Дверь кабинета открывается со скрипом. Не отрываю глаз от книги, когда Девалиант входит в комнату, но всё равно отслеживаю каждое ее движение — шелест ткани, сладкий, дикий аромат жасмина, дождя и мыла после ванны.

— Здравствуй, Волк.

— Здравствуй, врагиня, — отзываюсь, перелистывая страницу. Не читая при этом ни единого гребаного слова в книге.

Ее шаги шепчут по ковру.

— Удивительно, что у столь важной персоны, как ты, нет целой армии слуг. Я, наверное, постарела на год, блуждая по этим коридорам в поисках тебя.

— Пришлось велеть им не приходить, когда смертная принцесса свалилась на мой порог.

— Никто не мешает тебе вернуть меня в Вартену.

— Всё еще обмозговываю. Решаю, вписывается ли это в мои планы на тебя.

Она издает тяжелый вздох.

— Мне нужно домой. Я же сказала, у меня там незаконченные дела.

Ничего не отвечаю. Вместо этого захлопываю книгу и отбрасываю в сторону, пригвождая ее всем весом моего внимания. Серебристо-белые волосы взъерошены, щеки всё еще горят после ванны. Рубашка, которую я оставил, доходит ей до середины бедра. Взгляд скользит по ее ногам, цепляясь за воспаленные рубцы и царапины, уродующие сияющую кожу, — сувениры с ее драки с моими розами.

— Иди сюда, — говорю, похлопывая по своему бедру.

Румянец ползет по ее шее.

— Ты ведь это не серьезно. Я не сяду тебе на колени.

— Нет? — одаряю ее ухмылкой. — Ты не испытывала проблем, седлая меня, когда позволил тебе играть с моим ножом.

— То было иначе.

Разве? Насколько могу судить, единственное, что изменилось, — наше местоположение. Она по-прежнему смотрит на меня так, будто хочет омыть ладони в моей крови. А я по-прежнему представляю, как она ощущалась бы на моем члене.

— Чтобы магия сработала, нужен физический контакт. Так что, если не хочешь, чтобы я уложил тебя на ковер… — снова хлопаю по бедру. — Садись.

На мгновение кажется, что она пошлет меня к черту. Практически вижу битву, бушующую в мозгу, — стремительный расчет быстро тающих вариантов.

Затем, будто уступка вытягивается из нее силой, девушка делает шаг вперед и опускается поперек моих бедер с таким видом, точно садится на раскаленные угли.

— Теперь счастлив?

— В экстазе, — тянусь к пуговицам на ее одолженной рубашке. — Посмотрим, какие повреждения остались.

Ее рука взлетает вверх, пальцы обхватывают мое запястье.

— Даже не думай.

Я выгибаю бровь.

— О чем? О твоем исцелении? Или о том, что ты вот-вот окажешься голой у меня на коленях?

— И о том, и о другом. Ладно, забудь, — она выпускает разочарованный вздох. — Просто… веди себя хорошо.

— Я всегда веду себя хорошо. Просто у меня свое определение хорошего поведения.

После секунды колебаний она медленно отпускает мою руку.

Не спешу с пуговицами, каждое скольжение ткани — медленное обнажение. Нежные ямки ключиц, гладкость кожи, роскошная припухлость грудей. Ее соски твердеют от прохладного воздуха, и я подавляю рвущийся наружу стон. Devla svaust, звезды сотворили мою врагиню хорошенькой.

Она отслеживает каждое движение, мелкая дрожь пробегает по коже. Будто каждый клочок самоконтроля уходит на то, чтобы не рвануть прочь. Не зарычать и не укусить.

Хорошо. Если бы у нее не хватило ума бояться, усомнился бы в ее рассудке.

— Расслабься, — бормочу. — Не укушу, если не попросишь.

— Звучит далеко не так утешительно, как тебе кажется.

Мои ладони ложатся на ее талию, пока осторожными движениями разматываю бинт. Ее дыхание перехватывает, когда повязка спадает, открывая то, что осталось от ран: несколько синяков, порезы, и еще не до конца зажившие, свежие ранения от моего сада. Вчера главным было не дать ей соскользнуть в Пустоту, залатать все внутренние повреждения. Сегодня пришло время для остального. Малых мук.

