Парящие острова Целестис усеивают горизонт, словно жемчужная нить.

Часто называемый венценосной драгоценностью Астерии, город представляет собой захватывающее дух пространство хрустальных шпилей на фоне пятен буйной зелени. Замысловатые небесные сады парят над головой, отягощенные свисающими лозами и светящимися цветами. Бассейны звездного света, разбросанные по ландшафту, соединены мостами меж островов, заканчиваясь водопадами, что каскадом обрушиваются с отвесных скал в бушующее внизу море.

Сворачиваю на запад, к самому малому острову в цепи. Обитель Зефир царит на скальном утесе — изящный шпиль, оплетенный светящимися голубыми охранными знаками вокруг каждой колонны и арочного окна, — предупреждение непрошеным гостям держаться подальше. Но я знаю начальницу шпионов Алексиоса с младенчества, и она — одна из, от силы, семи божеств, которым я доверяю. Ну, «доверяю» — сильно сказано, назовем это уверенной апатией. Сомневаюсь, что она пырнет меня без веской причины.

Скорее всего.

Опускаюсь на посадочную платформу, сапоги оставляют кровавые отпечатки. Запах металла и кожи сгущается, пока шагаю к небольшому зданию прямо подле небесного сада.

Мастерская Зефир — уютное пространство со сводчатыми потолками и мраморными колоннами, инкрустированными рунами для усиления магии. Верстаки и столы сдвинуты вдоль каждой стены, заваленные незаконченными работами — струящейся тканью бального платья, кожаной броней, тренировочными одеяниями. Зефир создает любую одежду или вещь за должную цену.

— Ты капаешь на мой пол, выродок.

Выдыхаю смешок, оборачиваясь.

Зефир стоит в дверном проеме, черные крылья плотно прижаты к спине. Она — воплощение сухих мышц и острых граней, всегда застегнута на все пуговицы и безупречна, темные волосы туго стянуты в косу. Светло-коричневая кожа мерцает в свете рун. У нее элегантное лицо, из того рода миловидности, что не задерживается в памяти надолго, — пока не увидишь ее глаза. Один черный, другой серебряный. Ни одно другое божество в мире не разделяет с ней эти радужки.

— Забавно, — произношу я. — Думал, ты уже привыкла к крови.

— На поле боя? Да. В моем доме? Решительно нет. Стоит выволочь тебя на задний двор и окунуть в бассейн.

— Пришлю тебе уборочную бригаду.

Она скрещивает руки на груди, и из-под воротника выглядывает татуировка — угловатые отметины, каждая означает кампанию во время войны, когда она вела за собой армии, а не торговала секретами. Есть ли у нее татуировки помимо этих, не могу сказать. Я никогда не видел Зефир в чем-то, кроме мундира с высоким воротом.

— Зачем ты здесь, Волк? У меня всё расписано по минутам.

— Мне нужна одежда.

— На тебе есть одежда, — сухо говорит она. — Правда, сейчас на ней больше крови, чем ткани, но не думала, что тебя это тревожит. Или внезапно появились стандарты?

Обхохочешься.

— Не для меня. Для особы женского пола.

Это вызывает у нее усмешку, бровь приподнимается.

— Думала, предпочитаешь, чтобы твои любовницы носили как можно меньше. Ты что, нашел ту, кого заводит кровопролитие так же сильно, как тебя?

Если бы она только знала.

Не могу не представить Девалиант на моих коленях, с клинком в руке. Выражение ее лица после того, как она исполосовала меня, — вся эта ярость, переходящая во что-то более темное. Голодное. Жду не дождусь накормить всю эту ярость.

— Ей нужен практичный гардероб, — говорю, игнорируя вопрос. — Одежда, способная выдержать бой или труднопроходимую местность.

Зефир долго молчит, просто глядя на меня. Смотрю в ответ, взглядом давая разрешение на расспросы.

— Эта девушка, — наконец произносит она, — должно быть, особенная, раз ты просишь меня одеть ее.

— Средство для достижения цели.

