Вообще-то мы намеревались лишь изучить с применением определенных аналитических методов два или три сновидения, встроенные в повествование «Градивы». Как же вышло, что мы позволили себе увлечься разбором истории в целом и исследованием психических процессов обоих главных героев? Что ж, нельзя сказать, что это лишняя работа; она является необходимым предварительным условием. Если мы хотим понять фактические сновидения реальных людей, нам необходимо тщательно вникнуть в их характер и судьбу, в их переживания не только накануне сновидений, но и в отдаленном прошлом. Думаю даже, что мы пока не готовы обратиться к поставленной задаче, что нам следует еще на некоторое время задержаться на художественном тексте, продолжая предварительную работу.

* * *

Конечно, читатель с недоумением отметит, что до сих пор мы обсуждали психические проявления и поступки Норберта Ханольда и Зои Бертганг так, словно это не плоды вымысла художника, а настоящие люди, словно разум автора – совершенно прозрачный, не преломляющий и не замутняющий действительность посредник. Наш образ действий должен казаться тем удивительнее, что художник категорически отказывается от реалистического описания, называет свою повесть «фантазией». Но все его описания представляются нам столь достоверными, что не будет противоречия именовать «Градиву» не фантазией, а психиатрическим этюдом. Всего дважды автор пользуется дозволенной ему свободой, дабы ввести в повествование условия, которые, по всей видимости, не подкреплены фактическими закономерностями. В первый раз он позволяет молодому археологу найти подлинный античный барельеф, который не только в особенности постановки ноги женской фигуры, но и во всех подробностях ее облика и осанки поразительно схож с подлинной личностью, и археолог принимает привлекательное видение за ожившее каменное изображение. Во второй раз автор подстраивает встречу с живой девушкой именно в Помпеях, куда фантазия героя переместила умершую, а сам он в результате путешествия как будто отдалился от живой личности, живущей, оказывается, по соседству с ним. Однако это второе допущение со стороны художника не отклоняется принципиально от повседневных возможностей человека; оно лишь призывает на помощь случай – бесспорно, соучаствующий во многих человеческих судьбах, – и, кроме того, автор выказывает отменное чутье, ибо этот случай отображает поворот судьбы: посредством бегства герой обретает того, от кого убегал. Первая предпосылка, на которой строятся все дальнейшие события, выглядит более фантастической и целиком возникшей из произвола художника. Речь о полном сходстве каменного изображения с живой девушкой; пожалуй, разумнее было бы ограничиться сходством постановки ноги при ходьбе. Что ж, дадим себе волю и, не отрываясь от реальности, потрафим немного собственной фантазии. Фамилия «Бертганг»[23] могла бы указывать на то, что женщины этого рода издавна отличались своеобразной красивой походкой, и не исключено, что немецкие Бертганги по своему происхождению связаны с древними греками; одна из женщин греческого рода когда-то вдохновила, быть может, античного мастера, запечатлевшего своеобразие ее походки в камне. При этом следует помнить, что отдельные черты человеческого облика зависимы друг от друга и что даже среди нас сегодняшних постоянно всплывают античные типажи; поэтому вполне возможно, что наша современница Бертганг могла унаследовать внешность своей античной прапрабабушки во всех признаках телесной конституции. Впрочем, стоило бы, пожалуй, расспросить самого автора об источниках, из которых возникла эта подробность в его произведении, а не предаваться спекуляциям; тогда нам выпала бы отличная возможность показать снова, что якобы произвольные суждения покоятся на естественных закономерностях. Увы, доступ к источникам в психике художника нам закрыт, и потому за автором сохраняется полное право воссоздавать схожее с фактическим развитие событий, исходя из некоей невероятной предпосылки, – так, например, поступил Шекспир в «Короле Лире».

В остальном же, повторю еще раз, автор предлагает нам совершенно корректный психиатрический этюд, с которым возможно соизмерять наше понимание психики (истории болезни и излечения, призванные подтвердить некоторые фундаментальные теории медицинской психологии). Довольно странно, кстати, что это сделал именно художник. Как нам быть, если на вопрос о наличии у него такого намерения он ответит отрицательно? Не тайна, что не составляет труда проводить аналогии и приписывать смысл чему угодно; не лучше ли будет сказать, что мы сами, незаметно для себя, наполнили прекрасную поэтическую повесть значением, крайне далеким от намерений автора? Позднее мы еще вернемся к этому вопросу, а предварительно попытаемся защититься от обвинения в тенденциозном толковании тем, что сошлемся на следующее обстоятельство: мы пересказывали повесть почти исключительно собственными словами автора. Тот, кто сравнит наше воспроизведение с дословным текстом «Градивы», должен признать этот факт.

