Дальнейшее развитие сюжета предлагает нам еще одно сновидение, которое, возможно даже больше первого, искушает нас перевести его и включить в общую связь происходящего в психике героя. Но мы мало чего добьемся, если прервем авторское изложение и прямо поспешим к этому второму сновидению, ибо всякому, кто желает истолковать сновидение другого, надлежит как можно подробнее выспросить об опыте сновидца, равно внешнем и внутреннем. Потому лучше всего будет, пожалуй, придерживаться нити повествования и поступательно комментировать сюжет.
Новое наваждение – гибель Градивы при разрушении Помпей в 79 году – не единственное последствие первого, уже проанализированного нами сновидения. Под воздействием этого бреда Ханольд решает отправиться в Италию и в конце концов оказывается в Помпеях. Но чуть ранее с ним приключается еще кое-что: выглядывая из окна, он будто бы замечает на улице женскую фигуру с осанкой и походкой Градивы; спешно выбегает из дома, не потрудившись одеться, и подвергается насмешкам прохожих. По возвращении домой пение канарейки, сидящей в клетке на окне дома напротив, вызывает у него настроение освободиться, а в результате решение о весеннем путешествии быстро принимается и исполняется.
Автор уделяет пристальное внимание этому путешествию Ханольда и даже позволяет своему герою отчасти осознать внутренние процессы. Разумеется, Ханольд находит научный предлог для своего путешествия, но недолго тешит себя этой мыслью: на самом деле он вполне сознает, что побуждение к путешествию возникло у него из некоего «невыразимого чувства». Это «причудливое беспокойство» заставляет досадовать на все вокруг, гонит из Рима в Неаполь и оттуда в Помпеи, но даже в городе своих грез он не может справиться с дурным настроением. Его раздражают воркующие путешественники-новобрачные и возмущает наглость комнатных мух в гостиницах Помпей. При этом он догадывается, что виной досаде и раздражению – не только здешнее окружение, но и некие внутренние метания. Он злится и клянет весь белый свет, на душе у него скребут кошки, потому что ему чего-то недостает – чего именно, он понять не может. Это дурное настроение его преследует, в таком возбужденном состоянии он восстает даже против своей повелительницы – науки; когда в первый раз бродил под полуденным солнцем по городу, у него «пропало всякое желание вновь обрести ее, и он вспоминал о ней, словно о чем-то далеком, как о старой, засохшей, скучной тетке, самом мертвом существе на свете» (с. 55).
В этом-то противоречивом помутнении чувств ему раскрывается одна из загадок, связанных с путешествием, – в миг, когда он в первый раз видит Градиву, идущую по городу. Впервые «достигает его сознания другая мысль: очевидно, сам не осознавая своего побуждения, он отправился в Италию, прямо в Помпеи, не останавливаясь в Риме и Неаполе, именно затем, чтобы поискать здесь следы Градивы, следы в буквальном смысле, ибо, при ее своеобразной походке, она должна была оставить в пепле особый, отличный от всех отпечаток пальцев ноги» (с. 58).
Раз уж автор так старательно описывает это путешествие, нам, полагаю, нужно объяснить отношение этой поездки к бреду Ханольда и оценить ее место в общей последовательности событий. Путешествие предпринимается по мотивам, которые поначалу неизвестны нашему герою и проясняются лишь позднее, причем автор прямо называет их «бессознательными». Конечно же, это заимствование из реальной жизни; не обязательно бредить для того, чтобы так себя вести, – напротив, даже здоровым людям свойственно обманываться по поводу причин своих поступков и осознавать их лишь впоследствии, при условии, что конфликт нескольких чувств вызывает эмоциональную путаницу. Итак, с самого начала путешествие Ханольда призвано подкрепить бред и должно привести в Помпеи, где будут продолжены поиски Градивы. Напомню, что эти поиски занимали его мысли перед сновидением и непосредственно после сна, а сам сон был всего-навсего ответом на вопрос о местопребывании Градивы, разве что опосредованным сознанием. Однако некая неведомая сила мешала воспринять воображаемое намерение, поэтому для сознательного обоснования отъезда приходилось придумывать неудовлетворительные, то и дело требовавшие обновления предлоги. Вдобавок автор задает нам и другую загадку, ибо сновидение с появлением Градивы на улице и решение отправиться в путь, принятое Ханольдом под воздействием пения канарейки, следуют друг за другом как бы случайно, без всякой внутренней связи.
