Конечно, мне приходилось и раньше видеть, как плачут мужчины. Пациенты – так просто святое дело, но еще и друзья, близкие. Однако я и вообразить не могла, что заплачет этот человек – всегда уверенный в себе, уравновешенный, очень рациональный старший друг и коллега по драматургической профессии. И тем не менее. Мы встретились в ресторане обсудить предстоящий совместный проект, но он сказал, что совершенно разбит: сегодня покинула этот мир любовь всей его жизни. И заплакал. Я сочувствовала и одновременно пыталась сообразить: его супруга, с которой они поженились еще совсем юными и прожили вместе много лет, к сожалению, ушла в мир иной уже несколько лет назад; другие женщины, отношений с которыми он и не скрывал особо, как будто нарочно бравируя репутацией ловеласа, живы-здоровы. О ком же он говорит?

Мы отпили, не чокаясь, заказанное вино, он еще помолчал, потом заботливо осведомился:

– Ничего, если я тебе душу открою?

– Как может быть иначе? Конечно.

И он рассказал, как много лет назад во время творческой поездки в другой город встретил женщину. С ней он чувствовал себя другим, и жизнь другой. Она была замужем, он был женат. Ну и что? Мало у него было интрижек? Однако здесь чувствовалось что-то иное. И она тоже говорила ему, что это чувство – особенное, неповторимое. Он злился, ему казалось, что она хочет присвоить его себе (а может, он на самом деле мечтал об этом – чтобы они оба принадлежали только друг другу), разрушить его удобную привычную жизнь…

Какое-то время это тянулось довольно мучительно: они встречались в разных городах. Когда он был рядом с ней, становился будто просветленным, живущим в другом измерении, словно прозревшим. И вот это как раз пугало его, как будто это было слишком много, слишком щедро, слишком грандиозно для него. «Не по Сеньке шапка», – вспоминал он презрительные слова отца, искалеченного войной, а потому злого и щедрого на оплеухи – и физические, и словесные.

В общем, он сказал ей, что жена подозревает, что он не хочет травмировать детей – ни своих, ни ее, что с ней ему было приятно, спасибо, если что нужно в Москве – обращайся, у меня много связей, желаю удачи, мужу привет, он у тебя хороший мужик… Он до сих пор помнит ее взгляд: в нем был такой ужас, будто он сейчас, в эту минуту, взорвал Вселенную, и она распадается на атомы. Она сказала, что жить без него не будет. Не потому, что не хочет, а потому, что это невозможно: любовь – это рождение души, если родился, обратно вернуться уже невозможно. Он помнит, что рассердился: «Ты что, меня шантажируешь?! Не выйдет, не на того напала!» Она только горько усмехнулась.

Многие годы он врал себе – вернее, пытался скрыть правду от себя. А правда была в том, что он сам будто перестал жить. То есть формально все шло по хорошо накатанным рельсам, вполне было насыщено событиями, даже новые женщины там фигурировали без, как ему казалось, ущерба для семьи. Но… Как бы это объяснить…

– Вот, понимаешь, – подыскивал он слова, – можно пойти в сад, сорвать спелый персик с дерева и съесть. А можно открыть флакон из аптеки и съесть капсулу, сейчас БАДы всякие, и в этой капсуле будут все те же витамины, микроэлементы, что еще там, как в реальном персике… Да… У деда с бабушкой на юге сад был. Помню, маленький приезжал, запах этот персиковый помню… Или вот даже понятнее: секс с оргазмом и секс без оргазма – это же не перепутаешь! Вот так и у меня: жизнь с ней и без нее.

– И вы больше не встречались?

– Вчера она мне приснилась. Такой сон был… как реальность. Я в эти все штуки не верю, бессознательное ваше, жульничество это все! Но сон действительно был какой-то особенный. В нем я снова чувствовал себя живым и все вокруг – ярким и настоящим. Проснулся и думаю: «Может, я правда совершил ошибку? Когда убедил себя, что это была просто интрижка – развлечься, для здоровья. А это, может, правда была та самая любовь, о которой все мечтают?» Ну и думаю: дай позвоню.

Мой друг снова помолчал, заказал еще вина. На глазах снова заблестели слезы.

– У нее сохранился прежний номер?

– Сохранился, – глухо сказал он. – Гудки… Потом отвечает голос… Ее, но юный такой, я удивился: как будто она осталась той же, будто время на нее не повлияло. Говорю: «Привет, не ждала?» А голос отвечает: «Вы, наверное, маме звоните?» И тут я соображаю, что это дочь ее. Ну извинился, говорю: «Да, можно ее позвать?» А мне отвечают: «Мама вчера умерла».