Быть может, для ряда читателей мы оказываем нашему автору дурную услугу, характеризуя его сочинение как психиатрический этюд. Мы почти слышим заявления, что писателю надлежит избегать соприкосновения с психиатрией, оставить описание болезненных состояний психики врачам. На самом деле ни один настоящий писатель не обращает внимания на эту условность. Ведь описание человеческой психики – важнейшая вотчина писателя; здесь автор всегда выступает как предшественник науки в целом и научной психологии в частности. Впрочем, граница между так называемыми нормальными и болезненными состояниями души довольно условна и настолько расплывчата, что, полагаю, каждый из нас на протяжении дня неоднократно через нее переступает. С другой стороны, психиатрия поведет себя неправильно, пожелай она сосредоточиться лишь на изучении только тяжелых заболеваний и сумеречных состояний, возникающих при грубых повреждениях тонкого психического аппарата. Легкие, подлежащие терапии отклонения от нормы, которые сегодня мы прослеживаем до расстройств во взаимодействии психических сил, интересуют нас ничуть не меньше; более того, лишь с их помощью возможно оценить признаки здоровья и понять симптомы тяжелой болезни. Таким образом, писатель вправе сотрудничать с психиатром, а психиатр – сотрудничать с писателем, и художественная трактовка психиатрической темы может быть вполне точной без утраты лирической красоты.

При всем том художественное описание истории болезни и излечения выглядит действительно корректно. Теперь, завершив пересказ повести и утолив желание узнать, чем закончилось дело, мы можем лучше оценить произведение в целом и далее воспроизвести его в технических терминах нашей науки, причем нам не должна мешать необходимость в повторении сказанного ранее.

* * *

Состояние Норберта Ханольда сам автор довольно часто называет «бредом», и у нас нет никаких оснований отбрасывать эту характеристику. В «бреде» мы можем выделить две основные особенности, с помощью которых это явление, разумеется, не описывается исчерпывающе, но все же зримо отделяется от прочих расстройств. Во-первых, бред относится к той группе болезненных состояний, которым не присуще непосредственное воздействие на тело и которые выражаются только посредством психических признаков; во-вторых, бред отличает тот факт, что в этом состоянии начинает господствовать «фантазия», то есть приобретается убежденность, влияющая на поступки. Если вспомнить путешествие Ханольда в Помпеи с целью отыскать в пепле своеобразный отпечаток ноги Градивы, здесь перед нами великолепный пример человеческого поведения под властью бреда. Психиатр, пожалуй, причислит бред Норберта Ханольда к большой группе параноидальных явлений и определит его, скажем, как «фетишистскую эротоманию», ибо ему наверняка бросится в глаза влюбленность юноши в каменное изображение, а всепоглощающий интерес молодого археолога к женским ступням и постановке ноги для упрощающего толкования подозрительно напоминает «фетишизм». Правда, все подобные системы классификации различных видов бреда по своему содержанию кажутся отчасти сомнительными и бесплодными[24].

Далее строгий психиатр тотчас заклеймит нашего героя как dégénéré[25], раз уж этот человек способен развивать бред на основе столь странного предпочтения, и примется изучать его наследственность, неумолимо подталкивающую индивидуума к подобной судьбе. Но здесь автор не следует за психиатром, причем вполне обоснованно. Он желает приблизить нас к герою, облегчить нам сочувствие; а диагноз dégénéré – будь он правильным или ошибочным – мгновенно отдаляет молодого археолога, поскольку мы, читатели, являемся нормальными людьми. Наследственные и конститутивные предпосылки состояния героя тоже мало заботят автора; вместо того он углубляется в психическое состояние героя, которое может объяснить происхождение бреда.