— Что ж, какой бы ни была цель, ей нужно прийти на обмерку.

— У меня есть все мерки в памяти.

И затем говорю — высыпаю цифры, словно тайны. Архитектура ее тела. Изгиб бедер и прогиб талии. Тонкая окружность запястий, лодыжек и горла. Картографирую Девалиант в цифрах и градусах, составляя карту ее тела, точно звездного неба.

Воздух густеет, пока магия Зефир разворачивается. Она устраивается на верстаке, жидкие тени струятся из кончиков ее пальцев, собираясь в лужу на полу. Ткацкий станок поднимается из темноты. Древнее на вид сооружение из черного металла и мерцающих нитей. Честно говоря, не могу объяснить, откуда оно берется, когда Зефир вытягивает его из ничего. Ее сила уникальна в Сциллари — магия созидания, способность извлекать из мира по своей воле.

Она начинает ткать.

Завораживает — смотреть, как она работает. Тени собираются в ее ладонях, становясь твердыми и реальными. Деталь за деталью, броня обретает форму — кожа, отформованная по незримым изгибам, чешуйчатая и сегментированная для легкости движений. Выделка мягкая, но усиленная, подбитая шелком для комфорта на голой коже. За ней следует металл, но не грубый из смертных кузниц. Он образует сетку столь тонкую, что ее можно принять за жидкость. Кольчуга укрепляет жизненно важные зоны без добавления объема и веса. Идеально для кого-то маленького, кому нужно двигаться быстро.

Для кого-то вроде моей врагини.

В ней сотня мелких деталей, до которых я бы не додумался. Точный разлет наруча³³, наклон наплечной части, едва заметное утолщение нагрудника для защиты. Всё это с такой ясностью создано для миниатюрной женщины, как Девалиант. Я уже могу представить, как броня будет облегать ее, — идеальное сочетание соблазна и стали.

— Без вырезов для крыльев, — указываю я. — Сзади всё должно быть закрыто.

Руки Зефир замирают. Взгляд впивается в меня, будто она пытается вскрыть мой череп и заглянуть внутрь. Прекрасно понимаю, как это выглядит со стороны — заказываю доспех без учета крыльев. Многие демисы потеряли крылья на войне, но это означает потерю статуса — быть навечно привязанным к земле и отстраненным от битвы.

Но она лишь кивает и оставляет вопросы при себе. Пальцы дергаются и вытягивают еще тени из воздуха. Они скручиваются меж костяшек, пока частицы звездного света липнут к коже. Я видел, как она убивала человека теми же мягкими движениями.

— Всё должно сидеть плотно. Сделай так, чтобы облегало, — добавляю, просто чтобы увидеть, как она нахмурится.

Но она не хмурится.

Вместо этого Зефир оборачивается, снова тянется в сердце станка и бросает мне предмет одежды. Ловлю, злобно глядя на лоскут ткани в своей руке.

Это ночная рубашка. Черный шелк и кружево, вырез, ныряющий до пупка, и тонкая, как паутинка, серебряная вышивка, мерцающая в полумраке мастерской.

Мой разум опустошается под натиском образов. Девалиант, раскинувшаяся поперек моей кровати, грудь натягивает ткань, а между бедер — затененная дразнящая полоса. Представляю, как разрываю этот шелк зубами и трахаю ее в клочьях звездного света.

Тяжело сглатываю и поднимаю взгляд на Зефир.

— Это не то, что я просил.

У полубогини хватает дерзости выглядеть позабавленной. Словно она знает каждую грязную, порочную вещь, которую я только что вообразил.

— Нет, но, готова поставить свой лучший клинок, это то, чего ты хотел, — она откидывается назад и приподнимает бровь. — Что-нибудь еще?

Медленно выдыхаю через нос. Не намерен вступать в словесную перепалку с начальницей шпионов Алексиоса.

— Кое-кто посоветовал мне раздобыть ей сладостей. Хороший совет или нет?

