Как ни важна для нашей души любовь, стоящая ногами на земле, любовь, воплощенная в прикосновениях, своим существованием утверждающая высокий смысл человеческой телесности, в нашей судьбе может быть и другая любовь, бестелесная, но не менее реальная для души.

Иногда такое явление описывается как платоническая любовь. Название отсылает нас к «Пиру» Платона, но тут есть некоторая путаница. Персонаж «Пира» Павсаний действительно разделяет любовь и как образ ее – богиню Афродиту на небесную (дочь Урана) и пошлую (дочь Зевса). И эрос разделяет на возвышенный и телесный. Но в изложении Павсания возвышенный эрос возможен только в гомосексуальной любви, поскольку там изначально отсутствует идея размножения. Вряд ли можно удовлетвориться различием по такому узкому признаку. Оглянувшись по сторонам, мы без труда можем увидеть как примеры возвышенных, поднявшихся над вопросами бытия и власти отношений гетеросексуальных людей, так и корыстные или примитивно-телесные отношения гомосексуальных людей, и наоборот. Скорее, если уж говорить о тексте Платона, прояснение дает придуманный им персонаж Сократа. Тот цитирует слова жрицы Диотимы, которая преподавала ему в юности философию любви, о том, что назначение Эрота – быть истолкователем и посредником между людьми и богами, «передавая богам молитвы и жертвы людей, а людям наказы и вознаграждения богов». Пребывая посередине, Эрот заполняет «промежуток между теми и другими, так что вселенная связана внутренней связью».

То есть суть платонической любви – диалог с божественным через переживание любви к другому человеку; назначение такой любви – удержание целостности всего мира. Красиво сказано, но мы даже не знаем, существовала ли Диотима на самом деле, так что спросить у нее, как это может быть в реальности, не представляется возможным. И все же истории, объясняющие суть такой небесной любви, – среди нас. Они могут быть мимолетными, а могут сопровождать нас всю жизнь; они могут быть с человеком, которого мы встречаем едва ли не каждый день, а могут быть с тем, которого и не видели воочию никогда.

Один из таких примеров описывает буддистский учитель Мингьюр Ринпоче в книге «Навстречу миру»[13]. Будучи уважаемым настоятелем монастыря, наследником знаменитого учителя (и ставший, кстати, в свое время самым молодым настоятелем монастыря в истории буддизма), он почувствовал потребность глубже понять себя и мир. Хотя, казалось бы, куда уж глубже: человек медитирует, практикует осознанность с рождения в круглосуточном режиме и принял решение тайно уйти из монастыря в нищенствующий ретрит, – это значит отправиться в медитативное путешествие без определенного маршрута, без денег, с минимумом вещей. На вокзале в Варанаси он встретил бедную женщину и испытал глубокое чувство влюбленности.

Попробуем представить себе эту историю. Ну во-первых, кто был в Варанаси, тот поймет, а кто не был, может полюбопытствовать в интернете или поверить на слово, что тамошний вокзал – вообще не самое подходящее место на земле для мыслей о влюбленности. Во-вторых, как уже говорилось выше, Ринпоче – представитель духовной элиты, а женщина принадлежала к одной из низших каст. В-третьих, наш герой – монах, а у женщины были муж и дети. Но, несмотря на все обстоятельства, он испытал глубочайшее чувство, которое привело его к переживанию вселенской любви, придающей смысл и силы идти своим путем.

Другая история приходит на ум в качестве примера: пятнадцатилетний роман в письмах известного композитора Исаака Дунаевского и Людмилы Головиной, инженера-химика из провинции[14]. Тоже люди из совершенно разных слоев общества, с совершенно разным опытом. У каждого из них была своя насыщенная жизнь с удачными и неудачными браками, рождениями детей, взлетами и падениями карьеры, но все эти годы жила и развивалась в их душах глубокая любовь и привязанность, находившая воплощение только на бумаге. Это всегда тонкий и неоднозначный этический момент: можно ли разделять с другими такие интимные личные процессы, публиковать переписки, к примеру. Но, с другой стороны, каждый акт повествования интимен и вымышлен одновременно. И наверное, можно относиться с благодарностью к тем, кто своими личными историями создает иллюстрации, примеры вот этого заполнения промежутка между человеческим и божественным.

