В детской фантазии Леонардо мы выделили элемент коршуна в качестве реального содержания воспоминаний; связь, в которую сам Леонардо поставил свою фантазию, ярко освещает значимость этого содержания для его последующей жизни. При дальнейшем толковании мы наталкиваемся на следующую странность: почему содержание этого воспоминания переработано в гомосексуальную ситуацию? Мать, кормящая грудью ребенка, – или, лучше, материнская грудь, которую сосет ребенок, – превращается в птицу, сующую хвост ребенку в рот. Мы предположили, что coda коршуна по общеупотребительному способу замещения должна означать не что иное, как мужской половой орган. Но мы не понимаем, как творческое воображение может прийти к восприятию птицы-матери в этом мужественном образе, и ввиду такой абсурдности мы теряемся, желая придать фантазии Леонардо рациональный смысл.

Между тем нет нужды унывать. Достаточно вспомнить, сколько снов, будто бы абсурдных на первый взгляд, мы уже заставили раскрыть их истинное значение. Почему истолковать детскую фантазию окажется затруднительнее, чем сон?

Памятуя о том, сколь неудовлетворительно для наших целей любое одиночное явление, поспешим добавить сюда другое, еще более странное.

Египетская богиня Мут с головой коршуна, фигура совершенно безликого характера, по определению Дрекслера в словаре Рошера, нередко сливалась с другими божественными матерями, обладавшими более явственной индивидуальностью, как Исида или Хатхор, но сохраняла при этом самостоятельное существование и почитание. Отличительная черта египетского пантеона заключалась в том, что отдельные боги не исчезали при синкретизме[107]. Рядом с составными божествами вполне надежно продолжали бытовать отдельные божества. Богиню-мать с головой коршуна обыкновенно изображали у египтян с фаллосом[108]; она имела женское тело с грудью – и мужской член в состоянии эрекции.

Итак, у богини Мут мы находим то же соединение материнских и мужских черт, как и в фантазии Леонардо о коршуне! Должны ли мы объяснять это совпадение, допуская, что Леонардо знал по прочитанным книгам о двуполой природе «материнского» коршуна? Такая возможность более чем сомнительна; вряд ли источники, которыми он располагал, содержали какие-либо сведения об этом достопримечательном свойстве. Скорее, можно объяснить это совпадение неким общим, еще неизвестным нам фактором.

Мифология открывает, что двуполость, или соединение в одном лице мужских и женских половых черт, присуща не только Мут, но и другим божествам – например, Исиде и Хатхор (правда, у последних она может проявляться лишь постольку, поскольку им свойственна материнская природа, то есть в единстве с Мут). Еще мифология рассказывает, что другие египетские божества – скажем, саисская Нейт[109], из которой впоследствии возникла греческая Афина, – первоначально считались двуполыми, гермафродитами, и то же самое верно для множества греческих богов, особенно из свиты Диониса, в частности для Афродиты, позднее обретшей положение покровительницы женской любви. Поэтому можно было бы попробовать объяснить, что приставленный к женскому телу фаллос должен обозначать творческую силу природы и что все эти гермафродитические божества выражают следующую мысль: только сочетание мужского и женского элементов способно дать полноценное представление о божественном совершенстве. Но ни одно из приведенных соображений не разъясняет ту психологическую загадку, почему людская фантазия не чурается наделять образ, который должен олицетворять сущность матери, противоположным материнству признаком мужской силы.

Разгадку предлагают теории инфантильной сексуальности. В былые времена мужской член и вправду связывался в представлениях с матерью. Когда мальчик впервые направляет свою любознательность на половую жизнь, его интерес сосредоточивается на собственном половом органе. Он считает эту часть своего тела слишком ценной и важной для того, чтобы поверить, что у других людей, столь на него похожих, она отсутствует. Так как он пока не догадывается о существовании другого, равноценного типа полового устройства, то по умолчанию предполагает, что все люди, равно мужчины и женщины, имеют пенис. Этот предрассудок так прочно укореняется в юном исследователе, что его не разрушает даже наблюдение половых органов маленьких девочек. Да, наблюдение подсказывает, что здесь налицо что-то иное, однако он не в состоянии примириться со смыслом открытия, что у девочек нет члена. Мысль о том, что член может отсутствовать, кажется страшной и невыносимой; мальчик ищет компромисс и начинает думать, что член есть и у девочек, только очень маленький, а когда-нибудь потом вырастет[110]. Если при дальнейшем наблюдении становится ясным, что ожидания не сбылись, то он рисует себе иную возможность: член был, но его отрезали, и на месте члена осталась рана. Такое теоретическое развитие опирается на собственный опыт мучительного характера: мальчика пугают тем, что отрежут ему драгоценный орган, если он будет слишком уж тем интересоваться. Под воздействием угрозы кастрации он переиначивает свое понимание женских половых органов; с этого времени он дорожит своей мужественностью и презирает при этом несчастных созданий, которые, по его мнению, подверглись жуткому наказанию[111].