Прижимаю ладони к ее ребрам и осторожно направляю в нее магию. Совсем чуть-чуть — лишь едва уловимый прилив тепла, сопровождаемый шепотом удовольствия.

— Что… — ее голос срывается на вздохе, — что ты делаешь?

— Исцеляю тебя. Или предпочтешь, чтобы я остановился?

Новая дрожь прокатывается по ней, когда очередной импульс силы погружается внутрь. Позвоночник выгибается, длинные ресницы подрагивают. В воздухе распускается насыщенный, пьянящий аромат ее возбуждения, и когда ее глаза открываются, девушка выглядит встревоженной. Раздраженной.

Едва сдерживаю смех. Девалиант хочет трахнуть меня — и ненавидит себя за это.

— Всё в порядке? — спрашиваю ее, сама невинность.

Я ублюдок. Убийца. Погублю жизнь этой девушки. Но не настолько жесток, чтобы указывать на то, что чувствую скользкий жар ее промежности сквозь брюки, — особенно сейчас, когда она в шаге от того, чтобы сбежать.

Девалиант легонько качает головой, словно прогоняя неприятную мысль.

— Ощущается… иначе, чем раньше. Боли меньше.

Задумчиво хмыкнув, позволяю пальцам скользить по хрупкой лесенке ее ребер и острым выступам бедер. Столько прелестных косточек.

— Вчера я был не в состоянии и действовал быстро, чтобы случайно не навредить. Но этот дар предназначался не для поля боя. Он — для поклонения, — делаю паузу, встречая ее взгляд. — Чтобы дарить наслаждение так же, как исцеление.

Ее бедра сжимаются вокруг моих ног, а зад ерзает прямо по члену. Стискиваю зубы, сдвигая ее назад, чтобы она не почувствовала, насколько я тверд. Если продолжит так двигаться, ситуация очень быстро станет неловкой.

— Давай ограничимся строго медицинским воздействием, ладно? — произносит она напряженно. Нелепая попытка восстановить границы, размытые близостью и ощущениями.

— Если настаиваешь, — говорю, пожимая плечами. Будто я не возбужден от одного ее присутствия здесь.

Смягчаю касание и сохраняю контакт целомудренным, пока работаю. Она сглатывает, отводя взгляд, пытаясь сосредоточиться на розах, что ползут по стенам покоев и почти полностью закрывают потолок.

— Твои розы прелестны. То, как ты говорил о них прежде, почти как если бы… — она делает паузу, осторожную. Нарочитую. — Как если бы ты разговаривал с ними.

Что-то сжимается в моей груди — нечто раненое, то, что похоронил три столетия назад. Мои ладони сжимаются на ее талии прежде, чем успеваю остановить их, — несостоявшаяся попытка отпрянуть. В груди возникает соблазн напомнить девчонке ее место. Показать, чем чреваты попытки ковырять старые шрамы.

Вместо этого заталкиваю все эти неуместные мысли подальше и говорю:

— Мир даровал мне силу Вечного. Он признает меня частью себя. Иногда он говорит. Иногда я слушаю.

— И что он говорит?

И вот с этой ее стороной я понятия не имею, что делать. Вечно толкает, толкает, толкает. Выискивает уродливые, извивающиеся части и поднимает повыше, словно говоря: Глянь, что я нашла. Разве тебе не любопытно? Разве не умираешь от желания раскопать все сломанные куски себя?

Нет, свирепая девочка. Тебе не позволено это видеть. Нельзя ковырять мои самые уродливые тайны и пришпиливать к стене для внимательного рассмотрения.

Розы ползут и вьются по камням башни — вечное напоминание о моих провалах. О короле, которым я отказываюсь быть. И каждый год ветви становятся толще, а цветы — всё более удушающими. Безмолвное послание Мира звучит всё громче.

Ты забрасываешь свои обязанности. Растрачиваешь всю ту силу, что я тебе даровал.

Я наклоняюсь и шепчу:

— Он говорит, что ты задаешь чересчур много гребаных вопросов.

Она фыркает.

— Надеюсь, он бранит тебя за то, что ты нерадивый садовник. Сорняки поднимают бунт. Твои розы душат башню.