Несколько проще с очевидно символическими текстами. Например, «Песнь Песней» – произведение, которое входит и в иудейский Танах, раздел «Ктувим», и в Ветхий Завет христианской Библии. На протяжении веков «Песнь Песней» трактовалась только аллегорически: в иудаизме – как история взаимоотношений Шхины (божественного присутствия) и народа Израилева от Исхода из Египта до прихода Мессии; христиане воспринимали ее как историю отношений души христианина с Богом или Церкви с Христом. Лишь в IV веке богослов Феодор Мопсуестийский осмелился предположить, что «Песнь Песней» – это гимн любви между двумя людьми, за что был осужден Пятым вселенским собором с формулировкой: «Такие предположения недостойны даже уст безумных женщин и неподобающи для человеческих ушей»[15]. Первыми признали, что «Песнь Песней» вдохновлена Богом, но посвящена человеческой любви, пуритане, в частности Жан Кальвин[16].

Многие современные исследователи полагают, что «Песнь Песней» (или, точнее, «Песнь Песней Соломона») – это сборник свадебных ритуальных песнопений тех времен, не связанных единым сюжетом. Ну или что это свадебная песня, посвященная одной из возлюбленных царя Соломона – Суламифь (Шуламит). Считается недоказуемым, является ли сам Соломон автором текста. В любом случае это самое чувственное произведение в Танахе и Библии. Мы намеренно обращаем внимание на эти колебания, множественные попытки на протяжении столетий понять: так это про людей или про Бога, про секс или про душу? И можно предположить, что неоднозначный текст, дающий простор толкованиям, сам по себе является ответом: в таких вопросах не бывает «или – или», а только «и – и». Это и про людей, и про Бога, это про то, что не бывает или земной любви, или небесной. Если любовь есть, то она и земная, и небесная.

Писатель Александр Куприн по мотивам «Песни Песней» пишет повесть «Суламифь», где сводит библейский сюжет к драме между могущественным царем, его ревнивой, некогда любимой женой и девочкой-крестьянкой. В то время Куприн увлекался идеями историка Ренана[17], который рассматривал христианский миф как реальную историю конфликта лидера-проповедника с тогдашними властями, и это оказало влияние на его версию сюжета: лишенный метафизики, он становится занятным, но до неловкости беллетристическим.

Напротив, Тереза Авильская[18], католическая святая, мистик, религиозный реформатор, в своем сочинении «Размышления на “Песнь Песней”» рассматривает текст абсолютно мистически – настолько, что, по ее мнению, постичь «Песнь Песней» умственно, логически невозможно, да и незачем, что его чувственная, необычная форма как раз приглашает к медитативному, иррациональному, невинно-эротическому проживанию единения с божественной энергией любви. «Моя душа, – пишет Тереза Авильская, – чувствует себя при этом более сосредоточенной и более затронутой, чем при чтении многих иных очень благочестивых и понятных мне книг… Я не понимаю и нахожу особое удовольствие в этом непонимании»[19]. Для нее, монахини, фразы «да лобзает он меня лобзанием уст своих» или «подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви» служат входом в глубочайшее постижение сути любви, энергии любви духовной, между людьми, между человеком и чем-то большим – божественным, абсолютным.

А можем ли мы позволить себе, встретившись с сильным любовным чувством к тому, с кем не планируем спать, жить, рожать детей, попробовать сказать вслед за святой Терезой: «Я не понимаю, что это, как это назвать, но я нахожу особое удовольствие и ценность в этом переживании»?

Иногда подобные – необъяснимые, но важные и исцеляющие – отношения возникают в рамках психоанализа. Расскажу об одной из подобных историй как раз потому, что образ «Песни Песней» фигурировал и там.

Михаил, очень красивый мужчина (как говаривала моя бабушка, «глазам больно смотреть») с поражающим воображение количеством сексуальных связей, этакий король клубов, вечеринок и приложений для знакомств, иногда назначающий по несколько свиданий за один вечер, обратился к психоанализу, не справляясь со страданиями из-за потери смысла жизни. Деньги, социальные достижения, профессиональное уважение давались ему легко, но не приносили удовлетворения. Он мучительно ощущал бесполезность и даже разрушительность всего, что он делал; мучился от переживания, что многочисленные женщины не хотели видеть его реальным, а только обременяли завышенными ожиданиями; он чувствовал себя преследуемым и никому не нужным одновременно. Он пробовал еще больше накачивать свою сексуальную и социальную гиперактивность, но это только сильнее подчеркивало переживание пустоты и одиночества. Дошло до того, что Михаил не хотел больше жить.

Когда мы начали работать, конечно, стали вспоминаться, раскрываться страницы прошлого, подростковой истории Михаила, которые он всегда считал нормальными, но на самом деле они были травмирующими и вынудили его психику бессознательно выстроить хитроумные защиты – и от других людей, и от понимания себя самого. Он с ошеломлением увидел, что все его отношения с женщинами складывались по принципу бесконечного колеса сансары власти и использования, а также что его восприятие отношения к нему других было проекцией его собственного отношения к себе: незнания, непонимания своей души, эксплуататорского отношения, когда красота и эротическая энергия цинично используются, как в борделе.