Прежде чем ребенок подпадает под власть кастрационного комплекса, еще когда считает женщин полноценными существами, в нем пробуждается сильное желание подсматривать, своего рода инстинктивная эротическая страсть. Ему хочется видеть половые органы других людей, сравнивать те, скорее всего, со своими собственными. Эротическая привлекательность, исходящая от матери, сосредотачивается вскоре на неудержимом стремлении к ее половому органу, принимаемому за пенис. Открыв, уже позже, что у женщин нет пениса, мальчик нередко испытывает противоположное чувство, стремление уступает место отвращению, которое к поре полового созревания может стать причиной психической импотенции, женоненавистничества или даже гомосексуальности. Но фиксация на образе, который был когда-то предметом желания (на женском пенисе), оставляет неизгладимые следы в душевной жизни ребенка, столь старательно проделавшего эту часть инфантильного сексуального исследования. При фетишистском преклонении перед женской ногой и обувью сама нога становится, похоже, заменой женского пениса, когда-то обожаемого и затем утраченного; сами того не подозревая, coupeurs de nattes («состригатели подошв») выступают людьми, которые производят кастрацию на женских половых органах.

Мы не придем к надлежащему пониманию детской сексуальности и, вероятно, будем отвергать все сказанное выше как немыслимое, пока не отвергнем принятое в нашей культуре пренебрежение к половым органам и половой функции. Для лучшего понимания детской психологии проведем аналогию с первобытными людьми. На протяжении поколений половые органы у нас считаются pudenda, постыдными и даже, при дальнейшем распространении сексуального вытеснения, вызывают отвращение. Если окинуть взором половую жизнь нашего времени, в особенности жизнь тех классов, что поддерживают человеческую культуру, придется признать, что большинство ныне живущих крайне неохотно покоряется велению плодиться и размножаться, ибо чувствует себя оскорбленным в своем человеческом достоинстве, грешным и падшим. Иное отношение к половой жизни присутствует только в низших классах, в народе; у высших классов оно прячется, осуждаемое культурой, а несмелые попытки действовать отягощаются нескончаемыми угрызениями нечистой совести. На заре времен все обстояло по-другому. Скрупулезные труды исследователей культуры предоставляют нам убедительные доказательства того, что половые органы были исходно гордостью и надеждой живых существ, пользовались божественным почитанием и переносили божественность своих функций на все возникавшие отрасли деятельности. Бесчисленные образы богов рождались вследствие сублимации этой сущности, и ко времени, когда связь официальной религии с половой деятельностью исчезла из общего сознания, тайные культы старались сохранить ее среди известного числа посвященных. В ходе развития культуры вышло так, что их сексуальность во многом лишилась божественного и священного, а истощенный ее остаток подпал презрению. Но с учетом неискоренимости всех психических черт характера не следует удивляться тому, что и наиболее примитивные формы поклонения детородным органам наблюдаются вплоть до сего дня и что словоупотребление, обычаи и суеверия нынешнего человечества содержат пережитки всех стадий этого развития[112].

Веские биологические аналогии подготавливают нас к тому, что духовное развитие индивидуума вкратце повторяет ход развития человечества; психоаналитическое исследование детской души поэтому не выглядит неприемлемым в своей оценке инфантильного отношения к половым органам. Детское допущение о наличии у матери пениса – вот тот общий источник, из которого исходят и двуполое изображение материнских божеств, подобных египетской Мут, и coda коршуна в детской фантазии Леонардо. Мы лишь по недоразумению называем изображения таких богов гермафродитическими в медицинском смысле слова. Ни одно из них не сочетает в действительности половые органы обоих полов, как бывает в некоторых случаях уродства; они только присоединяют к грудным железам – знаку материнства – мужской орган, как и в первом детском представлении ребенка. Мифология сохранила стараниями знатоков это достойное уважения творение первобытной фантазии, эту форму материнского тела. Хвост коршуна в фантазии Леонардо мы теперь можем истолковать следующим образом: «В ту пору мое младенческое любопытство обратилось на мать, и я верил, что ее половой орган схож с моим». Таково лишнее подтверждение раннего сексуального исследования Леонардо, которое, по нашему мнению, стало решающим для всей его последующей жизни.