Эта неясная часть повести проясняется для нашего понимания благодаря разъяснениям, которые дает позднее Зоя Бертганг. Ханольд и в самом деле видит из своего окна прообраз Градивы, фрейлейн Зою (с. 89), и почти ее нагоняет. Преуспей он в своем намерении, сообщение сна (девушка живет сегодня в том же городе, что и сам юноша) получило бы по счастливой случайности бесспорное подтверждение, которое сломило бы внутреннее сопротивление. Ведь канарейка, пение которой сподвигло Ханольда на дальнее путешествие, принадлежала Зое, а клетка с птицей стояла на ее окне, в доме напротив дома Ханольда (с. 135). Ханольд, склонный, как утверждает девушка, к «отрицательным галлюцинациям», то есть ловко не замечающий и не узнающий своих современников, должен при этом располагать бессознательным знанием, которое нам раскрывается лишь позднее. Признаки присутствия Зои (появление на улице, щебет ее птицы вблизи окна Ханольда) усиливают воздействие сновидения, и в этой ситуации, столь опасной для юноши, который отвергает эротические чувства, он обращается в бегство. Решение путешествовать обусловлено именно сопротивлением, набравшим силу после прилива страсти в сновидении; это попытка убежать от живой возлюбленной, своей современницы. Фактически оно знаменует победу вытеснения, которое на сей раз торжествует, а вот когда он вел уличное наблюдение проходящих мимо женщин и девушек, верх брала эротика. Но всегда в этих превратностях борьбы усматривается компромиссная природа: путешествие в Помпеи, призванное увести героя от живой Зои, оборачивается встречей с ее заменой – с Градивой. Путешествие, предпринятое вопреки скрытым идеям сновидения, тем не менее следует предписаниям явного содержания сна. Следовательно, всякий раз, когда эротизм и сопротивление снова вступают в спор, в выигрыше остается бред.
Толкование путешествия Ханольда как бегства от проснувшейся в нем любовной страсти по столь близкой возлюбленной вполне соответствует описанию его душевного состояния во время пребывания в Италии. Овладевшее им отвращение к эротизму выражается в раздражении, с которым он наблюдает за путешествующими новобрачными. Короткий сон, привидевшийся ему в римской гостинице, и соседство с немецкой влюбленной парой, «Августом и Гретой», чей вечерний разговор он невольно подслушал через тонкую стенку, позволяет бросить взгляд назад и заново оценить эротическую составляющую первого большого сновидения. Новый сон снова переносит его в Помпеи, где как раз извергается Везувий; тем самым устанавливается связь с предыдущим сновидением, последствия которого продолжают ощущаться в ходе путешествия. Но на сей раз среди тех, кому грозит опасность, он видит не себя с Градивой, а Аполлона Бельведерского и Венеру Капитолийскую (должно быть, это ироническое переосмысление влюбленной пары за стенкой гостиничного номера). Аполлон поднимает Венеру, уносит ее и кладет на какой-то «предмет в безопасном месте» – по-видимому, на повозку или тележку, ибо затем раздался «скрип и грохот» (с. 31). В остальном для толкования этого сновидения не требуется особого искусства.
Наш автор, который, как мы давно усвоили, не вносит в свое изложение непреднамеренных подробностей, предлагает нам и другое свидетельство овладевшего Ханольдом асексуального устремления. Блуждая много часов в окрестностях Помпей, юноша, как ни странно, «не вспоминал недавний сон о том, как он присутствовал в 79 году при разрушении Помпей извержением Везувия» (с. 47). Лишь заметив краем глаза Градиву, он, неожиданно для самого себя, припоминает этот сон – а заодно и осознает воображаемый мотив своего диковинного путешествия. Нельзя ли в таком случае истолковать это забывание сна, этот рубеж вытеснения между сновидением и душевным состоянием в ходе поездки следующим образом: путешествие совершается не прямо под влиянием сновидения, а из-за неприятия последнего, в результате действия психической силы, не желающей ничего знать о тайном смысле сновидения?
С другой стороны, Ханольд вовсе не рад этой победе над своим эротизмом. Подавленное психическое возбуждение остается достаточно сильным для того, чтобы при посредстве досады и торможения мстить подавляющему. Страстное желание превращается в беспокойство и неудовлетворенность, и те заставляют юношу считать путешествие бессмысленным, мешают осознать бредовое побуждение к поездке, подталкивают охладеть к науке, которая, казалось бы, должна направлять здесь все его интересы. То есть автор показывает нам, что его герой после бегства от любви очутился в состоянии кризиса, совершенно растерян и раздавлен; это расстройство обыкновенно случается на пике душевного заболевания, когда ни одна из двух противоборствующих сил не превосходит другую настолько, чтобы возобладало здоровое отношение к жизни. Далее автор помогает герою и отчасти его успокаивает, выводя на сцену Градиву, которая берется излечить бред. Благодаря власти над вымышленными персонажами, которых он волен вести к счастью вопреки обстоятельствам (а они вынуждены повиноваться), автор перемещает девушку, от которой Ханольд бежал в Помпеи, именно в этот город и таким образом исправляет оплошность молодого археолога, одержимого бредом, что погнал его от места жительства телесной возлюбленной к месту гибели воображаемой замены.
