После прочтения Вашего письма[251] я преисполнился глубочайшим сочувствием, но вскоре эту волну прогнали два соображения – по поводу внутренних затруднений и внешних препятствий. Цитата из Вашего собственного предисловия служит удачным разъяснением первого: «Без сомнения, на свете достаточно тех, кому свойственно настолько дурное мнение о современном культурном человечестве, что они отрицают и существование мировой науки». Я считаю себя одним из таких людей. Например, я не могу согласиться с мнением, будто обращение с осужденными является позором нашей культуры. Напротив, сказал бы я публично, оно находится в полной гармонии с нашей культурой, является необходимым выражением той жестокости и того непонимания, которые преобладают сегодня среди культурного человечества. Если каким-то чудом люди вдруг сочтут, что реформа пенитенциарной системы является первейшей и самой неотложной задачей нашей культуры, то наверняка не преминет выясниться, что капиталистическое общество не располагает средствами для покрытия расходов, необходимых для этой реформы. Что касается внешних препятствий, они обозначают себя в тех отрывках Вашего письма, где Вы превозносите меня как признанного интеллектуального вожака современности и культурного новатора и приписываете мне привилегию быть услышанным всем культурным миром. Ах, дорогой друг, если бы только это было так! Тогда бы я охотно с Вами согласился. Но мне кажется, что я – persona ingrata, если не ingratissima[252], у немецкого народа, в равной степени ученого и необразованного. Мне приятно думать, что Вы не решите, будто я всерьез огорчен подобным отношением. Прошли десятки лет с тех пор, как я в последний раз выказывал такую глупость; а если принимать в расчет ваш пример, она и вовсе смешна. Об этих банальностях я упоминаю лишь для того, чтобы снова подтвердить: не ко мне следует обращаться за покровительством для книги, которая призвана привлечь симпатии читателей к благому делу. А сама Ваша книга, позвольте добавить, трогательная, благородная, мудрая и добрая.