– Но вообще все же сильно зависит от культурного контекста. То, что где-то выглядит как неудача или даже смерть любви, где-то – ее расцвет и апофеоз. Вот, смотри: был просто листик, а теперь, умерев, станет вкусным напитком. Возможно, кто-то, переживая любовь, будет заваривать ее, вдыхать аромат, и его переживание любви станет еще ярче.

Она разглядывает веточку и укладывает на пергамент для просушки: пока гуляли, нашли травы и цветы для сборов.

– Интересно кто… – Он собирает в пучок цветы на стеблях подлиннее.

– Мне случайно попалась история, которую я до сих пор не могу понять. – Она, намеренно или нет, пропускает его комментарий. – Знаешь, сейчас есть суперпопулярный гуру, со своей, скажем так, авторской методикой просветления. Его приглашают на всевозможные экономические форумы, в корпорации, к нему в центр знаменитости приезжают.

– Да.

– Ну вот, у него была жена, которая, хоть и говорила, что она просто его жена и во всю эту магическую духовность никогда не погружается, в какой-то момент совершает маха самадхи. А маха самадхи – это что такое? По нашему светскому западному определению и пониманию это тщательно организованный добровольный уход из жизни. У нее остается дочь семи лет, да и вообще, как будто ничего не предвещало. Официальное объяснение было в том, что она настолько духовно возвысилась, живя с ним, что, даже особо не занимаясь практиками, как делают продвинутые йогины, за пару месяцев смогла достичь такого состояния просветления, что оказалась способна выйти из колеса сансары и достичь нирваны, потому что считается, что маха самадхи – это оно и есть. И вот это на самом деле такой апофеоз их любви. Послание в том, что любовь может творить такие великие вещи с душой человека.

– Я знаю эту историю. Там же есть спорные детали. В то время он все больше отдалялся от нее, говорил, что не может посвящать себя семье, а должен весь отдаваться своим ученикам. Но это полдела. Главное, у него была любовница. Он утверждал, что суть его воплощения, смысл его жизни – это совершить ритуал освящения некоего лингама, ну такой молитвенной многометровой скульптуры пениса из гранита. Причем как совершить: должны были соединиться две эти его женщины и он сам вокруг этого фаллоса. Ну такой, знаешь ли, план…

– Да-да, я даже посмотрела документальный фильм об этой истории, и меня как-то смутило то, как эта женщина кому-то рассказывала: она присутствовала при его встрече с другом, продвинутым йогином, который говорил о своей мечте когда-нибудь совершить эту самую маха самадхи, и она заплакала. Она стала говорить, как ей важен этот человек, как ей было бы жаль, если бы он умер, но на нее вообще не обратили внимания, будто ее там не было. То есть у нее было глубокое переживание, а ее просто грубо проигнорировали. Потому что они были двое мудрецов в возвышенной беседе, а тут она со своими эмоциями. Он потом говорил в интервью, что она для него всегда была будто ребенком. И тогда она сказала, что сама совершит эту самую маха самадхи, но, похоже, и тут никто не воспринял это всерьез.

– Вот видишь. Там же вообще были судебные процессы. Это большой вопрос, не было ли в этой истории доведения до самоубийства с его стороны. Он тот еще манипулятор, как кажется.

– Так вот и я о чем. Вопрос. Нам кажется очевидным, что он – властный манипулятор, что она понятным образом была в отчаянии и депрессии. А может быть, в другом, восточном, сознании так действительно переживается великая сила любви – через возможность смерти?

– Ну слушай, в той культуре и сати – ритуал самосожжения вдов – приветствуется. Ты веришь, что это от большой любви, а не скрытое разрешение экономического вопроса: на кого ляжет обязанность содержать вдову в обществе, где женщины лишены возможности сами себя обеспечивать?

– Да вот и не знаю, просто не хочется выносить односторонних суждений, хочется попробовать…

– Заглянуть на обратную сторону Луны?

– Ну вроде того. Уж если мы про любовь тут размышляем…

– Размышляем, да…

– Вот почему даже для оргазма существует французский эвфемизм la petite morte – «маленькая смерть»?

– Про оргазмы тоже поразмышляем?

Она не обращает внимания на сарказм, любуется аккуратно разложенными цветками для будущего чая и увлеченно продолжает:

– Ну вот, обычно мы же как думаем: любовь – это эрос, это про жизнь, а смерть будто бы нечто противоположное, но так ли это?