С появлением Зои Бертганг в качестве Градивы – это пункт наивысшего напряжения повести – наступает перемена в нашем интересе. Если до сих пор мы соучаствовали в развитии бреда, то теперь становимся свидетелями излечения и можем спросить себя, выдумал ли автор ход этого лечения или же изобразил его в соответствии с реально доступными возможностями. Из слов самой Зои (в беседе с подругой-новобрачной) мы вполне имеем право приписать ей намерение вылечить Ханольда (с. 124). Но как она приступает к лечению? Смирив негодование, вызванное требованием прилечь на ступени храма («как раньше»), она возвращается на следующий день на то же самое место и принимается выспрашивать у Ханольда все потаенные сведения, которых ей недоставало для понимания его поведения накануне. Она узнает о сновидении, о барельефе с изображением Градивы и об особенностях походки, как бы становится призраком, ожившим на краткий час, соглашается с этой ролью, каковую ей приписывает его бред, и мягко, двусмысленными словами навязывает ему новую ситуацию, принимает от юноши «могильные» цветы, собранные без сознательного умысла, и высказывает сожаление, что он не подарил ей роз (с. 90).
Значит, эта необыкновенно умная девушка решила взять друга своего детства в мужья, сообразив, что его любовь к ней выступает движущей силой бреда. Наш интерес к ее поведению здесь на мгновение ослабевает, ибо нас вновь удивляет сам бред Ханольда. В своем последнем воплощении этот бред таков: Градива, засыпанная пеплом в 79 году, ныне, уже как полуденный призрак, имеет возможность ровно час беседовать с живыми, а по истечении этого срока вновь погружается под землю – или скрывается в склепе; эта игра воображения, которую не дано развеять ни современной обуви девушки, ни ее невежеству в древних языках, ни умению говорить на нынешнем немецком, как будто оправдывает авторский подзаголовок к повести («фантазия»), однако исключает при этом любое сопоставление с клинической реальностью.
Впрочем, при ближайшем рассмотрении кажется, что бредовость состояния Ханольда в значительной мере утрачивает свою невероятность. Ведь часть вины следует возложить на автора, который исходит из предпосылки, будто Зоя во всех чертах своего облика схожа с каменным барельефом. Потому нужно остерегаться и не переносить невероятность самой предпосылки на ее следствие, на тот факт, что Ханольд счел свою современницу ожившей Градивой. В данном случае бредовое объяснение тем ценнее, что и автор не в силах подобрать сколько-нибудь рациональное толкование. Далее он привлекает солнцепек Кампании и пьянящую волшебную силу винограда, растущего на склонах Везувия, в качестве обоснований поведения героя. Но важнейшим среди всех объяснений и оправданий остается та легкость, с которой наше мышление готово принимать абсурдные ситуации, если те удовлетворяют могучим аффективным позывам. Поистине поразительно (причем это довольно редко учитывается), сколь охотно и часто люди – даже наделенные сильным интеллектом – выказывают при таком стечении обстоятельств признаки слабоумия! Всякий, кто не слишком самолюбив, не затруднится отыскать эти признаки в собственном поведении. В особенности же это верно для случаев, когда затронутые психические процессы пребывают под воздействием бессознательных или вытесненных мотивов! Здесь уместно процитировать слова одного философа, который писал мне: «Я начал заносить на бумагу все мною пережитые случаи поразительных ошибок, бездумных поступков, для которых обоснование находится задним числом (как правило, неразумно). Сколь печально, но типично то обилие глупостей, что мы совершаем». Еще добавим, что вера в духов и призраков и в воскрешение мертвых, подкрепляемая религиями, с которыми все мы связаны (по крайней мере, в детстве), отнюдь не исчезает среди образованных людей; очень многие из них в иных случаях считают занятия спиритизмом совместимыми с разумом. Даже рассудительный скептик со смущением замечает, как просто и почти мгновенно он вспоминает о вере в духов, если на его глазах случается нечто, пробуждающее сильные чувства и в то же время загадочное. Я знал врача, который однажды потерял свою пациентку от базедовой болезни и никак не мог избавиться от слабого подозрения, будто он сам причастен к такому исходу ввиду неосторожного назначения лекарств. Много лет спустя в его кабинет вошла девушка, в которой, несмотря на все рациональное сопротивление, он был вынужден признать умершую. В его голове застряла одна-единственная мысль: значит, мертвые все-таки могут возвращаться к жизни. Ужас уступил место стыду лишь тогда, когда посетительница представилась как сестра умершей от той же болезни пациентки. Базедова болезнь часто придает тем, кто ею поражен, хорошо заметное сходство черт лица, а в данном случае это болезненное сходство подкреплялось сходством фамильным. Не стану далее скрывать, что врачом, с которым все это произошло, был я сам, и именно поэтому я не склонен оспаривать клиническую возможность появления у Норберта Ханольда короткого бреда о вернувшейся к жизни Градиве. В конце концов, любой психиатр осведомлен о том, что при хроническом бреде (паранойя) самые крайние проявления выражаются в замысловатом и отменно обоснованном абсурде.