Я тоже заплакала.

– Понимаешь, просто из трусости, просто потому, что не поверил, что со мной может такая любовь произойти… Как теперь жить?

Нет ответа на вопрос: как жить после того, как отвергаешь любовь. Как-то жить. Есть решения, которые нельзя отменить; есть потери, с которыми нельзя примириться. Можно и нужно только дать себе право горевать.

В своем боязливом стремлении избегать встречи с Самостью, с самими собой настоящими, избегать своего предназначения и воплощения через любовь мы можем отвергать любовь, быть такими шулерами наоборот: те убеждают, что подделка – это настоящее, оригинал, а человек, отвергающий любовь, убеждает себя, что настоящая драгоценность – это дешевка, мало стоящая подделка.

Для этого люди используют массу инструментов. Например, сейчас, в век, когда почти каждое информационное пространство стремится поучаствовать в ликвидации психологической безграмотности (иногда очень безграмотно, надо сказать) и огромное количество людей овладело профессиональной психологической терминологией, можно использовать для убийства любви псевдодиагностику. Сплошь и рядом встречаются ситуации, когда человек, испугавшись глубины и неотвратимости подлинного чувства, с уверенностью, достойной лучшего применения, заявляет: «Это похоже на зависимые отношения! Надо выходить из них!» Или: «Он/она просто проецирует на меня свою маму!» Или: «Ужасно, я так и не избавился(-ась) от детских травм и пытаюсь найти в нем/ней идеального родителя». Самую убийственно хлесткую формулировку мне довелось услышать от приятеля, который на моих глазах бессмысленно и методично растоптал свою любовь. Он возбужденно сказал: «Да нет никакой любви! Просто все женщины ищут себе маму с членом!»

В таком смертоносном запале человеку трудно принять простую истину: да, в любви всегда есть переживание влечения друг к другу, очень сильного влечения, радости и важности бытия вместе, переживания, что без этого человека я не могу ощущать, чувствовать, думать, делать то, что могу, с ним. Можно ли это назвать созависимостью? Можно. Если не изучать вопрос, что же такое на самом деле созависимость, как она возникает и в чем проявляется.

Разница между зависимостью и любовью проста: зависимость – это «я не могу без тебя», любовь – это «я не хочу без тебя».

В истинной любви, как в таблице Менделеева, будут содержаться все элементы, все типы отношений любви: и те, что характерны для отношений родителей и детей, и те, что проявляются в отношениях взрослых любовников, и друзей, и партнеров, и конкурентов, и учеников с наставниками, и человека с божеством, все-все-все.

В разные периоды, в разных обстоятельствах будут ярче проявляться те или иные формы отношений. В том-то и суть, что любовь – это энергия, архетип целого, абсолютной полноты, в которой есть все.

Но мы пугаемся, уплощаем и, сами того не замечая, обесцениваем себя или возлюбленного, припечатываем дар судьбы доморощенными диагнозами.

А иногда обозначаем любовь социальными пороками, проявлениями самых страшных грехов! Особо в этом «помогает» поверхностная религиозность и конформизм. Вот в душе человека рождается любовь, он естественным образом испытывает влечение, особое состояние, но он может умертвить саму идею любви, заявив, что это искушение от дьявола, что негоже человеку радоваться на этом свете, что это все баловство, которое отвлекает от по-настоящему важных занятий, а именно: чувствовать жизнь бренной, а себя – недостойным.

Есть термин «геноцид» – уничтожение какой-либо национальной, этнической группы, от греческих корней «генос» – «племя» и «цид» – «убийство». А я бы добавила в обиход еще одно определение преступления против человечности по такому же этимологическому принципу – «агапецид»: от «агапе» – «любовь» и «цид» – «убийство». Один из суперэффективных инструментов для этого – приписать себе и возлюбленному смертные грехи и ими же объяснить то, что вы чувствуете.

Сойдут все семь.

Гордыня – можно подумать, что вы или ваш избранник слишком много о себе возомнили, раз решили, что у вас большая любовь, – жить нужно скромно и смиренно. Как сказал как-то в личной беседе мой бывший сокурсник: «Слушай, ну какая любовь! Все, что нужно, – чтобы не было большого дискомфорта в совместном проживании и детей здоровых вырастить».

Жадность – можно сказать себе, что ваш избранник и субъект любви претендует на вашу жизнь и ресурсы, то есть он/она просто жадные, и нельзя этому потакать.