Краткое размышление понуждает нас не удовлетвориться данным выше объяснением хвоста коршуна в детской фантазии Леонардо. Кажется, что в ней содержится еще кое-что, чего мы еще не понимаем. Наиболее поразительным в ней видится то обстоятельство, что она сосание материнской груди превратила в поглощение, в нечто пассивное, то есть в ситуацию явно гомосексуального свойства. Вспоминая о том, что Леонардо на протяжении жизни вел себя как гомосексуально чувствующий, мы поневоле задаемся вопросом, не указывает ли эта фантазия на давнишнюю связь между детским отношением Леонардо к его матери и позднейшей очевидной, пусть идеальной, гомосексуальностью? Мы не решились бы давать заключение по искаженному воспоминанию Леонардо, не установи в ходе психоаналитического изучения гомосексуальных пациентов, что такая связь существует, является очень тесной и необходимой.

Гомосексуальные мужчины, которые в наше время всячески добиваются отмены законодательного ограничения своей половой деятельности, любят представлять себя через своих теоретиков как некую исходно обособленную половую группу, как промежуточную ступень развития, «третий пол». Это мужчины, которые, по их словам, органически лишены влечения к женщинам, зато испытывают влечение к мужчинам. Конечно, по гуманистическим соображениям можно подписаться под их требованиями, однако следует настороженно воспринимать такие теории, которые не принимают во внимание психическое происхождение гомосексуальности. Психоанализ позволяет заполнить этот пробел и подвергнуть проверке утверждения гомосексуалистов. Пока мы преуспели только в работе с ограниченным кругом лиц, но все предпринятые до сих пор исследования привели к одному и тому же удивительному результату[113]. У всех наших гомосексуальных пациентов отыскалось в детстве очень сильное эротическое влечение к лицу женского пола, обыкновенно к матери, впоследствии позабытое; оно вызывалось или поощрялось чрезмерной нежностью самой матери и далее подкреплялось оттеснением отца в жизни ребенка. Задгер указывает, что матери гомосексуальных пациентов часто оказывались мужеподобными женщинами с крепким характером, вполне способными лишить отца подобавшего ему положения; мне самому тоже случалось наблюдать подобное, но более сильное впечатление произвели на меня те случаи, где отец отсутствовал с самого начала или рано исчез, так что мальчики сразу подпадали под женское влияние. Кажется, пожалуй, что присутствие в семье сильного отца служит залогом того, что сын примет правильное решение при выборе объекта – то есть его будет привлекать противоположный пол[114].

После этой предварительной стадии наступает превращение, механизм которого нам известен, но побудительные причины которого мы еще не понимаем. Детская любовь к матери не может дальше развиваться сознательно и подвергается вытеснению. Мальчик подавляет в себе любовь к матери, ставит самого себя на ее место, отождествляет себя с матерью и берет собственную личность за образец, выбирая схожие объекты любви. Так он становится гомосексуальным; в сущности, он возвратился к аутоэротизму, потому что мальчики, которых теперь любит взрослый, являются заместителями, этакими воплощениями его собственной детской личности: он любит их так, как мать любила его самого ребенком. Мы говорим, что он находит объекты любви в нарциссизме, ибо греческий миф называет Нарциссом юношу, который предпочитал собственное отражение всему остальному и который был обращен в прекрасный цветок того же имени.

Более глубокие психологические соображения оправдывают то утверждение, что мужчина, обретший гомосексуальность, бессознательно продолжает фиксироваться на хранящемся в воспоминаниях образе матери. Подавляя любовь к матери, он сохраняет это чувство в своем подсознании и хранит ему верность. Кажется, что он влюбленно бегает за мальчиками, но на самом деле попросту сторонится других женщин, которые могли бы склонить его к неверности. Отдельные случаи прямого наблюдения также показывают, что мужчина, будто бы чувствительный исключительно к мужскому очарованию, вообще-то подлежит притягательной силе женщин ничуть не меньше нормальных мужчин; однако он неизменно спешит переместить полученное от женщины возбуждение на мужской объект и тем самым снова и снова приводит в действие механизм, посредством которого приобрел свою гомосексуальность.

