарок. Любопытно посмотреть, что она сделает.

С такой мягкостью. Вещами, которые ей никогда не позволяли иметь.

— Дай-ка уточнить, — она зажимает переносицу. — Ты хочешь, чтобы я помогла тебе побаловать девушку, которую ты планируешь убить?

— Меньше комментариев, больше ответов.

— Сладости, — произносит она после раздумывающей паузы. — Чем изысканнее, тем лучше, — она качает головой. — Почему кажется, что я пожалею, что сказала тебе это?

Игнорирую это, разум уже вовсю строит планы. Миниатюрные пирожные с амброзией. Фрукты, политые медом. Буду скармливать их Девалиант с рук, кусочек за кусочком — славная прелюдия перед тем, как убью ее.

— Что еще? — спрашиваю, оттаскивая себя от края рассеянности.

— Дай ей вести. Что-то подсказывает, — свобода воли и независимость были в дефиците у Принцессы Крови, — крылья Амары подрагивают. — Может, если дашь ей немного свободы, она огрызнется жестче. Покажет, из чего она сделана.

Да, это хорошо. Девалиант всю жизнь была Якорем для Покрова, лишенная выбора. Кажется, ей понравилось чувствовать власть, когда она кромсала меня кинжалом.

— Совет, — Амара одаряет меня взглядом отвращения. — Когда пойдешь к ней позже, постарайся не быть покрытым человеческими потрохами, дикарь.

Затем она улетает прочь с резким взмахом крыльев.

Ну что ж.

Я поворачиваюсь обратно к деревне и вбираю еще один глоток терпкого воздуха, любуясь причудливыми домиками, пока они не стали щебнем.

Время браться за дело.

Сила загорается во мне, одним толчком крыльев вниз взмываю в небо. Крики взрываются, когда врываюсь в здание. Кто-то пытается пробежать мимо, но я хватаю его за горло и сжимаю, пока что-то не хрустит.

Первая смерть всегда самая трудная. После нее я становлюсь тем чудовищем, каким они меня сделали.

В бойне есть свое искусство. Поэзия в том, как ломаются кости и поддается плоть. У тебя руки художника, — сказала Девалиант, и она была права. Я мастеровитый художник, и сегодня ночью это поселение — мой холст, шедевр насилия. Кровь на фоне красных оттенков угасающего света, руины, очерченные линиями зеленовато-голубого, звезды, мерцающие над резней.

Раскрашиваю этот мир своей яростью.

Шепот проносится сквозь мысли, призрак голоса матери: Разрушать легко, сынок. Любой зверь способен что-то разорвать.

— Заткнись, — бормочу я, сокрушая очередное горло. — Просто, блядь, заткнись.

Какой-то человек пытается молить о пощаде, но я едва слышу стоны сквозь гул в голове, когда на меня обрушивается потоп воспоминаний. Вспышки образов: уничтоженные города в Сциллари, все наши мертвые, погребальные костры, воздвигнутые до самого неба. Эти люди растратили мир, за который мы заплатили жизнями и рассудком.

Трех сотен лет недостаточно, чтобы забыть. Месть — жестокий хозяин, и он никогда не дает мне отдыхать.

К тому моменту, как последнее тело падает наземь, в ушах звенит тишина. Я насквозь пропитан кровью, под которой едва угадывается одежда. Вонь смерти подавляет всё. Выпрямляюсь и неторопливо обозреваю пустошь, которую сотворил: некогда процветающее поселение превратилось в щебень и пыль.

После резни всегда наступает странное затишье — особый звук для каждого места. Здесь это плеск далеких волн и ритмичный скрежет морских камней, воркование птиц в отдалении. И в этой тишине приходят чересчур громкие мысли.

Я хочу выпить.

Хочу вернуть брата — такого, каким он был до войны.

Помнишь, когда ты был кем-то большим? Когда носил корону, а не ошейник?

Заталкиваю образы обратно, где им самое место, — в запертой шкатулке в моей груди, где я храню все свои слабости. В этой работе нет места чувствам.