— Обязанности не дают мне находиться здесь, — говорю отрывисто. — Ты весьма болтлива и склонна судить лишнее для той, кто находится в моей власти.

— Ты ужасно обороняешься из-за каких-то роз. Может, мне хочется узнать больше о мужчине, который собирается меня убить. Это так странно?

— Странно? Нет. Безрассудно? Бесспорно. Чем больше ты знаешь о чудовище, тем труднее его презирать.

— Дерзко с твоей стороны предполагать, что я когда-нибудь смогу перестать презирать тебя.

Сверлю ее взглядом и вталкиваю еще один импульс магии в ее тело, наблюдая, как веки девушки смыкаются. Низкий стон застревает на губах, когда последние повреждения срастаются, не оставляя следа.

— Ты исцелена настолько, насколько это вообще возможно, — провожу осторожными пальцами по гладкой коже. — Ни шрама. Видишь? Я весьма талантлив.

Эмоции мелькают на лице, пока она оглядывает безупречное пространство своего торса.

— Как будто ничего и не было.

Что-то во мне смягчается.

— Самые худшие шрамы не исчезают по-настоящему. Никакая магия ни в одном из миров не может их исцелить.

Те, что вырезаны в душе, завязаны узлами и искорежены. Дыры там, где некогда обитало нечто драгоценное, прежде чем его вырвали с корнем.

Мое внимание цепляется за ее руку — лесенку аккуратных отметин, иссекающих плоть на внутреннем сгибе локтя. Намеренных. Обвожу внешний край пальцем, едва касаясь ее кожи.

— Эти не от драки.

Они чересчур точны. Каждая зарубка — той же глубины и ширины, пять штук, выстроенных, как маленькие солдатики.

По девушке пробегает внезапное напряжение.

— Нет. Это личное.

— А это? — смещаюсь к отметине, перечеркивающей горло. Это был смертельный удар. — Тоже личное?

Девалиант прочищает горло, надевая мою рубашку.

— Его мне нанесли, — произносит она, застегивая пуговицы, снова скрывая эту безупречную кожу. При этом она не делает попыток слезть с моих колен. — Один аристократ, полагавший, что имеет право брать всё, что пожелает. Когда я отказала ему, он решил: если не достанусь ему, то никому.

Тихая ярость просачивается по венам. Какого сорта трусливый кусок дерьма пытается убить женщину за отказ?

— Дай мне его имя, — не могу сдержать гнева в приказе.

Зачатки свирепой усмешки трогают ее губы — проблеск того существа, которым она могла бы стать, дай ей достаточно времени и верный стимул.

— Он уже мертв. Дворцовая стража позаботилась.

Часть моей кровожадности спадает.

— Тогда где его останки?

Веселье никуда не девается. Обожаю это выражение, — то, как загорается ее лицо.

— Планируешь украсить свой сад гниющим трупом, Волк?

— Не будь вульгарной. Сначала я принес бы тебе дар в качестве ухаживания. Вырезал бы из его позвоночника два охотничьих ножа и преподнес бы на ложе из его же требухи в качестве раннего подарка на день смерти.

Ведь что может стать лучшим началом отношения «заклятых врагов», чем оскверненный труп ее несостоявшегося убийцы. Я могу быть весьма заботливым, если захочу.

Мгновение она просто таращится на меня, силясь разобрать, шучу ли я.

На самом деле… нет.

А затем, медленно, вопреки всему, уголок ее губ дергается — и в следующую секунду я слышу это. Короткий взрыв смеха. Хрупкий, едва уловимый перезвон, исчезнувший слишком быстро, но… настоящий.

Моя грудь сжимается. Сделай это снова, — едва не приказываю я. — Делай, пока мне не надоест.

— Уродование трупа — растрата твоих талантов, — говорит она, всё еще улыбаясь. — Но мысль милая. В каком-то извращенном, безумном смысле.

— У меня бывают моменты, — снова обвожу контур ее шрама медленным движением, от которого у нее перехватывает дыхание. Хочу запомнить каждую выпуклость и гребень, каждую отметину и ямку. Рисовать узоры ее боли кончиками пальцев, пока не смогу воспроизвести их вслепую. — Трус целился тебе в горло, потому что знал: именно так он сможет украсть твой голос.