Гнев – можно решить, что сильные переживания, готовность кардинально изменить свою жизнь, измениться самому вызваны просто гневом на близких, на родителей, а никакой любви здесь нет.

Похоть – ну это проще всего. Конечно, нет никакой любви, а есть просто архаичные сексуальные инстинкты.

Чревоугодие – в более расширенном, символическом смысле (как, впрочем, и стоит толковать определения греховности) – доказать себе, что вы переживаете вовсе не любовь и не стремление быть с любимым человеком, а просто «с жиру беситесь», преступно наслаждаясь своим чувством, вкусами и красками жизни, которые она дарит.

Уныние – настоящая глубокая любовь, конечно, приносит весь спектр чувств. Там будут и грусть, и страх потери, и тоска в разлуке, иногда боль. И это совсем несложно – сфокусироваться именно на этих проявлениях, обвинить себя в грехе уныния и приказать себе выкорчевать из души эти переживания с корнем. То, что при этом уничтожится вообще все живое, стоически игнорировать!

Да, многие так и делают, забывая или не задумываясь, что отказ от любви, возможно, и есть самый страшный грех и самый безнадежный диагноз, уж если рассуждать в таких терминах.

Чудовищная, катастрофическая история нераспознавания любви показана в романе Льва Толстого «Воскресение». Обычно его рассматривают как историю реабилитации ошибки или вовсе концентрируются лишь на социально-политической проблематике. Мы же посмотрим на трагедию непоправимой путаницы, неузнавания любви.

Напомню фабулу. Молодой князь Нехлюдов навещает тетушек в их имении, где с ними живет воспитанница Катюша. Нехлюдов переживает взаимную чистую юношескую влюбленность. Окружающие прилагают заметные усилия, чтобы дать понять молодому человеку, что Катюша – неподходящая для него партия, и вызвать в нем смущение, вину и стыд, остановить от признания и развития этих отношений. Так он и не решается на объяснение.

Снова попадает в имение Нехлюдов через несколько лет, уже испытавшим сильное влияние светской жизни и военной службы, где как раз любовь считается опасным грехом, тогда как промискуитет, тщеславие, сребролюбие признаются эффективными инструментами продвижения вверх по социальной лестнице. Нехлюдов снова встречается с Катюшей, но его ум и сердце, инфицированные светским окружением, находят только один способ обращения с чувствами мужчины и женщины. Нехлюдов силой принуждает Катюшу к сексу, а потом всучивает ей, ошеломленной и раздавленной, деньги и удаляется, чувствуя себя молодцом, не упустившим шанс неплохо провести время.

Через много лет, будучи присяжным поверенным, он встречается с Катюшей в зале суда. Ее будут судить по ложному обвинению, и он узнает, что с той ночи их встречи ее жизнь пошла под откос: от совершенного им изнасилования она забеременела, благонравные тетушки отказали ей от дома, ребенка пришлось отдать торговке младенцами, и он погиб, работы найти не удалось, вернее, на каждой из работ ей давали понять, что молодая одинокая женщина должна будет бонусом оказывать своим нанимателям услуги сексуального характера – так принято. В отчаянии Катюша принимает предложение сделаться проституткой в публичном доме – так будто честнее, а дальше разрушилось все: и душа, и психика, и здоровье.

Нехлюдов переживает потрясение и решает во что бы то ни стало попытаться помочь Катюше, искупить свою вину. Это меняет его жизнь, но не делает счастливым или удовлетворенным, не делает счастливой и ее. После убийства любви, убийства души счастливыми чувствовать себя невозможно, сколько героических поступков ни совершай.

В романе есть важные описания, на которые нам стоило бы ориентироваться как на проверочные в важные моменты своей жизни.

Например, любовь Толстой определяет как «беседу с собой, с тем истинным, божественным собой, который живет в каждом человеке».

И далее: «В любви между мужчиной и женщиной бывает всегда одна минута, когда любовь эта доходит до своего зенита, когда нет в ней ничего сознательного, рассудочного и нет ничего чувственного».

«Он [Нехлюдов] знал, что в ней была эта любовь, потому что он в себе в эту ночь и в это утро сознавал ее, и сознавал, что в этой любви он сливался с нею в одно… Ах, если бы все это остановилось на том чувстве, которое было в эту ночь!» Это описание переживаний юноши до «припечатывания» любви диагнозами и пороками.

А вот что он переживал, уже, скажем так, возведя курок орудия убийства своей души и своей любви. Очень точно и наглядно описано.