Кое в чем важном Норберт Ханольд ведет себя иначе, нежели обычный человек. Его не интересуют живые женщины; наука, которой он служит, перехватила этот интерес и перенаправила его на женщин из камня и бронзы. Ни в коем случае нельзя видеть тут незначительную странность; напротив, она образует основную предпосылку описанных событий, ведь однажды происходит так, что такое каменное изображение стягивает на себя все внимание, какого обыкновенно удостаивается живая женщина, и тем самым порождает бред. Затем перед нашими глазами разворачивается история того, как этот бред излечивается благодаря счастливому стечению обстоятельств, и в результате интерес с каменной женщины сдвигается обратно на живую. Автор не разъясняет, вследствие какого воздействия его герой начал испытывать отвращение к живым женщинам, только отмечает мимоходом, что такое поведение не объяснить телесной конституцией; скорее, здесь имеется толика вымышленной – мы бы добавили, эротической – потребности. Позднее мы узнаем, что в детстве герой не избегал других детей, водил дружбу с маленькой девочкой и был с нею неразлучен, делил с нею еду, давал ей тумаков и позволял трепать себя за волосы. В такой привязанности, в таком соединении нежности и агрессии выражается незрелая эротика детского возраста, воздействие которой проявляется позднее (зато неотразимо и неумолимо) и которую как детский эротизм обычно признают только врачи и художники. Наш автор ясно дает понять, что он придерживается того же мнения, допуская, чтобы при подходящем поводе у героя неожиданно пробудился живой интерес к женской походке и постановке ноги. Данное обстоятельство должно было ославить его в науке и среди женщин своего городка как «ножного фетишиста»[26], но подобное восприятие с необходимостью вытекает из его воспоминаний о подруге детства. Разумеется, эта девочка, еще будучи ребенком, щеголяла своеобразной походкой с почти отвесно поставленной при ходьбе стопой; благодаря изображению именно такой походки античный каменный барельеф приобрел для Норберта Ханольда столь важное значение. Но нужно указать, что художник при изображении причудливого проявления фетишизма оказывается в полном согласии с наукой. Со времен А. Бине[27] мы и вправду пытаемся свести фетишизм к эротическим впечатлениям детства.

Продолжительное отвращение к женщинам порождает индивидуальную склонность – или, как мы обычно говорим, индивидуальную предрасположенность к образованию бреда. Развитие психического расстройства начинается с того мгновения, когда случайное впечатление пробуждает забытое и (по крайней мере, частично) эротически окрашенное переживание детства. Стоит учитывать, что слово «пробуждается» – не совсем точное, если вспомнить дальнейшее развитие событий; нужно воспроизвести верное авторское описание в психологической манере выражения. При виде барельефа Норберт Ханольд не вспоминает, что такую постановку ноги уже видел когда-то у своей подруги детства; он вообще не вспоминает детство, однако воздействие барельефа обусловлено именно детским впечатлением. Значит, впечатление детства воскресает, становится активным, начинает оказывать воздействие на индивидуума, но не доходит до сознания, оставаясь «бессознательным», как мы сегодня привыкли выражаться, употребляя термин, столь востребованный в психопатологии. Это «бессознательное» хотелось бы избавить от всех возражений философов и натурфилософов, которые нередко обращают внимание лишь на этимологию слова. Для психических процессов, которые проявляют себя активно и все же не доходят до сознания соответствующей личности, у нас нет пока лучшего названия, и ничего другого мы под «бессознательным» не подразумеваем. Отдельные мыслители желают оспаривать существование такого бессознательного – мол, это нелепость, но мы полагаем, что они никогда не имели дела с соответствующими психическими явлениями, что они находятся в плену повседневного опыта, который внушает, что все психически активное и могучее становится одновременно осознанным; им следует усвоить, что наш автор очень хорошо знает о существовании психических процессов, которые пребывают вдали от сознания, несмотря на свою силу и проявляемое воздействие.

Выше отмечалось, что воспоминания о детском общении с Зоей находятся у Норберта Ханольда в состоянии «вытеснения»; теперь же мы назовем их «бессознательными» воспоминаниями. Тут, пожалуй, необходимо разъяснить соотношение этих терминов, которые как будто совпадают по смыслу. Сделать это нетрудно: «бессознательное» – более общий термин, а «вытесненное» – более узкий. Все вытесненное бессознательно, но нельзя утверждать, что все бессознательное вытеснено. Вспомни Ханольд при виде барельефа о походке Зои, то прежнее бессознательное воспоминание стало бы активным и осознанным, послужило бы доказательством того, что ранее оно не было вытеснено. «Бессознательное» – чисто описательный, в чем-то неопределенный, так сказать, статичный термин; «вытесненное» – динамическое слово, оно принимает в расчет игру психических сил и свидетельствует о наличии стремления проявить все психические воздействия, в том числе желания стать осознанным; но есть и противоположная сила, сопротивление, способное сдерживать часть подобных психических действий, осознания среди прочего. Признаком вытесненного остается невозможность осознания, несмотря на силу подавления. То есть в случае Ханольда с мгновения появления барельефа речь идет о бессознательном, которое вытесняется, – если коротко, о вытесненном.

Воспоминания Норберта Ханольда о детском общении с красиво двигающейся девочкой подверглись вытеснению, но это еще не полная характеристика психологической ситуации. Мы остаемся на поверхности, пока рассматриваем исключительно воспоминания и представления. Напротив, для психики единственно ценными являются чувства. Все психические силы важны постольку, поскольку они способны пробуждать чувства. Представления вытесняются лишь потому, что они связаны с освобождением чувств, которое не должно было случиться; правильнее сказать, что вытеснение затрагивает только те чувства, которые неуловимы вне связи с представлениями. Значит, у Норберта Ханольда вытесняются эротические чувства; а так как его эротика не знает или не знала в детстве никакого другого объекта, кроме Зои Бертганг, то воспоминания о ней забылись. Античное изображение на барельефе пробуждает дремлющую эротику и активизирует детские воспоминания. Из-за внутреннего сопротивления эротизму эти воспоминания могут проявляться разве что бессознательно. Далее разворачивается схватка между могучим эротизмом и вытесняющими силами; выражением этой схватки и служит бред.