Так он смог бы оставить ее безмолвной и ничтожной. Такая женщина, что выторговывает смерть у Бога, заслуживает лучшего, чем трусость.

Лицо Девалиант мрачнеет, и всё прелестное веселье угасает.

— Да. Целители сделали всё, что могли, но… — она замолкает неопределенно пожав плечом. — Мой голос после случившегося так и не стал прежним.

Огибаю ладонью ее затылок, запуская пальцы в волосы. Сила распускается из меня медленными, пульсирующими волнами, и Девалиант напрягается при первом электрическом прикосновении магии к коже. Инстинктивная реакция добычи.

— Назови всех своих врагов, — говорю я. — Всех, кто может ранить тебя.

Задумчивая пауза.

— Ну, есть ты. Очевидно.

Эта гребаная девчонка.

— Кто-то помимо меня. Хочу знать, кто может попытаться смахнуть тебя с шахматной доски прежде, чем сам закончу играть с тобой, — сжимаю хватку, смакуя ее резкий вдох. — Давай имена.

— Едва ли это имеет значение на данном этапе.

— Имеет, — рычу я, — потому что теперь ты — Неотмеченная Девалиант, — постукиваю по ее голому запястью, где раньше светилась метка Алексиоса. — Что делает тебя ценным трофеем. Каждый человек и демис в Мирах будет истекать слюной от возможности надеть на тебя ошейник.

Распороть и переложить все беспорядочные кусочки в форму, которая их удовлетворит.

Она отводит взгляд.

— Послушай, просто отвези меня обратно в Вартену и дай разобраться с тем, кто пытался убить меня, на своих условиях. Дай время попрощаться с сестрой. Уверена, ты получишь свой кусок плоти прежде, чем кто-либо еще.

— Скажи мне, что ты не абсолютно беспомощна, по крайней мере, — наклоняю голову, ловя ее взгляд. — Что можешь обращаться с клинком. Любая информация, которая заставит поверить, что ты не будешь мертва в течение часа после пересечения Покрова.

Выражение лица Девалиант мрачнеет.

— Я Принцесса Крови. Мы не сражаемся. Мы истекаем кровью.

Ну конечно. Разумеется, они не обучили ее ничему. Им было нужно, чтобы она была мягкой и покорной. Создана для алтаря, для рождения маленьких девалиантовских отродий для продолжения рода Якорей.

Могу не подпускать к ней Алексиоса и Бастьена до тех пор, пока сам не объявлю на нее охоту. Но тот, кто бросил ее на том хребте и оставил истекать кровью на холоде? Любая другая грязь, которая увидит Девалиант и почувствует себя достаточно смелым, чтобы заявить права на нее?

Слишком много переменных. Столько возможностей украсть ее. Девушка не продержится и дня.

— Меняем условия, — говорю импульсивно.

Девалиант замирает.

— Прости?

— Я не повезу тебя обратно, по крайней мере пока. Ты останешься здесь.

— Нет, — она резко дергается, едва не падая с моих колен. — Ты не можешь… Ты ведь не Метку мне ставишь? После того, что Алексиос сделал…

Перехватываю ее запястье, сжимая пальцы.

— Заткнись на пять секунд, а? Я не хочу Метку, невозможное ты создание, — ее пульс колотится о мои пальцы. Такая хрупкая. Тонкая до чертиков, — как именно ты планируешь отомстить? Держу пари, у того, кто бросил тебя на Дуэхавне, есть стража, да? Охрана, через которую тебе пришлось бы пробиться? А единственные клинки, с которыми ты обращалась, — те, что использовала на себе, и какой-нибудь ножичек для масла, что тебе доверяли за ужином.

Ее челюсть сжимается. Я попал в воспаленный нерв.

— Тогда научи меня драться.

Не колеблюсь ни секунды.

— Идет.

Ее брови взлетают. Девалиант такого не ожидала — наверное, думала, я рассмеюсь.

— Вот так просто? Думала, ты меня ненавидишь.