После первой встречи с Градивой Норберт Ханольд решает выпить вина сначала в одном, а затем в другом из известных ему ресторанов Помпей, тогда как прочие посетители ужинают. «Разумеется, ему даже в мыслях не приходило вздорное предположение», будто он поступает так, чтобы узнать, в какой гостинице живет Градива и в какое время она ужинает, но вряд ли возможно усмотреть какой-то иной смысл в его поступках. Днем, после второй встречи в доме Мелеагра, ему доводится пережить череду забавных, по всей видимости не связанных между собою событий: он находит узкую щель в стене портика, где исчезла Градива; встречает глуповатого ловца ящериц, который обращается к нему как к знакомому; натыкается на третью, скрытно расположенную городскую гостиницу («Albergo del Sole»), и владелец навязывает ему зеленую, покрытую патиной металлическую застежку, якобы предмет, найденный возле останков помпеянки; наконец в собственной гостинице он обращает внимание на вновь прибывшую молодую пару, в которой видит брата с сестрой и которой симпатизирует. Все эти впечатления позднее сплетаются в «бессмысленное, и странное» сновидение, содержание которого передается так: «Где-то на солнцепеке сидела Градива, делала из травы силок, чтобы поймать ящерицу, и говорила: “Пожалуйста, не шевелись – коллега права, средство действительно хорошо, она уже применяла его с полным успехом”».
Еще во сне Ханольд защищается от этого видения, воспринимает его как «сплошной вздор» и переворачивается на другой бок, чтобы освободиться от навязчивых образов. В этом ему помогает «невидимая птица», которая издает короткий, похожий на смех крик и уносит ящерицу в клюве.
Отважимся ли мы истолковать и этот сон – заменить его теми скрытыми мыслями, из которых и возникают подобные искажения? Вообще сновидение выглядит настолько бессмысленным, насколько этого можно ожидать от сна, и эта абсурдность сновидений – то главное основание, на котором им отказывают в признании полноценными психическими актами: мол, правильно выводить их из хаотического возбуждения элементов рассудка.
К указанному сновидению Ханольда мы можем применить технику, которую можно охарактеризовать как постоянный метод истолкования. Метод состоит в том, чтобы не обращать внимания на зримые связи в явном содержании сновидения; нужно рассматривать каждый фрагмент сна по отдельности и искать его истоки во впечатлениях, воспоминаниях и свободных ассоциациях сновидца. Но раз уж мы не в силах расспросить самого Ханольда, нам придется довольствоваться описанием его впечатлений – и очень осторожно подставлять наши собственные ассоциации взамен его собственных.
«Где-то на солнцепеке сидела Градива, делала из травы силок, чтобы поймать ящерицу, и говорила…» Какому впечатлению дня созвучна эта часть сновидения? Несомненно, встрече с пожилым ловцом ящериц, который в сновидении заменяется Градивой. Тот, как мы помним, сидит на «пропеченном солнцем склоне» и сам заговаривает с Ханольдом. Слова Градивы в сновидении вторят словам этого мужчины, который тараторит: «Средство, предложенное коллегой Эймером, действительно хорошо, я уже не раз применял его с полным успехом. Пожалуйста, не шевелитесь». Градива фактически произносит в сновидении то же самое, вот только «коллега Эймер» уступает место просто «коллеге», да опускается словосочетание «уже не раз» из речей зоолога, а предложения переставлены. Получается, что это дневное событие посредством нескольких изменений и искажений в сновидении подверглось преобразованию. Почему? Что означают изменения во сне, почему пожилой господин стал Градивой, откуда взялась загадочная «коллега»?
Есть правило толкования сновидений, которое гласит: услышанные во сне слова непременно заимствуются из фраз, услышанных или произнесенных сновидцем в состоянии бодрствования. Это правило получает здесь подтверждение, ибо слова Градивы – отзвук услышанной днем речи пожилого зоолога. Другое правило гласит: замена одного лица другим или смешение двух лиц, в результате чего одно лицо оказывается в ситуации, характерной для другого, означает уравнивание обоих, установление сходства между ними. Если мы применим это правило к нашему сновидению, то результат будет таков: Градива ловит ящериц, как старик-зоолог, и преуспевает в их ловле, как и тот. Понятно, что этот результат еще не полностью внятен, но нам предстоит разрешить еще одну загадку. К какому впечатлению дня следует отнести «коллегу», заменившую в сновидении известного зоолога Эймера? К счастью, тут не нужно долго гадать: «коллегой» может быть только другая девушка – следовательно, это та симпатичная молодая дама, которую Ханольд принял за сестру, путешествующую в обществе брата. «К ее платью была приколота красная соррентийская роза, смутно что-то напомнившая». Пожалуй, это замечание автора дает нам право принять эту особу за «коллегу» из сновидения. Ханольд не сумел вспомнить, несомненно, слов мнимой Градивы – дескать, другим девушкам дарят весною розы, «но для меня цветок забвения из твоих рук самый подходящий». В этих словах таится намек на ухаживание. В таком случае что же может означать ловля ящериц, в которой хороша более удачливая «коллега»?