Михаил – человек страстный и решительный во всем, – встретившись с новой для себя реальностью внутренней жизни, принимает решение о секулярном целибате: проще говоря, решает отказаться от сексуальной жизни совсем, раз уж он не умеет любить ни себя, ни других. Надо сказать, что и мне, как его аналитику, это тогда не показалось хорошей идеей, и в жизни Михаила не наступило облегчения: в его восприятии он как будто превратился в абсолютно архетипический объект вожделения, ему казалось, что теперь женщины готовы вообще на все, чтобы добиться столь ценного приза.

Это, кстати, важный пример того, что внутренние проблемы редко могут быть разрешены путем внешних героических решений, резких изменений и ограничений.

Мы продолжали работать над осознанием того, что происходит в душе Михаила; он учился быть чутким к себе; его взгляд на ощущения, переживания становился более глубоким. И когда начала появляться настоящая, подлинная личность Михаила, стало выясняться, что между нами есть очень много общего – во вкусах, пристрастиях, переживаниях. Для меня сложность была в том, что, помимо его редкостной внешней привлекательности, абсолютно совпадающей с моими вкусовыми предпочтениями, поражало единство во всех сферах: о чем бы он ни говорил, происходило стопроцентное попадание в мои собственные этические и эстетические системы ценностей. Мне было сложно избегать досады по поводу того, что встреча с этим человеком произошла не в то время и не в том месте для создания простых, не терапевтических отношений. Тут следует пояснить, что одно из главных правил психоанализа – абсолютное исключение каких бы то ни было отношений и общения между аналитиком и пациентом, кроме, собственно, встреч на сессиях. Конечно, история знает примеры нарушений, но ни к чему хорошему они не приводили. В то же время исцеление души человека, его личности в психоанализе с точки зрения современных исследований во многом держится на переживании любви. Также никакой психоанализ не будет успешным без честности, без прямого обсуждения того, что происходит в поле коммуникации между аналитиком и пациентом. Как это совместить? Такая вот задача небывалой сложности.

Мы с Михаилом честно обсуждали все более очевидную симпатию и душевную близость между нами. Это давалось непросто, но было понятно, что для Михаила проживание таких отношений (когда есть взаимное влечение, но есть и взаимные обязательства, в силу которых это влечение никогда не сможет физически реализоваться) было целительным. Он убеждался, что возможно глубокое взаимопонимание и глубокая теплая симпатия без взаимного использования и поверхностной сексуальной разрядки.

Подсказки о том, что мы на верном пути и наши внутренние усилия не напрасны, приходили из пространства. Например, на одной из сессий Михаил рассказал, что заинтересовался историей Франциска Ассизского[20], совершенно особенного католического святого, основателя ордена францисканцев, проповедующего мистическое постижение души и Бога через особый аскетизм и особое переживание любви. И в связи с этим Михаил хочет взять отпуск и поехать в Италию, в город Ассизи, чтобы прочувствовать атмосферу, возможно, испытать что-то сакральное.

Я же, слушая Михаила, с трудом пыталась подавить вполне четкую претензию к мирозданию: дело в том, что Ассизи и для меня место особого, нуминозного чувственного опыта. И мне легко было признаться себе, как я была бы рада поехать туда снова вместе с Михаилом, познакомься мы с ним не в психоаналитическом кабинете, а в обстоятельствах, подходящих для романа, для понятных отношений между мужчиной и женщиной. Психоаналитик должен удерживать свои эмоции, переживания, не нагружать ими пациента. Надеюсь, мне это удавалось. Во всяком случае, Михаил продолжал вдохновенно говорить, как он планирует посетить базилику Франциска Ассизского с фресками Джотто. Это было уж совсем невыносимо для меня. Помню, как я сама испытывала глубокие переживания у этих фресок и как было бы здорово разделить такие чувства с этим человеком! Время сессии подходило к концу. Надо сказать, что еще один из главных и целительных принципов психоанализа – это строгий порядок встреч и ограничение по времени. Каким бы интересным и важным ни было общение, мы заканчиваем встречу ровно через пятьдесят минут после ее начала.