Наш автор забывает объяснить, по какой причине у героя произошло вытеснение любовной жизни; ведь занятия наукой – всего-навсего средство, которым пользуется вытеснение. Врачу надлежит искать более глубокие обоснования, хотя не исключается, что в данном случае добраться до них не удастся. При этом автор, как мы не устаем восторгаться, не преминул показать, как именно из круга используемых для вытеснения средств пробуждается вытесненная эротика. Недаром античное каменное изображение женщины оказывается тем подспорьем, благодаря которому наш археолог порывает со своим отвращением к любви и которое напоминает ему о долге перед жизнью, обременяющем человека с самого рождения.

Первым проявлением психического процесса, пробужденного барельефом, становятся фантазии вокруг представленной в камне личности. Эта фигура представляется Ханольду чем-то «современным», как если бы древний художник вдруг выглянул на улицу и сумел ухватить «кусочек жизни». Он наделил изображенную в движении девушку именем «Градива» – «Шествующая», производным от прозвания идущего в бой бога войны Марса – Градивус; а ее личность постепенно обретала все большую определенность (дочь знатного человека, быть может, патриция, прислуживающего в храме божеству; в ее чертах проступает греческое происхождение). В конце концов Ханольд мысленно переселяет ее из столичной суеты в тихие Помпеи, где она по его воле шагает по лавовым камням, переходя улицу. Такие плоды фантазии, при всей их очевидной произвольности, кажутся довольно безобидными и внушают доверие. Более того, даже когда они в первый раз побуждают к действию (археолог задается вопросом о правдоподобности такой постановки ноги и начинает проводить наблюдения, изучая походку своих современниц), эти действия осознанно прикрываются научным мотивом: будто интерес к каменному изображению Градивы обусловлен не чем иным, как профессиональными занятиями археологией. Женщины и девушки на улице, объекты его исследования, предпочитают, конечно, иное, грубо эротическое истолкование действий юноши, и мы должны признать их правоту. Для нас несомненно, что Ханольд не ведает собственных побудительных мотивов и не догадывается об истоках своих фантазий о Градиве. Последние суть, как мы узнаем позднее, отзвуки его воспоминаний о возлюбленной детства, отпрыски, если угодно, этих воспоминаний, преобразованные и искаженные после того, как их не удалось осознать. Якобы эстетическое суждение (каменный портрет изображает нечто «современное») подменяет фактическое знание, ведь такая походка свойственна знакомой археологу, шагающей по современным улицам девушке; за впечатлениями «с натуры» и фантазией о греческом происхождении Градивы скрывается воспоминание об имени «Зоя», которое по-гречески означает «жизнь»; Градива, как объясняет излечившийся от своего бреда юноша, – это удачный перевод фамилии «Бертганг», которая означает «идущая в сиянии»; представление об отце Градивы складывается из знания о том, что Зоя Бертганг – дочь уважаемого профессора университета (эту должность можно, пожалуй, уподобить храмовой службе в древности). Наконец его фантазия перемещает девушку в Помпеи не из-за ее «спокойного и кроткого нрава», а потому, что в своей науке он не может найти иной, лучшей аналогии со странным состоянием, в котором, благодаря смутной догадке, таится воспоминание о детской дружбе. Некогда он отождествил с классическим прошлым собственное детство, и погребение Помпей, исчезновение прошлого и его сохранение, превосходно напоминает вытеснение, о котором он знает в силу так называемого эндопсихического[28] восприятия. При этом он опирается на ту же символику, которую ближе к концу повести по воле автора сознательно употребляет девушка: «Я решила, что и одна сумею раскопать для себя что-нибудь интересное. Правда, о находке, которую я сделала, я даже не мечтала» (с. 124). Дальше (с. 150) она воспринимает бывшего друга детства как «будто выкопанного из развалин».