— Сносный, — говорит она, пожимая плечами. Зефир оборачивается и роется в сундуке за верстаком, извлекая серебряную коробочку. — Берегла их для себя, но ладно уж, забирай, — она откидывает крышку, открывая ряды сластей, завернутых в пергамент. — Амброзийные гроздья. Жареные орехи и сушеные огнесливы, политые нектаром и обваленные в съедобном золоте. Пригодно для твоих целей?

— Идеально, — забираю коробочку и убираю в сверток с одеждой. — Спасибо, — поворачиваюсь, чтобы уйти, но медлю на пороге. — Это останется между нами.

Зефир ближе к Алексиосу, чем кто-либо в мирах. Доверяю ей свою жизнь и тайны, но и не притворяюсь, что понимаю сложности ее связи с королем, — то, как ее глаза следуют за ним, когда она думает, что никто не видит.

Губы Зефир сжимаются в тонкую линию.

— Не дай этому стать проблемой, и он ничего от меня не услышит.

Ох, Зефир. Это стало проблемой в тот миг, когда я не перерезал ей глотку.

Вода из купальни стекает по позвоночнику и капает с крыльев, пока сильно встряхиваю ими. Вытираюсь полотенцем, когда ее запах врезается в меня.

— Блядь, — бормочу, захлопывая глаза. Только не сейчас.

Этот аромат повсюду, он затуманивает мысли — жасмин и сирень, сладкое цветочное благоухание мыла из гостевой комнаты. Натягиваю штаны и рассовываю по карманам несколько угощений, поднимаясь по лестнице.

И вот она, проклятие моего существования, бродит по коридорам.

Моя рубашка. Это единственное, что на ней есть. Подол едва прикрывает бедра, один рукав соскальзывает, обнажая изгиб плеча. Столько кожи, умоляющей, чтобы ее трогали, кусали. Серебряные волосы — спутанный беспорядок вдоль спины, и я хочу схватить их. Накрутить пряди на кулак и дернуть, пока горло не откроется моим зубам.

Соберись.

Я исчезаю из виду, окутывая себя незримостью. Какая-то темная, порочная часть заводится от потребности выслеживать ее по этим коридорам и ждать подходящего момента, чтобы схватить, прижать и…

А дальше что? — глумится последний остаток рассудка. — Трахнуть или убить?

Девалиант застывает как вкопанная. Будто может почувствовать мой взгляд и ощутить все те жестокие, грязные вещи, которые я жажду с ней сделать.

Она оборачивается в мою сторону.

— Волк. Я знаю, что ты здесь.

Молчу, обходя ее кругом, позволяя магии скользнуть по изящной линии позвоночника, затем по изгибу талии и бедер. Ее пробирает дрожь.

Наклоняюсь ближе, по-прежнему оставаясь невидимым, дыхание касается ее уха.

— Тебе нравится, что я смотрю?

Она хмурится.

— Имей смелость делать это глядя мне в лицо или оставь в покое.

С усмешкой позволяю незримости рассеяться. Взгляд Девалиант проходится по мне, оценивая голый торс и черные брюки, низко сидящие на бедрах. Чуть расправляю крылья напоказ.

Ее глаза обвиняюще уставляются в мои.

Я лишь усмехаюсь в ответ.

— Ты далеко от гостевой. Заблудилась?

— Не спится.

Жду, когда из нее хлынут все эти беспорядочные человеческие чувства. Но она сохраняет лицо невозмутимым. Маска Девалиант прочно сидит на месте.

— Ты так и не сказал, какие части башни под запретом, — добавляет она. — Не хотелось бы забрести туда, где меня не ждут.

Меня не обмануть невинным видом. Эта девица вечно ищет, какие границы можно стереть. Любой повод не подчиниться. Это у нее в крови.

— Здесь нет запертых дверей, — говорю я. — Ни запретного крыла, ни цепей, гремящих на чердаке. Я тебе не тюремщик.

— Вот как, — прежде чем успеваю ее остановить, она тянется к ручке слева от себя. — Тогда почему бы мне не начать с…

Нет.