На следующий день Ханольд застает мнимых брата и сестру в нежных объятьях и вынужден исправлять собственную ошибку предыдущего дня. На самом деле они – влюбленная пара, прибывшая сюда в свадебное путешествие, как мы узнаем позднее, когда новобрачные нечаянно помешали третьей встрече Ханольда с Зоей. Если предположить, что Ханольд, который принял этих двоих за брата с сестрой, в своем бессознательном понимал их подлинные отношения, столь недвусмысленно раскрывшиеся на следующий день, то, конечно, слова Градивы из сновидения обретут полновесный смысл. Красная роза становится символом любовных отношений; Ханольд понимает, что пара олицетворяет собою их с Градивой будущее; ловля ящериц – это поиски мужа, а слова Градивы означают приблизительно следующее: позволь мне – я справлюсь, вот увидишь, – отыскать мужа, раз уж это удалось сделать другой девушке.
Но почему разгадка намерений Зои облекается в сновидении в слова старого зоолога? Почему умение искать мужа изображается через восхваление ловкости пожилого зоолога в ловле ящериц? Теперь нам легко ответить на эти вопросы: мы уже давно догадались, что ловец бабочек – не кто иной, как профессор зоологии Бертганг, отец Зои, который наверняка знаком с Ханольдом и потому обращается к нему так запросто. Если допустить, что бессознательно и Ханольд тотчас узнал профессора («ему смутно помнилось, что лицо охотника на ящериц он уже видел однажды, вероятно, в одной из двух гостиниц»), то можно объяснить странное преображение приписываемого Зое намерения: она – дочь ловца ящериц, и ее мастерство – от него.
Следовательно, замена в сновидении зоолога на Градиву изображает бессознательное известное родство этих двух людей; появление «коллеги» вместо «коллеги Эймера» позволяет сновидению отразить тот факт, что Ханольд постигает притязания девушки на замужество. До сих пор сновидение соединяло («сгущало», как мы выражаемся) в одной ситуации два дневных события, чтобы обеспечить выражение – едва улавливаемое – двух представлений, которые не способны стать осознанными. Но мы в состоянии и далее уменьшить странность сновидения и показать воздействие других событий дня на формирование его явного содержания.
Мы признаём, что нас не удовлетворяет текущее объяснение того факта, почему ядром сновидения сделана именно сцена ловли ящериц, и предполагаем, что на выделение «ящерицы» в явном содержании сновидения повлияли иные элементы сновидческих мыслей. Все перечисленное действительно могло иметь место. Вспомним, что Ханольд обнаружил щель в стене в том месте, где, как ему показалось, исчезла Градива, щель, достаточно широкую для того, чтобы стройная фигура могла через нее проскользнуть. Это наблюдение привело к изменению бреда: Градива не погружается в землю, когда пропадает из поля зрения, а уходит именно этой дорогой обратно в свой склеп. Бессознательное Ханольда как бы говорит: наконец я нашел естественное объяснение загадочному исчезновению девушки. Но ведь протискивание сквозь узкую щель напоминает поведение ящерицы, не правда ли? Не ведет ли себя Градива как юркая ящерица? Значит, по нашему мнению, обнаружение щели в стене непосредственно связано с выбором элемента «ящерица» для явного содержания сновидения; сновидческая ситуация с ящерицей тоже отражает впечатления минувшего дня, как и встреча с зоологом (отцом Зои).
Не пора ли, осмелев, попробовать найти в содержании сновидения замену для еще одного дневного события, ранее не отмеченного, – для обнаружения гостиницы «Sole», третьей в городе? Автор обсуждает этот эпизод столь подробно и связывает с ним столь многое, что было бы поистине удивительно, не окажи эта находка никакого влияния на формирование сновидения. Ханольд наткнулся на гостиницу, которую прежде не посещал из-за ее уединенности и удаленности от вокзала, когда искал воды «против прилива крови». Хозяин воспользовался удобным случаем, чтобы похвастаться древностями, и показал застежку, якобы принадлежавшую помпеянке, чьи останки нашли возле Форума, где она крепко обнималась со своим возлюбленным. Ханольд, который до сих пор не верил этому рассказу, хотя часто его слышал, теперь вынужден «силой воображения» поверить в правдивость этой трогательной истории и в подлинность находки; он покупает застежку и покидает гостиницу, а на выходе замечает в одном из окон усыпанную белыми цветами ветку асфоделя в стакане – и воспринимает ее как доказательство подлинности своей новой собственности. Ему начинает казаться, что зеленая застежка принадлежала некогда Градиве и что Градива была той девушкой, которая умерла под пеплом в объятиях возлюбленного. Мучительную ревность, его охватившую, он усмиряет намерением на следующий день расспросить саму Градиву и избавиться от подозрений, показав ей застежку. Нельзя отрицать, что перед нами новый причудливый фрагмент бреда; но следует ли думать, что он никак не соотносится с последующим сновидением?