Мы далеки от того, чтобы преувеличивать значимость этих объяснений психического происхождения гомосексуальности. Ясно, что они резко противоречат официальным теориям поборников гомосексуализма, но мы знаем, что они недостаточно всеобъемлющи для окончательного и полного разъяснения проблемы. Именуемое гомосексуальностью в практических целях может обуславливаться разнообразными психосексуальными задержками, а указанный нами путь может оказаться всего лишь одним из многих, верным всего для одного типа гомосексуальности. Также нужно прибавить, что при этом типе гомосексуальности число случаев, в которых выполнены все требуемые условия, намного превосходит число тех случаев, когда налицо тот же результат, но ослабленный; нельзя отрицать воздействие неведомых нам конституциональных факторов, которым другие обыкновенно приписывают происхождение всей гомосексуальности. Мы вообще не нашли бы повода затрагивать психическое происхождение изучаемой нами формы гомосексуальности, не существуй в обществе веского предположения, будто Леонардо, фантазия о коршуне которого послужила нам отправной точкой, принадлежал к этому типу гомосексуалистов.

О половом поведении великого художника и исследователя известно прискорбно мало, но приходится допустить, что свидетельства его современников не являются грубыми преувеличениями и заблуждениями. Потому нам привычно представлять его человеком, половая потребность и активность которого были существенно понижены, как если бы некое высокое устремление вознесло его над общей животной потребностью человечества. Оставим в стороне вопрос, искал ли он когда-нибудь непосредственного полового удовлетворения (и каким способом) или мог совсем обойтись без него. При этом ничто не возбраняет нам искать у него те желания, которые других властно толкают к сексуальному действию, поскольку невозможно вообразить душевную жизнь человека, в построении которой не принимало бы участия сексуальное влечение в широком смысле слова (либидо), пусть даже отклоняясь далеко от своей первоначальной цели или замедляясь в исполнении по какой-либо причине.

Мы не вправе ожидать от Леонардо чего-то большего, нежели следов непревращенного сексуального влечения. Последние, впрочем, по своей направленности позволяют причислить его к гомосексуалистам. Давно признано, что он брал в ученики только очень красивых мальчиков и юношей. Он был к ним добр и снисходителен, заботился о них, сам ухаживал за ними, когда они болели, как мать ухаживает за своими детьми и как его собственная мать могла бы ухаживать за ним. Поскольку отбор производился именно по красоте, а не по таланту, то ни один из них – ни Чезаре да Сесто, ни Дж. Бонифатио, ни Андреа Салаино, ни Франческо Мельци, ни другие – не сделался значительным художником, они исчезли после смерти учителя, не оставив заметного отпечатка в истории искусств. Прочих же, которые по своему творчеству могут считаться его учениками, – того же Луини или Бацци по прозвищу Содома[115] – он, по-видимому, лично не знал.

Нам, безусловно, могут возразить, что отношение Леонардо к его ученикам не имеет ничего общего с половыми мотивами и не дает возможности выносить какие-либо суждения о его половых склонностях. На это мы осторожно заметим, что наше понимание объясняет некоторые странные особенности поведения художника, которые иначе останутся по-прежнему загадочными. Леонардо вел дневник, делал в нем записи мелким почерком, справа налево, и заносил туда пометки, предназначавшиеся ему самому. В этом дневнике он, что забавно, обращается к самому себе на «ты»: «Изучи у маэстро Лука умножение корней»; «Пусть маэстро д'Абакко покажет тебе квадратуру круга». Вот запись по поводу одного путешествия: «Еду по делам садоводства в Милан… Вели изготовить два дорожных сундука. Прикажи Больтрафио показать тебе токарный станок и обработать на нем камень. Оставь книгу для маэстро Андреа Тодеско»[116]. А вот пометка совсем иного рода: «Ты должен показать в твоем сочинении, что земля есть звезда, как луна или вроде того, и так докажешь благородство нашего мира» (Herz-feld 1906).

В этом дневнике, который, подобно дневникам других смертных, зачастую очерчивает самые значительные события дня немногими словами или совсем замалчивает, есть места, из-за их странности цитируемые всеми биографами Леонардо. Это заметки о мелких расходах художника, педантичные, как будто принадлежащие строгому и бережливому хозяину; указания о расходовании больших сумм отсутствуют, и ничто вообще не указывает, чтобы художник вникал в хозяйство. Одна из таких заметок касается нового плаща, купленного ученику Андреа Салаино[117]:

Серебряная парча – 15 лир 4 сольдо

Красный бархат для отделки – 9 лир

Шнуры – 9 лир

Пуговки – 12 лир

Очень подробная запись обнимает все расходы на другого ученика[118], печально известного своими скверными чертами и склонностью к воровству: «21 апреля 1490 года начал я эту тетрадь и взялся опять за лошадь[119]. Джакомо поступил ко мне в день святой Марии Магдалины в 1490 году, 10 лет от роду (на полях: вороват, лжив, упрям, прожорлив). На другой день я велел для него отрезать на 2 рубахи, пару штанов и камзол, и, когда отложил деньги, чтобы заплатить за эти вещи, он украл их у меня из кошелька; никак невозможно было заставить его сознаться, хотя я был в том совершенно уверен (на полях: 4 лиры)…» В этом же духе продолжается перечисление злодеяний мальчика и подводится итог: «В первом году плащ – 2 лиры; 6 рубах – 4 лиры; 3 камзола – 6 лир; 4 пары чулок – 7 лир» и т. д.[120]