Она что-то еще говорит – оживленно, с интересом. Она вообще очень живая, эмоциональная. Иногда он любуется этим, иногда ему этого немножко много. Он видит, как сейчас она становится еще оживленнее, – возможно, чтобы не слушать его невольные намеки. И он понимает. Так часто это бывало: он выглядел бессмысленным соблазнителем, начинал движение навстречу, а когда она отвечала тем же, тут же отстранялся. Он бы тоже перестал верить на ее месте… Но, может, ему просто нужно еще немного времени, ну вот такой он медленный!

У нее подвижная мимика. О чем бы она ни рассказывала, всегда словно проживает этот рассказ: улыбается, хмурится, будто калейдоскоп сменяет узоры на ее лице. Он поглядывает на нее, не забывая о своих пучках травы, которым суждено к зиме стать сухоцветами и скрашивать холодные вечера, лечить от простуд, удивлять новыми вкусами гостей, успокаивать, наполнять энергией, что там еще делают травяные сборы…

Интересно, вот наступит зима, а потом снова весна, и снова лето, а они все так же будут обсуждать все на свете как добрые товарищи и коллеги? Потому что ни один из них так и не отважится открыто сказать то, что оба давно чувствуют? Потому что тогда каждому из них придется много чего менять в своей в общем-то замечательной жизни, которую каждый из них с большим трудом выстраивал, отвоевывая право на нее у окружающего мира, у других людей, которые видели жизнь с ним иначе. Потому что каждый из них боится быть отвергнутым, чувствуя, что другой – человек пугливый из-за накопленного багажа травм и ошибок. Потому что оба боятся не справиться с большой любовью в повседневной жизни. Да. С любовью. Слово названо.

Он откладывает траву, прикасается к ее руке. Обычно он так не делает: ох уж эти современные нормы – нельзя просто так взять и сделать то, что хочется, нужно сначала удостовериться, что это не будет нарушением границ, патернализмом, эмоциональным давлением и прочими неисчисляемыми сложностями, болезнями роста несчастного человечества, которое просто смятенно пытается понять, как это – любить с гарантией от боли и ошибок. Честный ответ – никак. Он берет ее за руки: семь бед – один ответ! Она вопросительно улыбнулась и чуть заметно, нежно погладила пальцами его руки. С внутренней стороны запястья очень чувствительная кожа, и это прикосновение отозвалось россыпью искристых ощущений.

– Я не хочу говорить про смерть! – решительно выдыхает он. – Нет никакой смерти! Я тебя люблю! И буду любить вечно! Вот так. И я хочу не просто любить, а быть с тобой, жить с тобой, по-настоящему.

И он прижимает ее к себе, чтобы уже никогда не отпустить.

– И я тебя люблю, мой драгоценный, родной! – шепчет она из самой глубины сердца, и он наклоняется не только чтобы слышать шепот, но и чтобы всей кожей ощущать дыхание ее голоса. Если и возможно сейчас умереть, то только от счастья, потому что все равно они теперь вместе навечно – и в этом мире, и в любых других мирах, если они существуют!

…

– Читал его? – спрашивает она, раскладывая лепестки и листочки.

– Кого? – Он спохватывается, морщится, уколов палец острым надломом ветки в очередном пучке травы, который связывает.

– Ну философа этого модного, Бён-Чхоль Хана? – Она все так же увлеченно продолжает свои размышления вслух, а он все так же делает живые, наполненные соками ветки сухими. – «Агония эроса»[50]. Это я к нашей теме любви и смерти вспомнила. Дашь еще одну доску для цветков? У меня уже здесь места нет.

Как андроид или как лунатик, он шагает к шкафу, в котором можно найти еще одну доску для еще одной партии засушенных цветов. В глазах защипало. Еще не хватало заплакать… «Любовь и смерть… Вот прямо сейчас я сам, кажется, убиваю любовь. Своими руками, которые не обнимают. Своим голосом, который молчит. Да-да, я как будто делаю аборт любви. Она уже жила, но я не даю ей выйти на свет. Вот что такое смерть любви. Когда люди не дают ей воплотиться в обычных реальных отношениях». Эта мысль оказалась такой простой и ясной. Но он не стал произносить ее вслух. Это слишком жестоко.

– Как интересно, у них такой сладковатый привкус. – Она пробует лепестки. – Как будто мертвые, но сладкие.