Пожалуй, нелишним будет постараться понять, откуда взялось это дополнение к бреду, и отыскать новую часть бессознательного представления, заменяемого новым наваждением. Бред возникает из общения с хозяином гостиницы «Sole», по отношению к которому Ханольд ведет себя удивительно легковерно, словно поддаваясь внушению. Хозяин предъявляет металлическую застежку для одежды и выдает ее за подлинную собственность той девушки, которую нашли засыпанной пеплом в объятиях возлюбленного; Ханольд, достаточно способный к критическому мышлению для того, чтобы ранее сомневаться в достоверности этой истории и в подлинности застежки, вдруг верит всему и приобретает вещь более чем сомнительной ценности. Совершенно непонятно, почему он так себя повел, и ничто не указывает на возможность разрешить эту загадку посредством изучения личности хозяина гостиницы. Правда, история предлагает и вторую загадку, и нередко две загадки вместе решаются проще. На выходе из гостиницы Ханольд замечает ветку асфоделя в окне и считает это растение доказательством подлинности металлической застежки. Почему, в самом деле? К счастью, последняя подробность легко поддается разгадке. Такие же белые цветы он в полдень подарил Градиве, так что, конечно, ветка в окне гостиницы кое-что удостоверяет – вовсе не подлинность застежки, но кое-что другое, – и это становится ясно еще до того, как он попадает в саму гостиницу. Уже накануне он начинает вести себя так, словно ищет в двух известных гостиницах Помпей девушку, которая должна быть Градивой. Теперь, неожиданно натолкнувшись на третью гостиницу, он должен бессознательно сказать себе: «Стало быть, она живет здесь», – и отметить мимоходом: «Вот цветы асфоделя, которые я ей подарил; значит, это ее окно». Следовательно, таково новое представление, которое подменяется бредом; оно не может быть осознано, поскольку не подлежит осознанию тот факт, что Градивой может быть живая женщина, знакомая Ханольду.
Но как именно должна происходить замена нового представления бредом? Полагаю, чувство убежденности, присущее представлению, могло укрепиться и остаться в сохранности, тогда как само представление, способное стать осознанным, заменяется другим, связанным с ним по ассоциации образов. То есть чувство убежденности переносится, собственно говоря, на чуждое ему содержание, а это последнее в виде бреда достигает признания. Ханольд убежден, что Градива живет в этом доме, и переносит это убеждение на другие впечатления, им полученные, благодаря чему проявляет доверие к словам хозяина гостиницы, признает подлинность металлической застежки и готов поверить истории о любовной паре, найденной в объятиях друг друга; все услышанное, повторюсь, он соотносит с Градивой. Ревность, в нем спящая, подкрепляется этим материалом, и отсюда, вопреки первому сновидению, возникает бред, будто Градива и была той девушкой, что умерла в объятьях возлюбленного, и будто ей принадлежала приобретенная Ханольдом застежка.
Следует отметить, что беседа с Градивой и ее намек на ухаживание посредством цветов вызывают в Ханольде важные изменения. В нем пробуждаются признаки мужского вожделения (элементы либидо), которые, конечно, еще не могут пока обойтись без сознательных предлогов. Но вопрос о «телесности» Градивы, который преследовал юношу на протяжении всего дня, явно происходит из эротической любознательности мужчины к женскому телу, пусть даже она подделывается под науку с помощью сознательного помещения Градивы в своеобразное промежуточное положение между жизнью и смертью. Ревность – следующий признак пробудившейся у Ханольда любовной активности; он проявляет эту ревность в начале беседы на следующий день, а затем посредством нового предлога касается тела девушки и хлопает ее по руке, как в далеком детстве.
Что ж, пора спросить себя, является ли путь формирования бреда, который мы раскрыли в описании художника, общепринятым – или только возможным? На основании наших медицинских познаний мы можем ответить так: конечно, это правильный, быть может, единственный путь, на котором бред вообще достигает полного признания, подтверждаемого клиническими характеристиками. Если больной очень сильно верит в свое наваждение, то виной тому не ослабление способности к суждению; вера не обусловлена ложностью бреда. В любом бреду таится крупица истины, нечто такое, что действительно заслуживает веры; таков источник глубоко оправданной убежденности больного. Эта истина долгое время остается вытесненной; если же ей в конце концов удается, пусть в искаженной форме, проникнуть в сознание, то характерное чувство убежденности, как бы повышая вознаграждение, принимается цепляться за эту искаженную замену вытесненной истины и защищает ту от любого критического возражения. Убежденность переносится с неосознаваемой истины на связанную с нею осознанную ложь; именно в результате такого сдвига происходит закрепление. Процесс формирования бреда, каким он выглядит в первом сновидении Ханольда, – наглядный, пускай не полностью тождественный пример подобного сдвига. Более того, описанный способ возникновения убежденности при бредовых состояниях принципиально не отличается от способа образования убежденности при норме, когда вытеснение отсутствует. Мы все связываем нашу убежденность с содержанием мысли, в которой истинное соединено с ложным, и позволяем ей перетекать с первого на последнее. Наша убежденность словно растворяется, переходя с истинного на ложное, и берется защищать последнее, хотя и не так стойко, как при бреде, от заслуженной критики. Нормальная психология признает, что наличие связей («влияние», если угодно) может заменить истину как таковую.