«Чего он хотел от нее сейчас, он сам не знал. Но ему казалось, что, когда она вошла к нему в комнату, что ему нужно было сделать что-то, что все при этом делают, а он не сделал этого… И, сделав усилие над собой и помня то, как в этих случаях поступают вообще все люди в его положении, он обнял Катюшу за талию.

Она остановилась и посмотрела ему в глаза.

– Не надо, Дмитрий Иванович, не надо, – покраснев до слез, проговорила она…

Нехлюдов пустил ее, и ему стало на мгновенье не только неловко и стыдно, но гадко на себя. Ему бы надо было поверить себе, но он не понял, что эта неловкость и стыд были самые добрые чувства его души, просившиеся наружу, а, напротив, ему показалось, что это говорит в нем его глупость, что надо делать, как все делают.

‹…›

‹…› Тот животный человек, который жил теперь в нем, не только поднял голову, но затоптал себе под ноги того духовного человека, которым он был… и этот страшный животный человек теперь властвовал один в его душе».

Вот эта разница: разговор с собой настоящим – и делать как все, как принято.

И внимание к тому мгновению, ощущению, когда еще можно остановиться.

И что же произошло с Катюшей?

«…С этого дня в ней начался тот душевный переворот, вследствие которого она сделалась тем, чем была теперь. С этой страшной ночи она перестала верить в добро… убедилась, что никто не верит в это и что всё, что говорят про Бога и добро, всё это делают только для того, чтобы обманывать людей.

Он, которого она любила и который ее любил, – она это знала, – бросил ее, насладившись ею и надругавшись над ее чувствами. А он был самый лучший из всех людей, каких она знала. Все же остальные были еще хуже…»

Это воспринимается как попадание в ад, если пользоваться христианскими метафорами: пространство, где нет любви, нет Бога как принципа любви, нет правды, нет надежды, нет выхода.

Пожалуйста, отнеситесь серьезно и попробуйте вспомнить, распознать свои переживания: не игнорировали ли вы в своей жизни любовь, не игнорируете ли ее прямо сейчас? Подменяя идеей о своей легкомысленности, практичности или недостаточности… Или о недостатках и несоответствиях того, к кому родилось ваше чувство… Испугавшись трудностей, неопределенности, оценки… Просто пока вспомните.

Она смотрит на него, и ей кажется – нет, ей не кажется, – что он окружен каким-то особым сиянием. И это сияние наполняет сладостным теплом ее душу. Вот он просто идет, просто улыбается, просто что-то говорит. Но все это совсем не просто, а осенено каким-то высшим смыслом. Она чувствует столько полноты в душе, столько силы, столько гармонии! Она окликает:

– Погоди!

Он останавливается, смотрит вопросительно. Она подходит почти вплотную и, замирая от счастья, от глубокой подлинной правды, говорит, и ей кажется, что она слышит не слова, а какую-то музыку высших сфер.

– Я… я вот что скажу: зачем мы обманываем себя, зачем мы пытаемся спрятать это от себя? Ведь то, что мы чувствуем, – это такое настоящее, такое сокровище, я так счастлива тобой, ведь больше ничего и не нужно, в этой полноте есть все, вообще все! Мы можем все, раз мы есть друг у друга! Я люблю тебя! По-настоящему люблю!

В его глазах блеснули слезы, и чудесная улыбка озарила лицо. Он обнимает ее крепко-крепко, только так и нужно обнимать, чтобы взмывать в небеса и лететь вдвоем через светлые облака и суровые бури, через время и пространство, отменяя и время, и пространство. Навсегда, в любви, вдвоем. Она тоже чувствует слезы. Так вот оно какое, полное счастье!

…

– Погоди!

Он останавливается, смотрит вопросительно.

Она подходит почти вплотную, оступается на кочке.

– Ай…

– Что случилось?

– Да что! Я не могу, это просто смешно: мы гуляем вдвоем, но ты всегда убегаешь куда-то!

– Ну прости. Ты это хотела сказать?

Хороший вопрос: это ли она хотела сказать?

– Слушай, я вот что подумала…

– Что?

– Может, нам сделать вдвоем семинар о различных аспектах любви в психотерапии? Ну знаешь, эти греческие семь разновидностей, как у каких философов об этом написано. Даже можно цикл семинаров. Упражнения подберем.

– Хорошая идея.

– Ну да, что просто так рассуждать… Можно ведь сделать проект.

– Да, важная тема. Сейчас в обществе большой запрос на духовность.

Она говорит и слышит свой голос и его голос. Будто скрип железом по стеклу. Подступили слезы.

– Погоди, что-то в глаз попало, я сейчас…