Среди руин что-то шевелится. Пробираюсь сквозь обломки к остаткам того, что, наверное, было очаровательной маленькой ратушей минут двадцать назад. Там ютится женщина — сгорбленная, дрожащая, в ее объятиях мужчина. Узнаю труп, когда вижу его, а этот прочно, решительно мертв — и я его убийца.

Смотрю на женщину, склонившуюся над погибшим возлюбленным, — метка клятвопреступницы мерцает на ее запястье. Свидетельство вины. Она поклялась своей жизнью Соглашениям и отреклась. Не исполнила долг.

Мне следовало бы закончить это. Избавить ее от страданий и на том завершить вечер. Это было бы милосердием, звезды знают, я не по части милосердных дел, но…

В ее горе есть то-то гипнотическое. Женщина потеряла всё за одну ночь, весь ее мир превратился в пепел, и это похоже на противостояние зеркальному отражению — ужасно и до дрожи знакомо.

Но столетия утрат и долга выдолбили всё мягкое и нежное во мне, что должно было помешать стать тем королем, коим Сциллари обрекла меня быть. Теперь я смотрю на эту женщину, образы заполняют голову: золотые шпили, осыпающиеся в прах. Воздух в Турпори, смердящий телами. Мой брат, сломленный и истекающий кровью, опирающийся на мое плечо, пока мы пробирались по улицам, разнесенным в щепки людьми с помощью украденной магии.

Шелест крыльев вырывает меня из воспоминания. Не оборачиваюсь. Узнал бы эту ауру где угодно — холодную до онемения.

— Ты пропустил одну, — произносит Алексиос.

Не свожу глаз с женщины.

— Не знал, что ты так пристально следишь за мной.

— Кому-то приходится, — он встает рядом, складывая крылья. Радужки светятся в тусклом свете — того же цвета, что и кровь на моей одежде. — Особенно когда ты медлишь над простыми казнями, — его дыхание призрачно касается уха, когда он наклоняется ближе. — Маленькая принцесса поимела твои мозги и забралась слишком глубоко под кожу? В этом дело?

Моя рука взлетает вперед, смыкаясь на его запястье.

— Не надо.

— Или что? — его улыбка глумлива.

— Не надо, — повторяю очень тихо. — Никаких игр. Не сегодня.

Игривое выражение меркнет, сменяясь внезапным пониманием.

— Ты думаешь о Турпори.

Это не вопрос. Он понимает меня слишком хорошо, знает все шрамы, словно они — его собственные. В конце концов, он нашел меня посреди руин и предложил цель, когда всё, чего я хотел, — чтобы миры истекали кровью так же, как я.

Киваю.

— Запихай эти воспоминания обратно в шкатулку, — его голос почти мягок. — Запри их там.

Не могу не посмотреть на женщину. Какая-то странная тяжесть оседает в груди, пока крики эхом отдаются из запертой шкатулки воспоминаний.

— Никогда не думал попробовать милосердие? Для разнообразия?

Алексиос резко поворачивает голову ко мне, глаза пылают внутренним светом.

— Ты не можешь говорить это всерьез.

— Мысленный эксперимент.

— Не начинай со мной эту хрень. Один человек пропускает подношение? Ладно. Но затем еще один, и еще, и вскоре я захлебываюсь под давлением тысячи нарушенных клятв. Так что не стой тут и не читай мне проповеди о милосердии, когда не несешь то, что несу я.

В этот миг он не Вечный Астерии. Просто мужчина, сгибающийся под своей ношей — Покровом, запущенными подношениями и двумя мирами, взваленными на плечи.

— Если тебе ее так жаль, — он указывает на женщину, — давай, поставь Метку. Посмотрим, как долго продлится твое сострадание, когда каждая ее мысль будет вливаться в твой череп, а ее постоянное существование — давить на твое.

Я медлю. В его глазах лихорадочный блеск, который мне не нравится, — маниакальная энергия, вибрирующая под кожей. Он трещит по швам, и я не уверен, что хочу быть рядом и увидеть во что он превратится, когда окончательно потеряет контроль.