– Я вот сейчас подумал, что смерть как раз и должна быть сладковатой, как запах, как привкус разложения, – вдруг говорит он. – А любовь, настоящая любовь, – она соленая. Как пот, как живая кровь, как слезы. Что за любовь без слез!

– Да, что за любовь без слез…

Современный философ Бён-Чхоль Хан в книге «Агония эроса» высказывает идею, что в современном мире к смерти настоящей любви приводит слишком распространенное обманчивое предложение «как будто любви», назовем ее рыночной имитацией любви. Происходит пересмотр норм любовных отношений в сторону большего разнообразия и толерантности – развиваются социальные сети, приложения для знакомств, разнообразные виды досуга, основанные на сексуальности и предполагающие быстрые связи. Вместе с тем мы видим как будто даже навязывание необходимости любви со стороны медиа. Это создает перенапряжение, при котором в психике человека исчезает другой как личность, как реальный человек. А вместо этого мы перегружены образами псевдодругих, которые на самом деле являются только нашими собственными отражениями, лишь моделями того, что мы должны хотеть, какими мы должны быть.

А ведь эрос рождается из потребности в другом. Но если мир потребления, мир достижений, мир, настроенный на успех (в том числе на успех в любви), вокруг меня устроен так, что я все время сравниваю себя с тем, что мне предлагается, все время думаю, что я еще должен (должна) приобрести, улучшить, узнать, чтобы получить любовь, образы и модели которой тоже предлагаются мне извне в целях все той же концепции потребления, то у меня нет шансов увидеть реального другого человека. Весь окружающий мир превращается в рассыпавшиеся осколки разбитого зеркала, в котором я вижу лишь несоединимые кусочки своей персоны.

Кроме того, миру потребления соответствует концепция позитивизма. Шквал предлагаемых товаров, услуг, концепций рекламируется за счет обещания счастливой жизни без боли, кризисов, страданий, разочарований. Это же касается и отношений, любви. Это как если сравнивать живую, реальную собаку, которая бывает лохматой, пахнущей псиной, непропорциональной, вывалявшейся в луже, громкой, кусающейся, ласкающейся, настойчиво игривой, да мало ли какой… и плюшевую аккуратную игрушечную собачку. Она предсказуема, комфортна, аккуратна, скорее всего еще и гипоаллергенна, в том смысле, что она не может содержать ничего такого, что было бы нам незнакомо даже на клеточном уровне. А ведь известно, что большой процент замерших беременностей случается из-за того, что происходит зачатие между клетками со слишком похожим генотипом, и женский организм не распознает зародыш как другого, как новое существо, с которым ему теперь нужно выстраивать отношения. И тогда сам этот зародыш погибает. Как погибает и зародыш любви в душе, не выдерживая постоянного сканирования и тестирования системами социальной оценки.

Средства массовой информации, социальные сети создают у человека иллюзию, что он должен «одомашнить» дикую, инстинктивную силу эроса, любви, сделать ее позитивной, глянцевой, необременительной. Если продолжить параллель с игрушками, это как убеждать, что игрушечный плюшевый тигр несравненно лучше и правильнее живого, реального. Иными словами, убеждать, что цель и задача любви, секса, эроса – развлекать и успокаивать. Для чего? Для того чтобы человек, как истощенный модуль индустриального общества потребления, поскорее восстановился и вернулся на работу, в строй – укреплять все то же общество потребления. Такой вот замкнутый круг, такое взаимодействие любви и смерти.

Но есть и другой аспект. Тот же Хан находит блистательную цитату философа эпохи Раннего Возрождения Марсилио Фичино об отношениях любви и смерти в его работе о «Пире» Платона: «Когда я люблю тебя, любящего меня, я нахожу себя в тебе, думающем обо мне, и, отказавшись от самого себя, я возвращаюсь к себе в тебе, ведь ты содержишь меня»[51].

Смысл этой затейливой цитаты в том, что смерть как конечность себя – это неотъемлемая часть любви, так как в настоящей любви мы до какой-то степени отдаем себя возлюбленному, в каком-то смысле умираем в другом: умирают наши прежние защиты, наши былые убеждения о себе, мы отдаем себя прежнего, чтобы возродиться новым, другим, несущим в себе любовь. Мы добровольно позволяем себе умирать для нового возрождения. В этом отличие смерти в любви от смерти, скажем, на войне: в любви я не противостою другому, я добровольно отдаю себя любви, я намеренно утрачиваю себя для другого и затем позволяю ему восстановить меня. Это очень красивая и глубокая идея взаимодействия, и, если позволить себе прочувствовать ее, никакие «плюшевые» имитации не смогут удовлетворить нас.

