Когда Зоя берет на себя обязанности целителя, у нас, как уже говорилось, пробуждается новый интерес. Мы с нетерпением стремимся узнать, возможно и допустимо ли вообще то лечение, которому она подвергла Ханольда, и верно ли автор описал условия исчезновения бреда наряду с условиями его зарождения.
Несомненно, здесь нам станут возражать, что случай, описанный автором, не заслуживает общего интереса, что здесь вовсе нет повода к сколько-нибудь широкому и продолжительному обсуждению. Ханольду, скажут нам, не остается ничего другого, кроме как избавиться от своего бреда после того, как объект последнего, мнимая Градива, убедила юношу в неправильности всех его измышлений и предложила самые естественные объяснения всех загадок (в частности, откуда она знает его имя). Тем самым подводится логический итог; но поскольку девушка фактически признается юноше в любви, то автору, конечно же, ради удовольствия читательниц, приходится завершать свою повесть, в остальном небезынтересную, обычным счастливым концом – свадьбой. Однако более последовательным и столь же возможным, полагаю, выглядит иное окончание: молодой ученый, которому разъяснили его ошибки, вежливо благодарит, прощается с молодой дамой и отвергает ее любовь на том основании, что он испытывает сильный интерес к античным женщинам из бронзы или камня и к их прообразам, будь те доступны для общения, но равнодушен к современным девушкам из плоти и крови. Если коротко, автор совершенно произвольно сочетает археологическую фантазию с любовной историей.
Мы отвергаем такое толкование как невозможное и подчеркнем для начала, что происходящие в Ханольде перемены нужно рассматривать не только как избавление от бреда. Одновременно, еще до устранения бредового состояния, у него явно пробуждается потребность в любви, которая позднее выражается, само собой разумеется, в ухаживании за девушкой, освободившей его от бреда. Уже отмечалось, под какими предлогами и в каком обличье в разгар бреда у него проявилось любопытство относительно ее телесности, проявились ревность и грубое мужское стремление к обладанию – с тех пор как вытесненная любовная страсть внушила ему первое сновидение. В качестве дополнительного доказательства добавим, что вечером, после второй беседы с Градивой, ему впервые показалось симпатичным живое существо женского пола, пусть он еще не готов отринуть прежнее отвращение к путешествующим новобрачным и счесть их достойными симпатии. Однако на следующий день до полудня он случайно становится очевидцем взаимной нежности между этой девушкой и ее мнимым братом – и в испуге ретируется, словно опасаясь помешать священнодействию. Пренебрежение «Августом и Гретой» забыто, уважение к любви восстановилось.
Значит, художник неразрывно связывает между собой исчезновение бреда и проявление потребности в любви, тем самым подготавливая неизбежный исход в виде ухаживания. Он знаком с природой бреда куда лучше своих критиков, он знает, что составляющие страстной влюбленности сливаются с элементами склонности к бреду; потому он заставляет девушку, затеявшую лечение, улавливать в бреде Ханольда подходящие фрагменты. Именно это понимание позволяет ей набраться отваги и взяться за лечение, именно убежденность в том, что она любима, подвигает ее признаться ему в любви. Лечение состоит в том, чтобы воздействием извне вернуть ему вытесненные воспоминания, которые он не в состоянии высвободить изнутри; но оно не оказало бы никакого воздействия, не уважай целительница чувств юноши, не гласи ее перевод бреда следующее: «Пойми, все это означает только одно – что ты любишь меня».