Позвольте вернуться к сновидению и подчеркнуть маленькую, но небезынтересную подробность, связывающую два его повода. Градива подмечает некое противоречие между белыми цветами асфоделя и красными розами; ветка асфоделя в окне гостиницы «Albergo del Sole» становится важной частью доказательства для бессознательной личности Ханольда и порождает новый бред, который усугубляется красной розой на платье симпатичной молодой новобрачной (эта роза помогает Ханольду правильно, пусть бессознательно, оценить ее отношение к своему спутнику, и в сновидении она подставляется как «коллега»).
Но где же в явном содержании сновидения указания на открытие Ханольда, подменяемое новым бредом, – на тот факт, открытие, что Градива со своим отцом живут в третьей, уединенной гостинице Помпей, «Albergo del Sole»? Вообще-то нужное указание целиком, почти без искажений, вставляется в сновидение, но, боюсь, даже у читателей, терпение которых я столь долго испытывал, мои слова вызовут сильное неприятие. Открытие Ханольда, повторюсь, полностью передано в содержании сновидения, но так ловко спрятано, что его очень легко проглядеть. Оно таится за игрой словами, за двусмысленностями. «Где-то на солнцепеке сидела Градива…» Мы вправе отнести это описание к местности, где Ханольд встретил пожилого зоолога, отца девушки. Но не может ли сказанное значить просто на «солнце», то есть в «Albergo del Sole», в гостинице «Солнце»? Быть может, местоимение «где-то», не имеющее никакого отношения к встрече с отцом девушки, потому выглядит столь показательно неопределенно, что обозначает некие сведения о местопребывании Градивы? В соответствии с моим прежним опытом я уверен в таком толковании двусмысленности, истолковал бы ее ровно так при анализе подлинного сновидения, но не отважился бы, пожалуй, высказать это соображение здесь, не предложи мне в этом отношении помощь сам автор. Он вкладывает в уста девушки, увидевшей на следующий день металлическую застежку, ту же игру слов, которую мы принимаем за описание определенного места в содержании сновидения: «Не нашел ли ты ее в “Солнце”? Эта красивая зеленая патина мне знакома». Ханольд ее не понимает, воспринимает слово «солнце» как обозначение светила в небе, и ей приходится пояснить, что она имеет в виду гостиницу «Солнце», или «Sole», где «производят многое в этом роде».
Теперь же давайте дерзнем на смелую попытку заменить «удивительно бессмысленное» сновидение Ханольда скрытыми за ним и совершенно на него непохожими бессознательными мыслями. Например, так: «Если она живет в “Солнце” со своим отцом, то почему разыгрывает со мной такие игры? Она потешается надо мной? Или, может быть, это должно означать, что она любит меня и хочет выйти замуж?» На последний вопрос еще во сне следует отрицательный ответ («сплошной вздор»); эти слова характеризуют, по всей видимости, явное содержание сновидения.
Критически настроенный читатель наверняка захочет узнать происхождение той (до сих пор мною не рассмотренной) вставки, какая посвящена насмешкам Градивы. Ответ опять нужно искать в «Толковании сновидений»: если в образах сновидения встречается потешное, уничижительное или горькое противоречие, то оно выражается с помощью бессмысленности, в которую облекается явное содержание сна, – через его абсурдность. Эта бессмысленность вовсе не означает ослабления психической деятельности, она выступает способом представления в работе сновидения. Здесь, как и во всяком другом затруднительном положении, нам на выручку приходит автор. У будто бы бессмысленного сновидения имеется короткий эпилог: птица издает крик, похожий на смех, и уносит ящерицу в клюве. Точно такой же звук Ханольд слышит после исчезновения Градивы. На самом деле смеялась Зоя, которая так избавлялась от уныния своей «посмертной» роли. Получается, что Градива и вправду осмеяла Ханольда. Однако образ из сновидения (птица уносит ящерицу) напоминает о более раннем сне, в котором Аполлон Бельведерский уносил прочь Венеру Капитолийскую.