Биографам Леонардо и в голову не приходило разгадать загадку душевной жизни художника через изучение его малых недостатков и странностей; они посредством этих странных счетов характеризуют доброту и заботливость мастера по отношению к ученикам, но забывают при этом, что не само поведение Леонардо, а тот факт, что он оставил нам перечисленные свидетельства, требует разъяснения. Невозможно предположить, что им руководило желание дать в руки потомкам доказательства своей доброты, так что мы должны усматривать в его действиях иное побуждение. Нелегко догадаться, что это был за мотив, и мы не смогли бы ничего предположить, не разъясняйся эти странные мелочи другим найденным в бумагах Леонардо счетом:

Расходы после смерти на похороны Катарины – 27 флоринов

2 фунта воска – 18 флоринов

Катафалк – 12 флоринов

За вынос тела и постановку креста – 4 флорина

4 священникам и 4 писцам – 20 флоринов

Колокольный звон – 2 флорина

Могильщикам – 16 флоринов

Властям за разрешение – 1 флорин

Всего: 100 флоринов

Прежние расходы:

Врачу – 4 флорина

Сахар и дюжина свечей – 12 флоринов

Вместе 16 флоринов

Итого: 116 флоринов[121]

Романист Мережковский единственный разъясняет, кто была эта Катарина. По двум другим коротким заметкам[122] он заключает, что мать Леонардо, бедная крестьянка из Винчи, приехала в 1493 году в Милан навестить своего 41-летнего сына; там заболела, была отвезена в больницу и, когда умерла, похоронена Леонардо с почетной пышностью.

Это толкование психолога-романиста не является, конечно, доказательством, зато оно предполагает столько внутренней правды и так хорошо согласуется со всем, что мы уже знаем о проявлении чувств у Леонардо, что я не могу отказать себе в желании признать его правильным. Художник сумел подчинить свои чувства ярму исследований и впредь воздерживался от свободного их проявления, но порою все-таки случалось, что подавленное стремилось проявиться; одним из таких случаев была смерть когда-то горячо любимой матери. В счете на похоронные издержки мы располагаем выражением горя по матери, до неузнаваемости искаженным. Мы гадаем, откуда могло взяться такое искажение, и не можем его понять с точки зрения нормальной психики. Но в аномальных условиях, при неврозах и особенно при так называемых навязчивых состояниях, подобное встречается нередко. В них наблюдаются яркие, но посредством вытеснения ставшие бессознательными чувства, которые проявляются в мелочных и даже нелепых действиях. Эти вытесненные чувства настолько ослабляются противоборствующими силами, что постороннему они кажутся незначительными, однако в той принудительной навязчивости, с какой выполняются эти мелочные действия, выявляется истинная, коренящаяся в бессознательном сила чувств, желающих укрыться от сознания. Только сопоставление с навязчивыми состояниями способно объяснить это вычисление расходов Леонардо на погребение матери. Бессознательно он, как и во времена детства, привязан к ней чувством с эротической окраской; сопротивление от позднего вытеснения этой детской любви не допускало почтить ее память в дневнике более достойно, но компромисс, следствие этого невротического конфликта, должен был возникнуть, и потому счет занесли в дневник и оставили как загадку для потомков.

Мне представляется, что не будет дерзостью применить наши соображения по поводу похоронного счета к расходам на учеников. Тогда последние можно объяснить так, что у Леонардо скудные остатки чувственного влечения навязчиво стремились выразиться в искаженной форме. Мать и ученики, подобия его собственной ребяческой красоты, выступали в качестве сексуальных объектов, насколько это допускалось господствовавшим в нем сексуальным вытеснением, а навязчивая потребность записывать расходы с педантичной точностью была причудливой маскировкой этого рудиментарного конфликта. Отсюда следует, что сексуальная жизнь Леонардо действительно принадлежала к гомосексуальному типу, психологическое развитие которого нам удалось описать; сама гомосексуальная ситуация в его фантазии о коршуне становится понятной, так как подтверждает наши ранние выводы об этом типе. Можно передать ее так: «Из-за своего эротического отношения к матери я стал гомосексуальным»[123].