Чтобы как-то отвлечься от своих интенсивных переживаний, я предложила уточнить, на какие даты наших встреч попадает планируемая поездка, нужно ли будет менять формат встреч на онлайн, открыла свой ноутбук посмотреть расписание. И была поражена: я совершенно забыла, что в то время заставкой рабочего стола на моем ноутбуке была репродукция фрески Джотто из того самого храма. На ней святой Франциск проповедует птицам, а рядом с ним – его духовная спутница Кьяра! В психоанализе принято принимать во внимание не только слова пациента, не только его или ее язык тела на сессии, но и необычные совпадения, впечатления, так называемые синхронии. Я задумалась: что все это может значить?

Я вспомнила, что Кьяра Ассизская[21] была одной из первых последовательниц Франциска. Ведь надо сказать, что он далеко не сразу стал признанным авторитетом церкви. История его перевоплощения – из богатого наследника, ловеласа-гуляки в мистически настроенного монаха-аскета, «обрученного с Нищетой», – не у всех вызывала доверие и восторг. Кьяра также была из богатой знатной семьи, все шло к тому, чтобы традиционно выйти замуж с целью укрепления позиций рода. Но, узнав о перемене, произошедшей с Франциском, она, совсем юная девушка, услышала внутренний зов, на свой страх и риск устроила встречу с Франциском и, получив его духовные наставления, бежала из дома. Это был поступок неслыханной дерзости: прямой урон и репутации Кьяры, и репутации ее семьи, и Франциска. Кьяра стала первой женщиной, присоединившейся к его ордену. Далеко не все «братья» Франциска, его соратники, были рады и готовы принять это, будучи способными объяснить происходящее лишь в версиях куртуазных романов.

Франциск сам проводит обряд посвящения Кьяры в монашество, и, на мой не строго воцерковленный, символический взгляд, это похоже одновременно и на монашеский постриг, и на бракосочетание – не только с Богом, но и друг с другом. Кьяре придется перенести немало трудностей, сопротивления – и в связи с внутренней перестройкой, и из-за реакции внешней среды. Впоследствии она организует женский монашеский орден клариссинок, близкий по принципам ордену францисканцев, станет значимой фигурой в религиозной жизни. Она также станет его утешением, будет облегчать предсмертные страдания и продолжит его дело: в самом ордене францисканцев еще при жизни Франциска произошел раскол, и его принципы мистического постижения Бога и аскетизма были фактически отвергнуты как слишком сложные и строгие, а клариссинки продержались с его заветами значительно дольше.

И тогда я поняла подсказку: образ этой архетипической пары – предельно близких друг другу людей, предельно совпадающих, предельно доверяющих, но никогда не переступивших черту буквальных, физических женско-мужских отношений – стал вдохновляющим камертоном для нашей работы с Михаилом. В ней происходило еще много такого же впечатляющего и важного.

Особенно хочется отметить день, когда Михаил опаздывал на сессию, а я в ожидании читала случайно выбранную статью израильского аналитика Густава Дрейфуса «Песнь Песней». Но, как уже понятно, в таких глубоких процессах все случайное не случайно. Пришел Михаил и буквально с порога стал рассказывать «странный сон». Пациенты часто так говорят: «Я видел странный сон», хотя всегда возникает вопрос: в каком смысле «странный»? Странный для кого? Для чего? Как будто мы, наше эго знаем, какой должна быть жизнь души, какими должны быть сны. А сновидение Михаила, так поразившее его эмоционально, к моему удивлению, почти буквально воспроизводило сюжет «Песни Песней». Михаил не был знаком с Ветхим Заветом – сходство распознала я. Как такое возможно? У меня нет рационального ответа, но по опыту я знаю, какие непостижимые, красивые диалоги развиваются в процессе глубоких отношений, а психоаналитические отношения именно такие, диалоги ума и пространства, сознания и бессознательного.

Эта сессия с обсуждением сновидения, символического значения «Песни Песней», становится поворотной в процессе анализа Михаила, в его переживании себя живым, способным и готовым любить. Будто наши совместные душевные и эмоциональные усилия веры в любовь, и земную, и небесную, в глубокий человеческий контакт, ценный сам по себе и не подкрепленный физическим контактом, наконец принесли результат: новое самоощущение, новый взгляд на жизнь и отношения.

С тех пор прошли годы, и я вспоминаю эту работу с волнением и огромной благодарностью за доверие души одного человека душе другого.

– Хочу поговорить с тобой о Боге.

– Хорошее место для этого. – Она улыбается, щурится на золотое кружево солнечного света между деревьями вдоль тропинки.

– Как ты разговариваешь с ним?

– Своими словами, как с кем-то близким. Я думаю, женщинам может быть легче с этим… А может и труднее… Ведь с самого начала существования всех основных религий сложилось так, что вы, парни, узурпировали институт Церкви как посредника между человеком и Богом, прочно осели там со своими придуманными ритуалами и спектаклями из серии «мама, мы сами справимся, уйди… но недалеко». И женщинам ничего не осталось, как разговаривать с ним напрямую.