Впечатываю ладонь в дверь, удерживая ее закрытой. Она изумленно моргает, уставившись на меня.

— Поправочка, — произношу, заталкивая вглубь все воспоминания, грозящие хлынуть наружу. Лежать, блядь, смирно. — Видишь эту обсидиановую печать? — стучу по резному символу на дереве для выразительности. — Запомни ее. Выжги в своем мозгу. Считай единственной непреложной чертой во всем этом ебнутом устройстве мира. Если когда-нибудь поймаю тебя на том, что ты открываешь эту дверь — всё, Девалиант. Твоя отсрочка казни закончится, и я заставлю тебя пожелать, что не умерла на той горе.

Она фыркает.

— Это напоминает старую сказку в Вартене о наивной невесте, которой вручают ключи от замка нового мужа. Он говорит, что она может исследовать всё, что угодно, кроме той единственной особенной комнаты. Никаких объяснений, только приказ. Хочешь угадать, что она нашла, когда наконец заглянула?

— Дай-ка подумать, — оттесняю ее к двери. — Гниющие трупы? Кости всех остальных глупых девчонок, не способных следовать простым инструкциям?

— Почти. Так что в этой комнате? Останки мертвых принцесс, которые наскучили тебе?

Воспоминания начинают толкаться о шкатулку, крики отдаются эхом из давности в сотни лет.

Лежать. Блядь. Смирно.

— У каждого есть комнаты, которые держат запертыми, — говорю, возвращая внимание к ней. — Место, куда убираем самые уродливые части себя. Бьюсь об заклад, даже у идеальной принцессы есть коридоры, которые она держит заколоченными и двери, за которые не хочет никого пускать, — прижимаю ладони к стене по обе стороны от ее головы, наклоняясь ближе. — Было бы по-настоящему весело вскрыть эти замки и выкопать все те штуки, которые ты, по-твоему, прячешь. Заманчиво? Или хочешь послать меня к черту?

Гнев загорается в ее глазах. Но под ним…

Страх.

Хорошо, — думаю я. — Ты должна меня бояться.

— Штука в том, Девалиант, — продолжаю я, — что мне не нужно прятать свою суть за закрытыми дверями. Ты точно знаешь, с каким больным ублюдком имеешь дело. Насилие меня заводит. У меня встает, когда калечу людей. Я убил больше смертных, чем ты съела горячих ужинов, и сделал бы это снова не моргнув глазом. И всё же вот ты здесь, расхаживаешь в одной моей рубашке, будто хочешь, чтобы нагнул тебя и показал, как трахаются чудовища.

Ее рот чуть приоткрывается, выдох порывом слетает с губ. Но она не уступает и не отступает.

— Альтернативой было разгуливать голой, — отрезает она с таким видом, будто я совсем уж непроходимо туп.

— По мне, это не звучит как проблема. Игрушки можно одевать или раздевать, в зависимости от настроения.

Ее настроение мрачнеет всё сильнее.

— Если ты хотел голую игрушку, надо было выторговать именно ее.

— Пожалуй, стоило, — говорю с ухмылкой, залезая в карман. — Может, однажды мы пересмотрим условия твоего гардероба. Давай попробуем кое-что другое этим вечером, — вытаскиваю одно из сахарных угощений и держу между нами.

— Что это?

— Моя щедрость.

Она смотрит на сладость так, будто та может отрастить клыки.

— Докажи, что это безопасно.

— Сомневаешься в моих благих намерениях?

— С какой стати мне доверять твоим намерениям?

Справедливо.

Подношу угощение ко рту и вонзаю в него зубы. Утонченность взрывается на языке — амброзийный мед и сочные фрукты, жареные орехи и изысканный хруст съедобного сусального золота. Восхитительно.

Держа ее взгляд, медленно слизываю мед с пальца.

— Убедило?

Она глядит на мой рот.

— Полагаю, да.

Снимаю обертку с другой сладости, Девалиант пытается взять ее у меня, но я отвожу ее руку.