Возможно, у некоторых читателей сложится впечатление, что трактовка сцены с ловлей ящериц как описания ухаживания выглядит недостаточно подтвержденной. В качестве дополнительного доказательства укажу, что Зоя в разговоре с подругой («коллегой») признается ровно в том, о чем смутно догадывается Ханольд: она не сомневается, что «раскопает» в Помпеях нечто интересное. Тут она вторгается в поле археологии, тогда как Ханольд в мыслях о ловле ящериц вторгается в поле зоологии, как если бы они стремились навстречу друг другу и каждый желал воспринять своеобразие другого.
Тем самым мы как будто завершили толкование второго сновидения. Оба сна сделались нам понятными из той предпосылки, что сновидец в своем бессознательном осведомлен обо всем, чего не ведает в сознании, и что в бессознательном он верно оценивает то, что в сознании воспринимает как бредовое. При этом пришлось выдвинуть ряд утверждений, которые ввиду своей необычности наверняка прозвучали для читателя странно; быть может: мы вызвали подозрение в том, что мы выдаем за авторские те домыслы, которые следует признать нашими собственными. Отмечу, что готов приложить все усилия, дабы рассеять это подозрение, и потому намереваюсь подробнее рассмотреть наиболее щекотливый вопрос, а именно – употребление двусмысленных слов и фраз, скажем фразы «где-то на солнце сидела Градива».
Каждому читателю «Градивы» должно бросаться в глаза, сколь часто автор вкладывает в уста двух своих главных героев речи с двояким смыслом. У Ханольда эти речи предполагают однозначность толкования, и лишь Градива способна уловить в них иной смысл. Так, например, когда он после ее первого ответа восклицает: «Я знал, что твой голос так звучит!»; Зоя, которая еще не понимает, спрашивает, как подобное возможно, ведь они прежде не разговаривали. Во второй беседе девушка на мгновение тонет в его бреде, когда он уверяет, что сразу ее узнал. Она должна воспринимать эти слова в том значении, которое верно для его бессознательного, – как признание восходящего к детству знакомства, хотя, естественно, сам он ничего не знает об этом значении своих слов, а последнее объяснимо лишь в соотнесении с овладевшим им бредом. Напротив, слова девушки, в личности которой ярчайшая духовная ясность противопоставляется бреду, намеренно двусмысленны. С одной стороны, она как бы приноравливается к бреду Ханольда, а с другой, поднимается над бредом и предлагает его переложение, перевод в сокрытую в бессознательном истину. Можно назвать этот факт триумфом остроумия, раз бред и истина выражаются в одной и той же словесной форме.
Образцом двусмысленности являются те слова Зои, в которых она объясняет ситуацию своей подруге и вместе с тем освобождается от мешающего ей общества; собственно, это речь автора, обращенная больше к читателям, нежели к новобрачной «коллеге» Зои. В беседах с Ханольдом двойной смысл чаще всего обуславливается той же символикой, которую мы находим в первом сновидении Ханольда, – отождествление вытеснения с погребением, Помпеи с детством. Тем самым она в своих речах сохраняет роль, которую ей отводит бред Ханольда, и одновременно обсуждает подлинные обстоятельства и пробуждает в бессознательном Ханольда их понимание.
«Я уже давно привыкла к мысли, что мертва»; «Для меня цветок забвения из твоих рук самый подходящий» (с. 90). В этих фразах она мягко упрекает собеседника, а затем и вовсе потешается над ним, сравнивая с археоптериксом. «Нужно сначала умереть, чтобы потом воскреснуть? Для археолога это, очевидно, необходимо» (с. 141), – добавляет она после исчезновения бреда, как бы предлагая ключ к своим двусмысленным речам. Лучше же всего символика показана в ее словах: «Мне сейчас кажется, что мы уже однажды, таким же образом, ели вместе хлеб две тысячи лет назад. А ты не помнишь?» (с. 118). Здесь совершенно очевидна подмена детства историческим прошлым и стремление пробудить в Ханольде воспоминания.
Откуда же в «Градиве» это ярчайшее предпочтение двусмысленности? Оно не кажется случайным, оно с необходимостью следует из предпосылок повести. Это побочный продукт двойной детерминации симптомов – в той мере, в какой сама речь является симптомом, в какой она, подобно им, возникает из компромисса между сознанием и бессознательным. Только это двойственное происхождение речи легче заметить, чем такое же происхождение действий, к примеру; если удается, как часто и случается из-за податливости словесного материала, выразить в одном и том же порядке слов оба намерения, то перед нами оказывается то, что принято именовать «двусмысленностью».
При терапевтическом лечении бреда или аналогичных расстройств такие двусмысленные фразы нередко выступают у больного в качестве новых, краткосрочных симптомов; да и врач может прибегать к ним в ходе лечения, и бывает так, что смысл, предназначенный для сознания больного, пробуждается вместе с определенным смыслом в бессознательном. По опыту мне известно, что эта роль двусмысленности вызывает у непосвященных самые большие сомнения и чревата грубейшими недоразумениями, однако наш автор, безусловно, был вправе изображать в своем творении и эти характерные признаки процессов при образовании сновидений и бреда.