– А мне как-то через ритуалы, через что-то осязаемое легче. Хочется выражать намерение через материю – так я ощущаю возможность самому что-то определять и контролировать.

– А разве не материя определяет и контролирует нас?

– Тоже верно. В общем, сложное это дело – трансформация городского невротика…

– Очень самокритично.

– Я звезд с неба не хватаю.

– Конечно, они сами спускаются к тебе!

– Да. Вот ты же здесь.

– Боги флирта мы с тобой.

– Опасные связи.

– Но неразрывные!

– Всё. Пришли. Смотри.

Картина, открывшаяся взгляду, выхватывает из легкого, искрящегося юношеского флирта, в который почему-то съехал, как с горки, серьезный разговор, и ошеломляет особой красотой: с обрыва переливается медным сплавом и изумрудами поле, посреди – огромное древнее дерево с раздвоенным стволом. От него будто исходят волны устойчивости, силы.

– Пойдем туда.

– Там не пройдешь – грязи по колено.

– Пройдем!

По огонькам в ее взгляде ясно: спорить бесполезно. Он только закатывает глаза для порядка: мол, я умываю руки, а она уже увязает в русле обмелевшей реки и хохочет.

К дереву добрались грязными по уши, но воодушевленными.

– Все одновременно переживается. – Она пытается справиться и со сбившимся дыханием, и с восторгом, и с озадаченностью: он правда не хотел прямо сюда идти с ней или изображает что-то от волнения – и про Бога, и про землю, в которой увязаешь? Переполняет!

– Хочешь попробовать мой ритуал?

– Ты мне доверяешь?

Они смотрят друг на друга и убеждаются: оба осознают, что это важный вопрос и они знают ответ.

Даже невозможно вспомнить ночные терзания – так все просто и ясно.

– Это дерево – особенное, веришь?

– Разве не каждое – особенное?

– Ну почему нужно всегда со мной спорить?

– Да, извини, пожалуйста!

Смешливые огоньки пляшут в глазах, чувствуется теплое предвкушение…

Отправьтесь в парк, в сквер, в сад или в лес, постарайтесь отбросить повседневные мысли, почувствовать себя частью природного мира – эмоционально, телесно. И когда это начнет получаться, попробуйте найти дерево, которое вас «зовет». Символически, конечно: на какое именно вы обратите внимание. Кому-то будет легче прикасаться к разным деревьям; кому-то подумать, какой породы и какого возраста деревья вас привлекают и почему; кому-то стоит обратить внимание на форму, цвет, поразмышлять, на что похоже то или иное дерево, какой у него «характер»; а кто-то просто сразу почувствует: «Вот это – мое».

Если получилось, пофантазируйте, как если бы вам нужно было изобразить, сыграть это дерево: каково быть им? И попробуйте ощутить это в своем теле: гибкое оно или твердое, что делает его устойчивым, попробуйте почувствовать разницу в ощущениях плотного ствола, его коры, сердцевины, корней под землей, подвижных и неподвижных ветвей, листвы. Может, на нем есть плоды?

А теперь сосредоточьтесь на том, как ваши ноги соприкасаются с землей, насколько они устойчивы, и сравните это с ощущением корней. А потом – как вы чувствуете воздух своей макушкой, как тянетесь к солнцу, и сравните с ощущением листьев. А затем – как все ваше туловище словно является стволом, соединяющим землю и воздух, – то, что можно потрогать, и то, что можно только ощутить. Если нужно, измените что-то в вашей позе так, чтобы уверенно чувствовать связанность, цельность и вашу внутреннюю ось.

Позвольте себе сохранить это ощущение, и вы сможете возвращаться к нему в ситуациях растерянности, сомнений, усталости. Это напрямую связано с переживанием любви – земной и небесной одновременно, с переживанием своей целостности.

Особое примечание. В некоторых случаях, когда человек настраивается на этот медитативный ритуал, может появиться образ сломанного дерева, раненого, упавшего, какие-то жестокие образы, связанные с деревом. Если такое произошло с вами, стоит немедленно прекратить визуализацию, вернуть себя в реальность, обращая внимание на дыхание (медленные вдохи и выдохи), а также сделать самомассаж. Скорее всего, у вас есть какой-то травматичный опыт, который требует особого внимания. Если беспокоящий образ станет возвращаться в сознание, будет полезным попробовать с глубоким уважением нарисовать его, вылепить, описать и, возможно, подумать о психотерапии.