— Нет. Игрушки получают угощение с рук, только когда я захочу, — прижимаю сладость к ее сомкнутым губам. — Открывай ротик. Подумай дважды, прежде чем кусаться.

— Или что?

— Или укушу в ответ.

Ее глаза вспыхивают. Давай, — кажется, говорят они. — Надави на меня, пока не надавлю в ответ и не заставлю тебя истекать кровью.

— Веди себя хорошо, — бормочу я.

Ее губа кривится, будто она сдерживает оскал, но девушка наклоняется и аккуратно берет сладость зубами. Клянусь, мир замирает. Звук, что она издает, бьет прямиком в член — низкий, горловой стон, которому не место где-либо за пределами спальни.

Я сожру эту женщину целиком.

Возложу целые королевства к ногам Зефир. Осыплю трупами врагов — любым кровавым подношением, которого пожелает ее злобное сердце, — потому что Бриони Девалиант слизывает мед с моих пальцев, и я вот-вот потеряю свой проклятый рассудок.

— Так и думал, что тебе понравится, — хрипло произношу я.

Она закатывает глаза.

— Не звучи так самодовольно. Зачем ты принес их?

— Может, хотел посмотреть, что ты сделаешь с чем-то, что существует исключительно для удовольствия. Никакой цели, никакого высшего смысла. Просто… — замолкаю, когда ее язык скользит наружу, чтобы увлажнить губы. — Излишество.

— И в чем подвох? — она легонько кусает мой большой палец. — Надеешься завоевать мое доверие сахаром?

— Твое доверие для меня никчемно. Хочу смотреть, как ты распускаешься, словно роза, и знать, что я — причина этому.

— Какие высокие амбиции, — еще одно касание зубов. — Ты даже не пытаешься хитрить.

— Я был виновен в куда худших преступлениях, чем амбиции, а хитрость и тонкость — для придворных и мошенников. Для мальчишек, не знающих, как взять то, что хотят. Предпочитаю прямой подход.

— Как и я.

Быстрая, как бросок гадюки, она запускает пальцы в мои волосы и вздергивает голову назад с силой, которая меня удивляет. Боль зажигает скальп — острая и мгновенная, — странное, головокружительное веселье ворочается в груди.

Да, блядь. Вот чего я хотел.

— Скажи мне, зачем на самом деле принес это, — шипит она. — Проверка? Ловушка? В какую игру мы сейчас играем?

На мгновение всё, что я могу, — смотреть на нее: на это дикое, безрассудное создание, что видит чудовище во мне и огрызается в ответ.

— В ту же игру, какую играли с тех пор, как ты появилась здесь. Ход, контрход. Обезоружить, атаковать. Ты пускаешь кровь, я — еще больше.

Давай. Сделай мне больно. Заставь прочувствовать это.

Она отпускает меня со звуком, полным отвращения, и толкает в грудь.

— Игрушка идет спать. Наслаждайся своим мрачным самокопанием, или подкарауливанием, или чем там еще безумные боги занимаются, чтобы скоротать время.

Это чересчур внезапно. Слишком похоже на отступление. Хочется продолжать изучать эту женщину и увидеть, как она будет огрызаться в ответ, — находить, где проходят границы, и узнать все те мелочи, которых она жаждала, истекая кровью на алтаре. Говорю себе: так чудовища обращаются с любой добычей, с которой играют. Они находят слабости. Делают так, чтобы было больно.

Моя ладонь смыкается на ее запястье.

— Постой.

Практически вижу, как девушка размышляет о всех способах вырваться из моей хватки.

— Позволь показать тебе библиотеку.

Что за хрень? Хочется затолкнуть слова обратно. Притвориться, что их не было, — с какой стати мне быть настолько глупым, чтобы пригласить ее туда?

Девалиант моргает.

— Что?

— Библиотеку, — выдавливаю я, потому что, видимо, разум и рот решили взбунтоваться. — Хочу, чтобы ты ее увидела.

Ну вот. Что творю?

Придурок.