Итак, уже в первых плодах бредовых фантазий и действий Ханольда мы выявляем двойную детерминацию, производность из двух различных источников. Во-первых, это воображение самого Ханольда, во-вторых же, то, что раскрывается нам после изучения его психических процессов. Одна детерминация, относящаяся к личности Ханольда, им осознается, другая полностью бессознательна. Одна целиком возникает из круга представлений археологической науки, другая обусловлена пришедшими в движение вытесненными воспоминаниями детства и прилегающими к ним эмоциональными устремлениями. Одну можно описать как поверхностную и покрывающую другую, как бы спрятанную за нею. Допустимо сказать, что научная мотивация служит предлогом для бессознательной эротической мотивации, а наука полностью поставлена на службу бреду. Но нельзя забывать, что бессознательная мотивация не способна добиться чего-либо без одновременного удовлетворения сознательной научной мотивации. Симптомы бреда – фантазии и действия – суть результаты компромисса между двумя психическими течениями, а при компромиссе учитываются притязания каждой из двух сторон; но каждая сторона должна при этом отказаться от некоторой доли своих побуждений. Там, где компромисс осуществился, ему предшествовала борьба, в данном случае – предполагаемый конфликт между подавленным эротизмом и силами, которые удерживают его в состоянии вытеснения. При образовании бреда эта борьба, собственно, никогда не завершается. Натиск и сопротивление обновляются после каждого компромиссного образования, которое никогда, как говорится, не оказывается полностью удовлетворительным. Это знает наш автор, который потому и позволяет на этой стадии расстройства возобладать в герое чувству неудовлетворенности, своеобразного беспокойства как предвестника и залога дальнейшего развития событий.

Эти важные особенности – двоякая детерминация фантазий и решений, поиск осознанных предлогов для действий, обоснование которых во многом определяется вытесненным содержанием, – по мере развертывания сюжета повести предстают все чаще и, пожалуй, отчетливее. Так и должно быть, ибо тем самым автор улавливает и воспроизводит основную постоянную характеристику болезненных психических процессов.

* * *

Развитие бреда Норберта Ханольда происходит благодаря сновидению, которое, не будучи вызвано никаким новым событием, полностью проистекает, по всей видимости, из истерзанной конфликтом психики. Но давайте все же остановимся, прежде чем проверять, оправдывает ли автор при создании сновидений наши ожидания углубленного понимания происходящего. Здесь нужно уточнить, что говорят психиатры о возникновении бреда, как психиатрия относится к роли вытеснения и бессознательного, к конфликту и к компромиссным образованиям. Если коротко, попробуем установить, может ли художественное описание происхождения бреда устоять перед приговором науки.

Тут нам предстоит, как ни странно, дать неожиданный ответ. В действительности, к сожалению, дело обстоит совсем наоборот: наука не в силах устоять перед достижениями художников. Между наследственно-конституционными предпосылками и уже готовыми плодами бреда она позволяет зиять провалу, который у нашего автора мы видим заполненным. Наука еще не догадывается о значении вытеснения, не признает, что для объяснения мира психопатологических явлений совершенно необходимо бессознательное, не ищет оснований бреда в психическом конфликте и не воспринимает симптомы последнего как компромиссы. Получается, что наш автор одинок в противостоянии с наукой как таковой? Нет, уже нет, если допустимо причислять к науке и собственные работы, ведь на протяжении ряда лет – и вплоть до последнего времени в полном одиночестве[29] – я защищал все те воззрения, которые здесь извлекаю из йенсеновской «Градивы» и излагаю на профессиональном языке. Я показал – наиболее подробно для состояний, известных как истерия и навязчивые представления, – что индивидуальное условие психических расстройств есть частичное подавление влечений и вытеснение представлений, выражающих подавленное влечение; позднее мои выводы подтвердились и для некоторых форм бреда[30]. Всегда ли по этой причине принимаемые во внимание влечения являются элементами сексуального влечения или могут быть явлениями иного рода – этот вопрос не имеет значения для анализа «Градивы», поскольку в данном случае речь определенно идет о подавлении эротического чувства. Значимость гипотезы психического конфликта и образования симптомов путем компромисса между двумя противоборствующими течениями психики я доказал на реально наблюдаемых и подвергшихся лечению случаях болезни – именно тем способом, какой применил к истории вымышленного персонажа Норберта Ханольда[31]. А до меня попытки свести невротические, в особенности истерические следы болезни к влиянию бессознательных идей предпринимали П. Жане, ученик великого Шарко, и в соавторстве со мной Йозеф Брейер в Вене[32].

Когда я с 1893 года погрузился в исследование возникновения психических расстройств, мне было невдомек, что следует искать подтверждение своим изысканиям в литературных сочинениях, поэтому я был немало удивлен, когда в опубликованной в 1903 году «Градиве» выяснилось, что ее автор положил в основу своего творения те самые новые идеи, почерпнутые мною из врачебной практики. Как же художник пришел к тем же знаниям, что и врач, – по крайней мере, почему повел себя так, словно знал то же самое?