Мы только начали работать с пациенткой Линой, когда она разорвала отношения с мужчиной, в которого была влюблена. Вернее, в том момент она уже говорила, что и не была влюблена. Он жил в другой стране, и они планировали воссоединиться, но то одно, то другое обстоятельство мешало этому. Лина была профессионально связана с ведением социальных сетей, так что неизбежно являлась и активным потребителем их контента. В тот период она приходила на сессии чрезвычайно решительная и говорила: «Это же очевидно! Это типичный бесперспективный случай, я должна избавиться от эмоционального балласта в своей жизни, чтобы высвободить ресурс. Если мужчина не может преодолеть препятствия, я должна освободить пространство для нового мужчины, который сможет!» И еще много формул и рецептов позитивного взгляда на любовь приносила Лина.

Мне же было очевидно не то, что этот случай бесперспективный, в этом я как раз сомневалась, а то, что Лина таким образом бессознательно защищается от переживания ограниченности своих ресурсов, от признания, что она далеко не все может контролировать: ни в кого именно влюбляться, ни в какие сроки и как осуществлять желаемое. На одной из сессий Лина сделала решающую «трехходовку»:

– Я все поняла.

Она часто так говорила, ведь это кажется таким успокаивающим – думать, что все понятно.

– Я все поняла, он меня и не любил никогда. Потому что если бы любил, то мы бы уже давно жили вместе.

Мои попытки сказать, что это несвязанные вещи: любить и быть волшебником, что любят реальные люди, которые действительно часто чего-то не могут, – эти попытки улетели в вечность неуслышанными.

Лина продолжила:

– А раз так, то это вообще была не любовь.

Я очень удивилась:

– Но ведь вы же говорили, что любили его.

– Если любовь не взаимна, это не любовь! – заявила Лина.

В этот момент она выглядела как фигура с какого-нибудь героического плаката.

– Почему? – растерялась я.

– Потому что любовь – это чувство, которое должно нести радость и удовлетворение! А это невозможно, если оба не чувствуют одно и то же и не всегда на одной волне!

В то время я только размышляла об этой книге: стоит ли ее писать, или и так всем все понятно про любовь? Но, слушая Лину, умную, образованную, весьма наблюдательную в других областях жизни, которая так ловко и в рекордные сроки на моих глазах воздвигала непроходимую стену-бастион между своим разумом и способностью любить, я твердо решила: надо писать. Даже пускай уже миллион раз за время существования человечества было написано и сказано о том, что любовь включает в себя все (и разумное, и безумное, и светлое, и темное, и наслаждение, и отчаяние, и что взаимность в любви – это, конечно, приятное дополнение, но совсем не суть любви), – пускай, я напишу в миллион первый. Если хотя бы кому-то одному по какой-то причине попадет в руки именно моя книга и именно эти слова откликнутся, помогут принять, что даже смерть в любви не означает смерть любви, я буду считать, что все не напрасно.

Ну а Лина тем временем неумолимо совершала финальный удар в своем сэппуку любви:

– Поэтому я решила, что мне вообще не нужна любовь. Я все придумала: буду ходить на свидания с мужчинами, пользуясь приложением, но не буду заниматься с ними сексом, чтобы не привязываться. А для удовлетворения сексуального желания я куплю разные секс-игрушки. Я уже нашла интернет-магазины с высоким рейтингом.

Ничего не имея против по отдельности свиданий без обязательств и секс-игрушек, я была несколько озадачена:

– Вы действительно думаете, что этот комбинированный вариант заменит вам отношения с близким мужчиной?

– Этот вариант спасет меня от повторения возможной травмы, – уверенно сказала Лина.

Шах и мат, как говорится.

Работа психоаналитика содержит в себе довольно мучительную составляющую. Вы не имеете права сказать: «Нет, просто нет. Не делай так. Потому что потому. Ты сейчас из своего состояния все равно не поймешь почему, поэтому просто не делай». Вы не имеете права дать рекомендацию, совет и настоять на его исполнении. Вы можете сказать, как важно какое-то время побыть со своими чувствами и не предпринимать действий, вы можете сказать, что часто человек, пытаясь избежать уже знакомой боли, может толкнуть себя к боли еще большей. Но ваша главная задача – быть с человеком, что бы он ни решил. Даже если вы с этим не согласны. Чтобы он не чувствовал себя в царстве мертвых один на один со своей растерянностью.