На ее лице сменяют друг друга удивление и замешательство. Напрягаюсь, ожидая, что она рассмеется мне в лицо. Отшвырнет предложение обратно с презрительной усмешкой.

Но вместо этого…

— Хорошо, — выдыхает она. — Я бы очень этого хотела.

Не могу смотреть на нее. Не могу дышать сквозь то, что разламывается прямо под ребрами. Нужно выкорчевать эту заразу.

Но вместо этого просто поворачиваюсь и веду ее по коридору. Чувствую взгляд меж лопаток, когда распахиваю двери библиотеки.

Она входит и резко втягивает воздух, оглядывая высокие арочные своды и витражные стекла, отбрасывающие цветные блики повсюду. Винтовая лестница вьется вверх, перила обвиты светящимися розами. И книги. Сотни тысяч томов в кожаных переплетах, свитков и каменных табличек на тысяче мертвых языков.

Это одно из самых драгоценных моих сокровищ, — библиотека. Единственный уцелевший осколок жизни «До» — хранилище истории моего народа. Нашего языка, ремесла, наследия магии до того, как война разодрала земли моей матери. Турпори теперь временно разделено между Астерией и Найхолмом, пока мы с братом не отвоюем его.

А я позволил человеку переступить этот порог. Девалиант. Последней женщине в мирах, которой следовало бы когда-либо видеть это святилище.

Амара права. Я выжил из ума.

— Это невероятно, — выдыхает Девалиант. — Никогда не видела ничего столь прекрасного.

Она запрокидывает голову, разглядывая ярусные балконы и купольные световые люки, благоговение смягчает ее черты. Впервые что-то мое вызвало у нее трепет. Хочу поймать выражение ее лица под стекло, просто чтобы хранить его.

По правде, моя библиотека — довольно скромная коллекция по астерийским стандартам, несколько сотен тысяч томов в сравнении с миллионами, что выстраивают архивы дворца Алексиоса. Но смертному глазу, полагаю, она кажется необъятной.

Девалиант проводит легкими пальцами по корешкам.

— Чувствую силу в каждой из них, — бормочет она. — Как ток. Они будто живые.

Замираю, внезапная настороженность сковывает мышцы.

— Магия оставляет след. В правильных руках капля силы может переписать реальность.

А в неправильных — стереть с лица земли целые города.

Если она и слышит заминку в моем голосе, то не подает виду.

— Я никогда не видела столько книг. Сколько им лет? А сколько лет тебе?

— Несколько из них так же древни, как первые Вечные, до разделения миров. Другие — более поздние приобретения из павших библиотек Сциллари после войны, — посылаю ей улыбку. — Что до моего возраста — мне тысяча. Достаточно стар, чтобы накопить множество извращенных пристрастий, — наклоняюсь, выдыхая следующие слова в ее ухо. — И всё еще достаточно молод, чтобы ими наслаждаться.

Дрожь проходит по ее коже.

— А заманивать своенравную вартенскую знать к погибели? Это недавнее хобби?

— Что могу сказать? Всегда в настроении для нового опыта.

Смех, что вырывается у нее от удивления, звучит так легко и искристо, что прошибает осколками жалкое подобие моего сердца. Какой прелестный звук, ее веселье. Словно музыка.

Она продвигается вглубь стеллажей. Следую за ней, не отставая больше чем на полшага, ожидая неизбежного момента, когда до нее наконец дойдет осознание, а инстинкты выживания взревут. Вспоминая, кто я такой и кто она.

Но она не вспоминает. Девалиант забыла себя.

— Здесь больше книг, чем во всем дворце в Хеллевиге. Моя сестра, Теодора, рыдала бы при виде этого. Вспыхнула пламенем от чистого, исступленного библиофильства.

Я фыркаю.

— Запах обугленной принцессы было бы трудно выветрить.

Это дарит мне еще одну улыбку, на сей раз более задумчивую.

— Ты мог бы… послать весть Тео? Дать ей знать, что я в порядке?