— Это не работает, — произношу, пробираясь сквозь минное поле его настроения. — Вбивать покорность — не решение. Вартенцы и так нас ненавидят, и однажды к нашему порогу придет еще одна война.

— Тогда дай мне альтернативу крови и подношениям, — он разводит руками. — Скажи, как еще удерживать миры в порядке и поддерживать Покров без жертв. Давай, просвети меня.

— Ты мог бы попробовать показываться раз в столетие. Собирать толпы, говорить с ними. Это не пошло бы против пункта Соглашений о вмешательстве в правление Девалиантов, если бы ты…

— Не могу, — произносит он сквозь зубы.

Слова ввергают меня в шок.

— В смысле «не могу»?

— Их голоса становятся чересчур громкими, — он постукивает по виску. — Не слышу их, когда они мертвы, потому и предпочитаю навещать трупы.

Я знал, что он может чувствовать Отмеченных и иногда слышать их мысли. Не осознавал, что близость обостряет связь до такой степени, что это физически мучительно для него. Но, с другой стороны, ни один Бог в истории не связывал себя таким количеством Меток, как Алексиос. Ни один Бог не удерживал целый барьер миров одной лишь собственной силой.

— Когда-то ты пришел ко мне, одержимый жаждой мести, — продолжает он со вздохом, — полный решимости заставить людей заплатить за то, что они сделали с нашим народом. Ты понимал, почему это был наш единственный путь. Так что, если хочешь пощады для нее, что готов отдать взамен?

Сглатываю всплеск горечи от того, как легко он орудует нашим общим прошлым, точно кинжалом, нацеленным в грудь.

— Ты никогда не торгуешься за человеческие жизни.

Он издает короткий, безрадостный смешок.

— Потому что я всё еще давлюсь последней сделкой, которую заключил с одной из них. Последствия раскалывают мой череп надвое. Будь благодарен, что делаю исключение для моего любимого Волка.

— Значит, таков мои выбор? Спасти ее или убить?

— Да, — говорит он просто. — Выбирай.

Он представляет всё таким… простым, словно не просит меня взломать грудную клетку, выковырнуть осколок души этой женщины и прибить его к моей.

— Моя мать учила меня, что это гнусно — ставить Метку кому-то, не связавшись с ним душой. Это священно. Только для Избранных³².

Для тех, кто заслужил право касаться твоих крыльев, разделять дыхание и знать душу. Связаться душой — значит подставить свою яремную вену чьим-то зубам и сказать: Вот, здесь я мягче всего. Здесь я сломаюсь. Не поставлю Метку никому, с кем не готов связаться душой.

— Что ж, твоя мать мертва, как и все, кто верил в какую-либо священность. Осталось лишь это. Вот — наш выбор, — он снова дергает подбородком в сторону женщины. — Решай. Убей ее быстро, или я растяну это надолго. Сам знаешь — сделаю.

Так что повинуюсь, потому что я его Волк — его оружие. А оружие не может выбирать, не по-настоящему. Оно просто режет.

Женщина стискивает мертвого возлюбленного крепче.

— Прошу, — шепчет она. — Прошу.

— Тс-с, — произношу я.

Ладонь смыкается на ее горле, пульс трепещет, словно пойманная птица. Резким, точным движением ломаю ей позвоночник и роняю наземь.

Алексиос смотрит на меня.

— Никогда больше не проси меня о милосердии, — он разворачивается, собираясь уйти, но затем останавливается. — И последнее. Тело принцессы — ты нашел его?

Сохраняю лицо бесстрастным.

— Пока нет. Скорее всего, падальщики уже добрались. Но я найду ее для тебя.

Когда сам закончу с Девалиант.

— Уж постарайся.

Что-то опасное мелькает в выражении его лица — предостережение о том, что он сделает, если ее труп не будет найден. Гром прокатывается по небу, молния вспыхивает, окрашивая всё резким белым светом — разрушенные дома, разбросанные тела, кровь, чернеющую на земле. Настроение Алексиоса дает о себе знать. Его крылья шелестят, когда Бог уходит в знак того, что разговор окончен.

— Приведи себя в порядок, — бросает он через плечо. — Разит, как от скотобойни.