Итак, на мои прояснения и предположения Лина сказала:

– Да я его (возлюбленного, не оправдавшего надежд) уже везде удалила и заблокировала! И уже назначила свидание двум мужчинам из приложения.

Ну что ж… Прошло совсем немного времени, в течение которого Лина бравурно храбрилась и докладывала хронику «активной и осознанной личной жизни». А на одной из сессий разрыдалась. Я никогда не видела Лину так отчаянно, так горько рыдающей. Я испугалась, что кто-то из мужчин со свиданий обидел ее. Но на самом деле мало кто может обидеть человека так жестоко, как он сам себя. Немного успокоившись, когда она смогла говорить после рыданий, Лина рассказала, что ее, как говорят, накрыло в ходе очень успешного вечера: она была на интересном и приятном свидании с интересным и приятным мужчиной, который хотел продолжения, но с уважением отнесся к позиции Лины, потом вернулась домой к своим тщательно подобранным секс-игрушкам и оцепенела.

Лина, хотя она и не уделяла этому должного уважения, – человек с богатым воображением. И внезапно она увидела себя словно в мире мертвых, где мужчины, с которыми она встречается, – это как будто призраки людей, поэтому с ними и не предполагаются отношения; секс-игрушки – будто ритуальные предметы для оплакивания живых, любимых пенисов. И тогда кто же она – живая женщина, заблудившаяся в царстве мертвых? Или сама мертвец, призрак? Что, если она, убивая любовь в себе, убила и себя саму? Лине стало очень страшно. Когда мы вместе признали этот страх, Лина сложными способами, пользуясь своими навыками ведущей соцсетей, восстановила контакты своего отвергнутого возлюбленного.

Они разговаривали и плакали оба.

– У меня было такое чувство, будто ты меня убила! – говорил он. – Не убивай меня больше, пожалуйста!

– Я думала, что я умерла, – плакала Лина. – Не давай мне больше умереть, пожалуйста!

После пережитого эмоционального символического смертного опыта как-то быстро нашлось совместное решение, как же им все-таки увидеться и быть вместе. Не идеальное решение, компромиссное, не такое, какое планировали, но нашлось. И Лина радостно спешно паковала чемодан и договаривалась провести наши встречи онлайн.

«Правда, – сказала она, – моя подруга (а подруга Лины, как я знала по ее предыдущим рассказам, тоже очень решительная и умная, как и сама Лина, женщина) сказала: “Ну а чему ты удивляешься? Ты его припугнула, показала характер, он и встрепенулся. Все правильно, так и надо делать в таких ситуациях. Мужчину нужно стимулировать негативным и позитивным подкреплением – кнут и пряник!”» Но только мы с Линой знали, что дело обстоит ох насколько сложнее! Хотя, вероятно, и подруга Лины заподозрила какой-то подвох насчет простоты и рациональности отношений любви, потому что тоже засобиралась на психоанализ.

Великая русская литература предлагает нам необычайно выразительные примеры того, как любовь проживается через ощущение смерти, а иногда и через буквальную смерть, примеры того, насколько эти противоположные энергии неразрывно связаны. Недаром во множестве сказок, для того чтобы персонажу стать героем, ему нужно окунуться и в мертвую, и в живую воду.

В качестве упражнения, опыта проживания глубинных архетипических связей можно попробовать воображать себя героями этих историй и прислушиваться: что вы чувствуете?

Представьте, что вы – мальчик. Ваша мама, крепостная крестьянка, умерла. Вы никому не нужны, ползаете среди лошадей на конюшне, но они чудом не затаптывают вас. Еще ребенком вы работаете форейтором[52] и случайно сбиваете насмерть монаха, а он является к вам то ли призраком, то ли видением, чтобы передать любовь маменьки. Она сообщает, что, пока ждала вас, посвятила вас Богу, и теперь вы должны найти его.

Вы неграмотны, у вас нет дома, вас захватывают в плен, калечат, продают в рабство, предают не раз, но вы продолжаете искать Бога, как и было завещано, как просит душа.

И вот вы полюбили. Девочку-цыганку Грушеньку, которую ваш хозяин выкупил из табора, пленившись ее голосом. А когда она забеременела и надоела, выгнал в лес.