Метод, которым художник наделяет Зою для излечения бреда у друга ее детства, обнаруживает далекоидущее сходство, даже полное согласие, с терапевтическим методом, который Й. Брейер и автор этих строк ввели в медицину в 1895 году и усовершенствованию которого я с той поры посвятил себя. Этот метод лечения, названный Брейером поначалу «катарсическим», я предпочитаю называть «психоаналитическим». Он состоит в том, что до сознания больных, страдающих от расстройств, аналогичных бреду Ханольда, в известной мере насильственно доводят бессознательные содержания, от вытеснения которых они заболели; ровно так же поступает Градива с вытесненными воспоминаниями Ханольда об их детских отношениях. Разумеется, выполнение этой задачи ей дается легче, чем врачу, ибо она находится в положении, которое в известном отношении можно посчитать идеальным. Врач наблюдает больного не с начала болезни и не имеет осознанных воспоминаний о том, как работает у больного бессознательное; потому он вынужден прибегать к изощренной технике для восполнения этого изъяна. Он должен научиться по сознательным мыслям и рассказам больного делать достоверные выводы о том, что было вытеснено, как бы расшифровывать бессознательное там, где оно проступает за осознанными высказываниями и действиями больного. Далее он устанавливает сходства, подобно тому как в конце повести ведет себя Норберт Ханольд, переводя имя Градива обратно в фамилию Бертганг. Расстройство исчезает тогда, когда оно сводится к своему источнику; анализ одновременно обеспечивает излечение.
Однако сходство метода Градивы с аналитическим методом психотерапии не ограничивается двумя указанными факторами – осознанием вытесненного и совпадением объяснения и излечения. Оно распространяется также на суть изменений в целом – на пробуждение чувств. Любое расстройство, аналогичное бреду Ханольда, которое в науке обычно называют психоневрозом, имеет своей предпосылкой вытеснение части влечений, в первую очередь сексуальных; при любой попытке ввести в сознание бессознательные и вытесненные причины болезни соответствующие элементы влечений неизбежно вновь вступают в схватку с вытесняющими силами, чтобы окончательно сравняться; зачастую все это сопровождается проявлениями бурных реакций. При возврате любви, если объединять под словом «любовь» все разнообразные части сексуального влечения, происходит выздоровление, и этот возврат необходим, ибо симптомы, из-за которых и предпринималось лечение, суть не что иное, как остатки более ранней борьбы за вытеснение или за возвращение; они могут быть уничтожены или рассеяны только новым приливом тех же страстей. Любое психоаналитическое лечение представляет собой попытку освободить вытесненную любовь, которая нашла для себя достойный сожаления компромиссный выход в том или ином симптоме. Более того, совпадение с процессом излечения, описанным в «Градиве», будет полным, если добавить, что при аналитической психотерапии вновь пробудившаяся страсть – будь то любовь или ненависть – всегда избирает своим объектом персону врача.
Далее, впрочем, выявляются различия, которые делают случай Градивы идеальным, чего не в состоянии добиться врачебная техника. Градива может ответить на любовь, проникающую из бессознательного в сознание, а врач этого сделать не может; Градива уже становилась объектом былой, вытесненной любви, она воплощает в себе желанную цель для освобожденного стремления к любви. Врач же – посторонний человек, который обязан стремиться к тому, чтобы после излечения опять стать посторонним для пациента; он зачастую не в состоянии посоветовать исцеленному, как тому воспользоваться в жизни вновь обретенной способностью любить. Обсуждение средств получения сведений и тех замен, какими довольствуется врач, чтобы с большим или меньшим успехом приблизиться к образцу исцеления любовью, который рисует нам художник, увело бы нас слишком далеко от нашей задачи.
А теперь займемся последним вопросом, от ответа на который мы уже несколько раз уклонялись. Наши взгляды на вытеснение, возникновение бреда и родственных ему расстройств, на формирование и разгадку сновидений, на роль любовной жизни и на способ излечения таких расстройств отнюдь не являются общим достоянием науки, не могут считаться даже полезным достоянием образованных людей. Если прозорливость, которая делает художника способным творить свою «фантазию» так, что мы можем разлагать ее на составные части, будто подлинную историю болезни, есть разновидность знания, то мы жаждали бы познакомиться с источниками этого знания. Один человек из того круга, который, как говорилось выше, заинтересовался сновидениями в «Градиве» и их возможным толкованием[35], обратился к автору с прямым вопросом: известно ли ему что-нибудь о похожих теориях в науке. Писатель, как и можно было предположить, ответил отрицательно и даже несколько сердито. «Градива» родилась из воображения, указал он; кому она не нравится, тот может попросту забыть об этой повести. Он и не предполагал, что книга настолько понравится читателям.