— О, я тебя, блядь, презираю, — важно, чтобы она это поняла: каждая милость и проблеск доброты — дары, что я жалую ради собственного развлечения. — Ненавижу всё, что связано с твоей семьей. Звук твоего имени вызывает желание вырвать глотку. Но я не намерен позволить кому-то еще убить тебя. Ничто принадлежащее мне не будет сломано, если только я сам не решу это сломать.

— Как великодушно с твоей стороны.

— Я щедрый.

Тишина растягивается. Позволяю мгновению задержаться в воздухе, даю Девалиант шанс обдумать мое предложение, наблюдая, как эмоции пробегают по ее лицу, пока девушка взвешивает варианты.

— Постой, — она ерзает на моих коленях. — Думала, Алексиос хочет мой труп.

Пожимаю плечами.

— Алексиос получит то, что останется, когда я закончу. Всё, что ему нужно знать, — это то, что падальщики добрались до тебя первыми. Так бы и случилось, не найди тебя Амара.

— И какую цену я, по-твоему, должна заплатить за это? — спрашивает она с хмурым видом. — Что ты с этого получишь?

Провожу костяшками пальцев по ее щеке.

— Я делаю это не по доброте душевной. Если от тебя не ускользнуло, склонен к разрушительному поведению от скуки, а ты — худшая идея, что приходила мне в голову за столетия. Любопытно, в какого монстра я смогу превратить тебя, имея время и острый клинок.

Ее брови сходятся в нерешительности. Девалиант так легко читать, даже когда она пытается запереться и похоронить все свои уязвимые места за фасадом огня, шипов и вызова.

— Вот мои условия, — продолжаю, почти мягко. — Ты можешь уползти обратно в Вартену и потратить сочтенные дни, пытаясь не быть съеденной заживо. Или можешь остаться здесь и быть моим временным развлечением. Чем интереснее будешь, тем дольше проживешь. Так что прими то, что я предлагаю, продли эту короткую смертную жизнь еще немного и выйди за мою дверь готовой забрать свое возмездие, — мои ладони оглаживают ее бока, кончики пальцев очерчивают каждый гребень ребер. — Но помни вот что. Твоя смерть принадлежит мне. Всегда была моей. И когда мне наскучит когда ты перестанешь быть забавной? — обхватываю пальцами ее горло. — Я выслежу тебя через оба мира и сквозь сам Покров. А когда найду, разорву и съем твое сердце, пока оно еще бьется.

Какая-то темная и ненасытная эмоция мелькает на лице Девалиант.

— Может, я стану достаточно хороша, чтобы вырезать твое первой.

Смех рокочет в груди. О, ее будет так весело завоевывать. Мне не терпится увидеть, как она будет выглядеть к тому времени, как я с ней закончу.

— Рассчитываю, что попытаешься.

Она делает судорожный вдох. Смотрю, как девушка собирает себя по кускам, укрепляет осыпающиеся стены, пытаясь спрятать всю человеческую уязвимость. Так мило.

— Когда я буду готова — когда скажу, что готова, — ты отвезешь меня в Вартену и дашь три дня форы, чтобы уладить дела. И никогда не поставишь мне Метку. Обещай.

Внимательно изучаю ее лицо. Что-то в ней заставляет хотеть давить, пока она не надавит в ответ.

— Боишься, что я могу тебя оставить?

— Поклянись.

Мой рот изгибается в медленной усмешке.

— Даю слово. Никаких Меток. Только соглашение между божеством и его новой игрушкой.

Ее глаза вспыхивают. Она сверлит меня взглядом так, словно уже просчитывает способы убить меня. У нее не выйдет, но я бы восхитился попыткой.

— Останусь, если ты никогда больше так меня не назовешь.

Легонько сдавливаю ее горло в напоминание, что я достаточно милосерден, чтобы позволять ей вести переговоры, хотя могу разорвать девушку.

— Ты останешься, потому что нуждаешься в моем милосердии больше, чем я — в твоем развлечении, — наклоняюсь ближе, шепча: — Так что я буду называть тебя так, как захочу, блядь. Игрушка. Питомец. Моя. Всё еще согласна?

Ее губа задирается в милом оскале.

— Ладно. По рукам.

И вот так просто я заполучил себе Девалиант, с которой теперь могу поиграть.