Вы мистически слышите ее голос, идете на зов и находите на обрыве, где она просит… убить ее. Она не может жить после такого предательства, но и не может решиться убить себя.

Вы давно чувствуете себя мертвым после всего, что вам пришлось пережить. И одновременно вы преисполнены любовью – к ней, к Богу. Попробуйте почувствовать это в себе сейчас, каково это – быть наполненным любовью и смертью одновременно…

И вы… убиваете ее. Потому что ваша любовь к ней сильнее вашего страха погубить свою душу убийством. И тогда вы встречаетесь с ее детской невинной душой и следуете ко Христу, богу любви.

Это – потрясающая, загадочная, невероятно образная и символическая повесть Николая Лескова «Очарованный странник». Божественная любовь обретается здесь в союзе со смертью.

А теперь вообразите, что вы – совсем юная девушка, ваш отец – опустившийся алкоголик, у мачехи запущенный туберкулез и психоз, маленькие сводные братья и сестры голодают и болеют. Ваша любовь и сострадание им столь велики, что вы убиваете свою душу и свое тело, продавая его мужчинам на улице.

Здесь нет рациональности: можно было найти другую работу, но вам как будто бы нужно воплотить образ вселенской любви, готовой встретиться со смертью. В мистической иудейской традиции есть идея Шхины, воплощенной божественной любви в ее женской, феминной ипостаси, которая присутствует везде, в самых темных местах земли, в самых нечистых проявлениях человека, не чурается ничего. Она присутствует везде и во всем, «долготерпит, милосердствует, не ищет своего», как пишет апостол Павел в Первом послании к Коринфянам. Вот ее вы и олицетворяете.

И вот вы встречаете юношу. Его душа так жаждет услышать Бога, что он решает совершить убийство. Ему кажется, что иначе Бог не услышит его, не ответит ему. Чтобы он ответил, чтобы услышать его, нужно сделать что-то выходящее за все рамки. Это невозможно понять рациональным сознанием, но разве наша душа рациональна? Разве любовь рациональна? Ведь где наверняка есть Христос, как не в темнейшем мраке? И только вы, уже символически мертвая, но все еще любящая, способны понять и принять его путь встречи с Христом.

Попробуйте ощутить это сейчас в душе, в теле: как это возможно, как может мертвая душа любить?..

Вы следуете за ним на каторгу, и, лишь пройдя через ад, оба воскресаете: сердце одного становится источником для сердца другого.

Это – великий роман Достоевского «Преступление и наказание». Как и многие другие так называемые большие русские романы, его стоит перечитывать в разном возрасте, в разные жизненные периоды, каждый раз открывая книгу непредвзято, забыв, что это произведение школьной программы, затасканное по шаблонным сочинениям и тестам, как будто это никогда не виданный вами ранее текст современного автора. В отличие от произведений античной и европейской драматургии, здесь нет рациональных мотивов мести, власти. Есть только иррациональная энергия архетипа, следование непознаваемой задаче Самости.

А теперь вы – юноша, возвращающийся домой после гражданской войны по земле, настолько искалеченной войной, что даже трава на ней забыла, как расти.

Вы находите девушку из прошлой мирной жизни, но она почти умирает от голода. Вы с ней чудом выживаете и женитесь. Но ваше мужское естество никак не может ожить навстречу ее телу. Вы оба переполнены смертью и любовью в равной степени.

И тогда ночью, отчаявшись, вы встаете с кровати и уходите бродяжничать. Вы оседаете в незнакомом городе, в клоаке – чудовищном общественном отхожем месте.

Сторож велит вам отмывать эту коллективную грязь каждый день. Вы забываете свое имя, разучиваетесь говорить, вы умираете для мира.

Вас случайно встречает отец и сообщает, что ваша жена утопилась. Ее спасли, но она не говорит и лежит как мертвая. И тогда вы вспоминаете свое имя и идете домой. Идете много дней и ночей не останавливаясь, пока не открываете дверь и не ложитесь рядом со своей возлюбленной. Только тогда, когда вы оба позволили смерти взять верх, ваше тело оживает ей навстречу и воплощенная любовь становится возможной.