Мне следует играть в привратника. Следует провернуть нож, пока она не поймет в точности, что значит быть в милости чудовища. И всё же…

Я тебе не тюремщик, — сказал ей однажды. И именно это имел в виду.

— Завтра, — говорю отрывисто.

Девалиант одаряет меня благодарной улыбкой.

— Откуда у тебя тома времен до разделения миров? — спрашивает она, продолжая идти меж стеллажей. — Думала, все записи той эпохи были утрачены в Великом Сожжении, когда Урнийские Архивы пали перед человеческими солдатами.

— Не все. Некоторые были вывезены контрабандой в годы, предшествовавшие пограничным войнам между Астерией и Вартеной, когда обстановка накалялась.

Она делает паузу.

— Ты сражался в той войне.

Воспоминания колотят изнутри о свод черепа. Вкус пепла, крики. Окровавленная, скользкая рука брата, стискивающая мою, пока его лицо искажается в агонии.

Покончи с этим. Пожалуйста. Так больно.

Сжимаю веки — и рывком возвращаю себя в реальность.

— Да, — говорю плоско. — Я сражался.

— В Хеллевиге не так много уцелевших книг о войне, — ее голос становится мягким, осторожным. — Слышала, Амальтея приказала уничтожить большинство из них по условию ее сделки с Алексиосом. Но те, что у нас есть, рассказывают только вартенскую сторону, — она ерзает, бросая на меня извиняющийся взгляд. — Там говорится, что платить подношение Вечному лучше, чем потерять еще больше людей. Алексиос и Темный Король убивали нас в огромных количествах, и почти вся моя семья погибла, прежде чем Амальтея…

Она замечает выражение моего лица, слова умирают на губах. Должно быть, она чувствует это — внезапный треск моей магии, дрожащий в воздухе, искры жара.

Но безрассудное создание несется дальше.

— Ни одно из тех упоминаний не говорит о том, что вартенцы делали во время Крестовых походов Богоубийц…

— Никогда не называй это так, — обрываю ее, выплевывая слова сквозь зубы. — Не при божестве. Если хочешь продолжать дышать.

Не говорю ей, как это называем мы в Сциллари. Пожирание. Будто простой язык способен охватить масштаб того опустошения, широту всего, что мы потеряли. Всего, что они украли.

Она тяжело сглатывает.

— Как мне следует это называть?

Моя улыбка — мертвая, пустая, нет ни тепла, ни смеха.

— Война. Чистка. Выбраковка. Выбирай сама. Но назови это «крестовым походом» снова, и у нас возникнут проблемы.

— Не подумала, — ее голос падает до шепота. — Мне жаль.

Жаль.

Ей, блядь, жаль.

Было бы ей всё еще жаль, если бы она знала? Если бы могла заглянуть внутрь, увидеть все сломанные куски меня, что когда-то были братом, сыном, божеством, которому надлежало править. Всё, что ее семья отняла.

Мне следует растерзать это хрупкое подношение ее раскаяния и изодрать в клочья. Даже такое существо, как я, способно распознать в нем опасность. Смертоносную, обезоруживающую приманку.

— Будь осторожна, — предупреждаю я. — Сострадание — отравленная чаша, когда ее предлагают зверю.

Потому что она не знает. Не может знать, чего мне стоит оставлять ее в живых. Позволять стоять здесь и притворяться, что ей есть хоть какое-то дело до моих мертвых.

Поворачиваюсь и иду обратно к двери, пока не сделал того, о чем пожалею.

— Уроки начнутся завтра на рассвете, — бросаю через плечо. — В северном саду. Тренироваться будешь с Амарой. Не опаздывай.

Двери грохочут за мной, закрываясь. Приваливаюсь к дереву и выдыхаю — медленно, контролируемо.

Есть тысяча причин, по которым бессмертные сходят с ума, — постепенная гниль, что съедает изнутри. Поэтому мы ищем собственного разрушения, преследуя желанную тьму на дне морей, переполненных кровью.

Даже чудовища устают от тяжести воспоминаний.