* * *

Бред Норберта Ханольда, как отмечалось, претерпевает дальнейшее развитие благодаря сновидению, приснившемуся герою в пылу усилий удостовериться на улицах родного города в подлинном существовании походки, подобной походке Градивы. Содержание этого сновидения нетрудно изложить коротко. Сновидец находится в Помпеях в тот день, когда несчастный город погиб, и соучаствует в происходящем, сам оставаясь в безопасности; он неожиданно видит идущую Градиву и сразу воспринимает ее появление как что-то вполне естественное: она ведь помпеянка, живет в своем родном городе и, «пусть он того не подозревал», в одно время с ним. Его охватывает страх за девушку, он окликает ее, и она мельком поворачивается к нему лицом, но все же идет дальше не отзываясь, ложится на ступени храма Аполлона, и ее засыпает дождь из пепла, а потом ее лицо бледнеет, будто превращаясь в белый мрамор, и становится неотличимым от каменного изображения. Пробуждаясь, он воспринимает шум большого города за стенами дома как крики о помощи отчаявшихся жителей Помпей и будто бы слышит гул неистово бушующего моря. Ощущение того, что увиденное во сне произошло в действительности, еще долго не покидает его после пробуждения, а уверенность, что Градива жила в Помпеях и умерла в тот злосчастный день, остается в качестве нового повода для бреда.

Труднее будет объяснить, что автор хотел сказать этим сновидением, что, собственно, побудило его связать развитие бреда именно со сновидением. Прилежные исследователи собрали, правда, достаточно примеров того, как сновидение примыкает к душевным расстройствам и происходит из них[33], а в жизнеописаниях отдельных выдающихся людей побуждения к важным действиям и решениям, по всей видимости, обуславливались именно сновидениями. Но эти аналогии мало помогают нашему пониманию, поэтому остановимся на данном случае, на выдуманной автором истории археолога Норберта Ханольда. За какой конец такого сновидения нужно взяться, чтобы включить его в контекст, чтобы оно не осталось ненужным украшением повествования?

Могу вообразить, что в этом месте читатель воскликнет: «Это сновидение легко объяснить! Обыкновенный страшный сон, вызванный шумом большого города, а одержимый своей помпеянкой археолог переиначил его в гибель Помпей! При повсеместной недооценке деятельности сновидений притязания на их объяснение обыкновенно сводятся к поискам внешних раздражителей для части увиденного во сне, приблизительно сходных с этой частью. Скажем, внешний повод к нашему сновидению связан с шумом, который будит спящего; тем самым интерес к данному сновидению исчерпывается. Если бы нам теперь поставили задачу выявить причину, по которой большой город шумел сильнее обычного! Если бы автор сообщил нам заблаговременно, к примеру, что Ханольд, вопреки своему обыкновению, в ту ночь спал с открытым окном! Жаль, что писатель не взял на себя такой труд! Жаль, что страшные сны на самом деле далеко не так просты! Смею думать, что настолько просто интерес не исчерпывается.

Нет ничего существенного для формирования сновидения в связи с внешним чувственным раздражителем. Спящий в состоянии пренебречь этим раздражителем из внешнего мира, способен формировать сновидение без его помощи, а по пробуждении поместить и его в свой сон (как произошло в данном случае), если тот по каким-то мотивам подходит; имеется достаточно сновидений, в содержании которых нельзя показать обусловленность раздражениями, достигающими чувств спящего. Нет, мы попытаемся дать иное объяснение.

Пожалуй, мы начнем со следов сновидения в бодрствующем сознании Ханольда. До сих пор он лишь фантазировал, что Градива была помпеянкой. Теперь это предположение стало для него истиной, а второе открытие заключалось в том, что в 79 году ее засыпало пеплом. Подобное развитие бреда сопровождалось нарастанием грусти, как бы вторившей страху, который наполнял сон. Эта новая боль за Градиву кажется нам не вполне понятной; ведь на сегодняшний день Градива много столетий мертва, даже если в 79 году она спаслась от погибели, – по этому поводу нет нужды спорить ни с Норбертом Ханольдом, ни с самим автором. Но здесь, по-видимому, ни одна дорога не ведет к объяснению. Правда, нужно заметить, что добавке, которую бред заимствовал из сновидения, присуща крайне болезненная эмоциональная окраска.

В остальном мы по-прежнему беспомощно разводим руками. Это сновидение не толкуется само по себе; мы должны обратиться к моему «Толкованию сновидений» и использовать здесь некоторые из предложенных в этой книге правил.

Одно из этих правил гласит, что сновидение постоянно связано с дневной деятельностью накануне сна. Наш автор, видимо, хочет намекнуть, что следовал этому правилу, поскольку непосредственно увязывает сновидение с «пешеходными проверками» Ханольда. Тогда последние означают всего-навсего поиски Градивы, которую герой хочет опознать по характерной походке. Стало быть, сновидение должно содержать указание на то, где можно найти Градиву. Так и есть, мы видим ее в Помпеях, но это уже не новость для нас.