Это – невероятная, пронзающая и пересобирающая душу повесть Андрея Платонова «Река Потудань». Здесь герою необходимо пройти трансформацию через клоаку, символический ад, смерть, уничтожение себя, так называемую в глубинной психологии и алхимии стадию Нигредо и Мортидо к Эросу и Либидо, к возрождению любви и жизни.

И в современной жизни бывают сюжеты, по силе надрыва, парадоксальности ничуть не уступающие великим романам. Вот, например, мой пациент Иван. Это вежливый, ответственный мужчина. Его жена – его первая любовь и единственная женщина. Он у нее также первый и единственный мужчина. У них трое детей. Он успешный топ-менеджер в крупной корпорации. Обратился с симптомами тревоги, потери смысла. Лишь время спустя он признался в мучащей его тайне: за всю жизнь у него не получалось совершить половой акт ни с одной женщиной, кроме своей жены.

Я никак не могла понять: почему это беспокоит его? Они с женой любят друг друга, у них регулярная разнообразная сексуальная жизнь. Как-то, когда Иван снова с одержимостью говорил о необходимости изменить жене, я спросила его: «Для чего вы пытаетесь убить свою любовь?» Иван заплакал. А потом сказал: «Моя любовь такая сильная, я просто не могу выносить ее!»

В воображении мне увиделся святой Христофор. В переводе его имя означает «носящий Христа». Это христианский мученик, который, согласно легенде, в свое время был могучим римским воином весьма жестокого и распутного поведения. Он был готов наняться даже к самому дьяволу, когда нужны были деньги. Но ему встретился отшельник-христианин и предложил поработать у реки – за оплату переносить людей на другой берег. Христофор, которого тогда еще звали иначе, легко с этим справлялся, пока однажды его не попросил перенести себя маленький мальчик. Христофор, не задумываясь, посадил мальчика на плечо и пошел через реку, однако с каждым шагом ему становилось все тяжелее, и вскоре он почувствовал, что не может идти.

Тогда мальчик сказал ему, что он Иисус Христос и что он несет на себе все грехи мира, поэтому ноша так тяжела. Это так поразило великана, что он раскаялся во всей своей прежней жизни, и Христос крестил его в этой же реке, после чего он стал преданным проповедником христианства и явил множество чудес.

Так вот, моя ассоциация была именно с этим переживанием: невозможности вынести ношу бесконечной истинной любви, которую в христианском мифе символизирует образ Иисуса Христа.

Тем временем Иван продолжил: «Иногда я даже действительно хочу убить себя, потому что живой я слишком слабый! Если я изменю жене, моя душа умрет, и это сделает меня сильнее, – вот что мне нужно».

Если бы вы встретили Ивана, работали с ним, соседствовали с ним, вы могли никогда не подумать, какие сложные, сильные, нерациональные чувства переживает этот человек. Это очень важно – помнить, что у людей вокруг нас, самых обычных, как кажется, понятных, приземленных, может быть невероятно сложный внутренний мир.

В переживаниях Ивана, как и в романах, которые упоминались раньше, нет и следа рационального мотива. А есть архетипическая драма. Я вспоминала иудейского визионера, основоположника мистического подхода к постижению мира – Каббалы, Исаака Лурию и его идею «тиккун олам», исправление мира путем погружения в самый глубокий мрак и зло для извлечения оттуда искр божественного света, то есть любви. Я сказала Ивану: «Знаете, вам удалось передать мне ваше переживание, и мне нечего сказать вам от ума. Я только могу заверить вас, что душой постараюсь быть рядом во всем, что бы вы ни предприняли».

Иван едет в бизнес-поездку в другую страну, нарочно идет в очень опасный район, где можно найти проститутку, принимает сомнительного качества наркотик, задирает драгдилеров, его жестоко избивают. Одна из проституток подбирает его почти без сознания и приводит к себе. Очнувшись, он выгребает ей все наличные деньги и пытается заняться сексом. Но неожиданно эта женщина, будто символический посланник, говорит ему: «Тебе это не нужно. Ты уже умер, а теперь снова живой. Можешь ехать к жене». Иван почувствовал ужас и восторг одновременно.

Когда, вернувшись, Иван рассказывал на сессии об этом нуминозном опыте, он казался будто омытым каким-то новым светом и очень повзрослевшим. Тема потребности в измене больше не возникала в его переживаниях. Он принял способность и право любить.

В общем, как справедливо сказано в библейской «Песне Песней»: «Крепка, как смерть, любовь; стрелы ее – стрелы огненные; она – пламень весьма сильный».