Не исключено, что автор в своем суждении не намерен останавливаться на сказанном. Может быть, он вообще будет отрицать знание правил, следование которым мы у него отыскали, и отвергнет все намерения, которые мы ему приписали. Я считаю такой поворот событий вполне возможным – и вижу всего два разумных объяснения. Может статься, мы предложили, по сути, карикатуру на истолкование текста, без надобности заложив в художественное произведение устремления, о которых и не подозревал его создатель, и тем самым вновь доказали, сколь просто найти то, что ищешь и что занимает твои мысли (эта простота в истории литературы представлена наипричудливейшими примерами). Пусть теперь каждый читатель сам для себя решит, склоняется ли он к такому объяснению. Мы, естественно, придерживаемся иного мнения. Мы считаем, что художнику не нужно ничего знать о таких правилах и намерениях, а потому он может отрицать их с полной уверенностью, и в его художественном творении мы не нашли ничего такого, что в нем бы не содержалось. Вероятно, мы черпаем из одного и того же источника, обрабатывая один и тот же объект, но разными способами, а совпадение результатов является, по-видимому, порукой того, что мы с автором трудились правильно. Наш метод состоит в сознательном наблюдении за аномальными психическими процессами у людей с целью научиться их разгадывать и формулировать их законы. Художник, полагаю, действует иначе; он направляет внимание на бессознательное в собственной душе, прислушивается к возможностям его развития и выражает их в художественной форме, вместо того чтобы подавлять их средствами осознанной критики. Так он узнает в себе то, чему мы научаемся у других, – каким законам подчиняется деятельность бессознательного; но он не обязан формулировать эти законы, не обязан даже их четко понимать. Благодаря гибкости разума они все равно проникают в художественные творения. Мы излагаем эти законы, анализируя поэтические вымыслы, словно открываем их на основе подлинных заболеваний, но, видимо, отсюда неизбежен следующий вывод: либо оба, художник и врач, равным образом не понимают бессознательного, либо оба понимают его правильно. Такой вывод для нас очень важен, и ради него стоило изучить описание формирования и исцеления бреда, а также сновидений в «Градиве» Йенсена.
Как будто на этом можно заканчивать. Однако внимательный читатель наверняка напомнит нам о том, что вначале мы упомянули, будто сновидения суть исполненные желания, а потом пренебрегли доказательством этого заявления. Что ж, ответ таков: наше изложение могло бы, пожалуй, показать, сколь неоправданным является желание объединить объяснения, которые надлежит давать сновидению, общей формулой, которая гласит, что сновидение – это исполнение желания. Но такое утверждение сохраняет силу, и его можно легко доказать даже на примере снов в «Градиве». Скрытые мысли сновидений – мы теперь знаем, что под этим имеется в виду, – могут быть самыми разными; в «Градиве» это «дневные остатки», то есть мысли, которые, будучи незамеченными или неиспользованными, сохранились от психических побуждений в состоянии бодрствования. Для того чтобы из них возникло сновидение, требуется содействие – чаще всего бессознательное – желания; последнее составляет движущую силу сновидения, для которого дневной остаток предлагает материал. В первом сне Ханольда при формировании сновидения друг с другом соперничают два желания: одно само по себе способно к осознанию, а другое принадлежит бессознательному и действует из вытесненного. Первое – это понятное для любого археолога желание стать очевидцем катастрофы 79 года. Никакие жертвы не покажутся исследователю древности чрезмерными, если бы это желание возможно было осуществить иначе, нежели при помощи сновидения! Другое желание и творец сновидения имеет эротическую природу; в грубоватой и неполной форме его можно выразить так: индивидуум хочет присутствовать при том, как возлюбленная укладывается спать. Именно отказ от исполнения этого желания превратил сновидение в страшный сон. Пожалуй, менее очевидны желания, движущие вторым сновидением, но если вспомнить об их переложении, или переводе, то, без сомнений, мы тоже сочтем их эротическими. Желание быть пойманным возлюбленной, соединиться с ней и покориться, угадываемое за сценой с ловлей ящериц, обладает, собственно говоря, пассивным, мазохистским характером. На следующий день сновидец хлопает возлюбленную по руке, как бы под властью противоположного эротического устремления. Но здесь мы должны остановиться, не то в самом деле позабудем, что Ханольд и Градива – всего лишь вымысел художника.