Другое правило таково: если после сновидения необычно долго сохраняется вера в подлинность увиденного и от нее не отделаться, то это не ошибка в суждении, вызванная жизнеподобием картин сновидения, а психический акт сам по себе, убежденность, которая относится к содержанию сновидения и согласно которой нечто в нем действительно таково, каким его видели во сне; правильно поступают те, кто наделяет эту убежденность силой веры. Если мы придерживаемся обоих правил, то обязаны сделать вывод, что сновидение сообщает сведения о местонахождении разыскиваемой Градивы, которые соответствуют действительности. Теперь мы постигаем сновидение Ханольда, но подводит ли применение обоих правил к какому-то разумному смыслу?

Как ни странно, да. Вот только этот смысл рядится по-особому, его не сразу угадаешь. Ханольд узнает во сне, что разыскиваемая Градива в городе и живет в одно время с ним. Это верно и в отношении Зои Бертганг, только город в сновидении – не немецкий университетский городок, а Помпеи, время же – не сегодняшний день, а 79 год нашего летосчисления. Налицо сходство с искажением (смещением): не Градива присутствует в настоящем времени, а сновидец переносится в прошлое; но также сообщается и существенно новое – он разделяет с разыскиваемой место и время. Откуда эти перестановки и переодевания, которые нас, как и самого сновидца, должны вводить в заблуждение относительно подлинного смысла и содержания сновидения? Мы располагаем средствами дать удовлетворительный ответ на этот вопрос.

Вспомним все то, что говорилось о природе и происхождении фантазий, этих предшественников бреда. Это замена и плоды вытесненных воспоминаний, которым сопротивление не позволяет достигать сознания в неизмененном виде, но которые приобретают осознанность за счет того, что при посредстве изменений и искажений принимают в расчет сопротивление цензуры. После достижения компромисса такие воспоминания становятся фантазиями, которые легко вводят в заблуждение сознание индивидуума, то есть могут быть поняты в духе господствующего психического течения. Теперь вообразим, что картины сновидения суть, так сказать, физиологические бредовые творения, плоды компромисса в той схватке между вытесненным и господствующим, которая, наверное, происходит в каждом, в том числе и в совершенно психически здоровом человеке. Тогда становится понятным, что картины сновидения следует рассматривать как нечто искаженное, за чем прячется что-то другое, неискаженное, но в определенном смысле неприличное, подобно вытесненным воспоминаниям Ханольда, скрытым за его фантазиями. Указанному противоречию придается та или иная форма выражения, благодаря чему воспоминания сновидца при пробуждении о содержании сновидения будут отличаться от того, что основа сновидения представила искажающей цензуре, – от скрытых идей сновидения. В таком случае толковать сновидение значит перевести его явное содержание на язык скрытых идей и устранить искажения, которые последние должны были понести от противодействующей цензуры. Если эти соображения мы применим к занимающему нас сновидению, то найдем, что его скрытые идеи могут быть следующими: девушка с такой изящной походкой, по которой ты ее разыскиваешь, действительно живет в этом городе вместе с тобой. Но в такой форме идея не могла быть осознана, ведь на ее пути стояла преграда фантазии, возведенная в ходе более раннего компромисса: Градива – помпеянка, а потому не остается ничего другого, если нужно защищать реальность жизни в одном и том же месте и времени, как допустить искажение: да, ты живешь в Помпеях во времена Градивы. Именно эту идею воплощает явное содержание сновидения, изображая переживаемое настоящее время.

Лишь изредка сновидение оказывается таким изображением, о котором можно сказать, что в нем обыгрывается одна-единственная мысль; чаще всего во сне предстает целый ряд таких мыслей, целая сеть идей. Из сновидения Ханольда можно выделить и другую составную часть содержания, искажение которой легко устранимо, так что быстро проясняется представленная ею скрытая идея. Это та часть сновидения, на которую тоже распространяется убежденность в реальности. В сновидении движущаяся Градива превращается в каменное изображение. Ведь это не что иное, как остроумное и поэтическое описание реального события. Ханольд на самом деле переносит интерес с живой женщины на каменное изображение; возлюбленная превратилась у него в каменный барельеф. Скрытые идеи сновидения, вынужденные оставаться бессознательными, хотят вновь превратить это изображение в живую женщину; они говорят сновидцу в связи с прошлым приблизительно так: ты интересуешься только барельефом Градивы, потому что он напоминает тебе о живущей рядом Зое. Но такое понимание, стань оно осознанным, означало бы конец бреда.

Обязаны ли мы каждую отдельную часть явного содержания сновидения схожим образом заменять бессознательными идеями? Строго говоря, да; при толковании подлинных снов мы не вправе уклоняться от этой обязанности. Сновидцу надлежит при этом отвечать нам самым подробным образом. Понятно, что подобные требования мы не можем предъявить к творению художника; но все же не следует упускать из виду тот факт, что пока мы не подвергали толкованию или переложению основное содержание этого сновидения.

Да, сновидение Ханольда – страшный сон. Его содержание пугает, во сне сновидец испытывает страх, а болезненные ощущения сохраняются и после пробуждения. Это обстоятельство не благоприятствует нашей попытке объяснения; мы вынуждены опять многое заимствовать из книги о толковании сновидений. Она советует не впадать в ошибку и не приписывать страх, ощущаемый во сне, содержанию сновидения (ведь содержание сновидений трактуется иначе, нежели содержание представлений в состоянии бодрствования). Еще она обращает наше внимание на то, как часто во сне мы видим поистине жуткие зрелища, не ощущая даже намека на страх. Истинное положение дел совершенно иное, его трудно разгадать, но наверняка можно прояснить. Страх в страшном сне, как вообще любой нервический страх, соответствует сексуальному аффекту, либидозному чувству и возникает в результате вытеснения из либидо[34]. Следовательно, при толковании сновидений страх нужно заменять сексуальным возбуждением. Теперь страх оказывает – не всегда, но зачастую – сильнейшее влияние на содержание сновидения и привносит в него представления, которые кажутся осознанному и ошибочному пониманию сновидения соответствующими аффекту страха. Это, так сказать, отнюдь не типичный случай, ибо достаточно страшных снов, содержание которых совсем не пугает, где ощущаемый страх нельзя объяснить на языке сознания.

Я сознаю, что такое объяснение страха в сновидении звучит очень странно и не вызывает доверия, но могу только посоветовать к нему привыкнуть. Впрочем, было бы полезно соединить сновидение Норберта Ханольда с этим пониманием страха и на данной основе попробовать его объяснить. В таком случае мы сказали бы, что ночью у сновидца пробудилась любовная страсть, подтолкнувшая его к осознанному воспоминанию о возлюбленной и к выходу из бреда, но страсть подверглась новому неприятию и преобразовалась в страх, который теперь сам вводит в содержание сновидения страшные картины из школьных воспоминаний сновидца. То есть подлинное бессознательное содержание сновидения – любовная тоска по знакомой когда-то Зое – преобразовывается в явное содержание о гибели Помпей и утрате Градивы.

Полагаю, что до сих пор все звучало совершенно правдоподобно. Но, по-видимому, тут правомерно сделать следующее замечание: раз эротические желания образуют неискаженное содержание сновидения, то требуется и в видоизмененном сновидении показать скрытые, но заметные остатки последних. Что ж, это возможно, достаточно сослаться на последнюю часть повести. При первой встрече с мнимой Градивой Ханольд вспоминает свое сновидение и обращается к призраку с просьбой снова прилечь на ступени храма, как во сне. Однако в ответ молодая дама с негодованием поднимается и покидает своего странного собеседника, поскольку в его управляемых бредом словах она уловила непристойное эротическое желание. Думаю, мы вправе присоединиться к толкованию Градивы: большей определенности в описании эротического желания не всегда можно требовать даже от подлинного сна.

Итак, применение некоторых правил толкования сновидений к первому сну Ханольда оказалось успешным, сделало понятными его основные черты и включило его в контекст повести. Должен ли автор, создавая данное сновидение, соблюдать эти правила? Вдобавок можно задать и другой вопрос – почему вообще писатель вводит сновидение как способ дальнейшего развития бреда? По моему мнению, это очень остроумный ход, который, опять-таки, точно соответствует реальности. Мы отмечали, что в случаях заболеваний бредовое образование нередко примыкает к сновидению, но после наших объяснений сущности сновидения в таком положении дел нет нужды искать новую загадку. Сновидение и бред возникают из одного и того же источника – из вытесненного; сновидение – это, так сказать, физиологический бред нормального человека. Прежде чем вытесненное окажется достаточно сильным, чтобы проникнуть в состояние бодрствования в виде бреда, оно легко может добиться первого успеха, воспользовавшись благоприятными условиями сна, и принять форму продолжительного сновидения. Дело в том, что во сне наряду с сокращением психической деятельности наступает и спад в силе сопротивления, которое господствующие психические силы оказывают вытесненному. Именно этот спад делает возможным формирование сновидения, и потому для нас оно становится лучшим доступом к познанию бессознательной психики. Но с восстановлением психического состояния бодрствования сновидение обыкновенно улетучивается, а завоевания бессознательного опять устраняются.