Как-то зашел спор с хорошим знакомым: способствует или препятствует духовному развитию пестование телесных наслаждений, радостей физической жизни? К единому мнению так и не пришли. В большинстве религиозно-философских систем доминирующую позицию занимает идея об умерщвлении плоти, телесной строгости — отрицание потребностей тела считается особой заслугой. Чем выше ступень развития, тем больше декларируется аскеза (сейчас даже не будем останавливаться на частых лицемерных искажениях этих постулатов на практике). Почему-то в мифологии почти нет историй о праведниках, которые жили бы в наслаждении каждым днем, в радостях, удовольствиях и красоте и при этом развивались бы духовно. На самом деле, конечно, такие люди были и есть. Возможно, выбор мифологических сюжетов и образов призван показать, что это объективно сложно — уделять ресурсы и внешнему (телесному благополучию), и внутреннему.

Подтверждением тому может служить Первое послание к Коринфянам Апостола Павла, хрестоматийный для христиан текст, где он пишет, что не требует от соратников полного телесного воздержания, что сам он не имеет жены и не ведет сексуальную любовную жизнь, потому что ему так проще. Ведь он пишет: «А я хочу, чтобы вы были без забот. Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене. Есть разность между замужнею и девицею: незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу»[28]. В нашем, не религиозном контексте, Господь — это обозначение ценной идеи, развития, духовного роста. В том же послании Павел поясняет смысл строгих ограничений в пище. В целом суть его мысли в том, что не сексуальное наслаждение с любимым человеком и не вкусная еда являются препятствиями к духовному росту, а совсем другое, чему он тоже уделяет внимание: зависть, агрессия, соперничество, обман и прочие очевидные вещи.

А возможно, истории телесных страданий праведников символически для неофитов показывают разницу между земным и небесным мирами: мол, здесь всё так себе, а вот там — красота и благодать. Иначе чем объяснить то, что в большинстве религиозных систем наравне с требованиями аскезы и обличением комфорта существуют пышные и роскошные ритуалы.

Как бы то ни было, в мартирологе или святцах христианской религии есть только одна святая, объявленная бескровной мученицей, — моя тезка Наталия Никомидийская. Бескровной она названа потому, что страдала психологически, а не физически. Чего нельзя сказать о ее муже Адриане.

Телесное страдание будто идеализируется, прославляется. Жития праведников изобилуют примерами отказа от всех земных радостей. Примерно то же происходит и в других религиях. Вспомним Будду Шакьямуни, который на своем пути просветления также истощал тело и подвергал его страданиям. Правда, надо отметить: спустя годы, на грани физической смерти, он пришел к выводу, что такие методы ведут лишь к затуманиванию сознания.

Вероятно, христианские праведники оказывались более выносливыми. Почему же так? Это кажется довольно странным, если вдуматься в смысл этих духовных систем.

В чем суть мифа об Иисусе Христе, спасителе и искупителе? В том, что абсолютное божество, Дух, Создатель, непостижимый Вседержитель при осознанном и преданном партнерстве обычной земной девушки Марии предстал в человеческом теле. Произошел как раз гармоничный союз, любящий контакт духовного и телесного. Мария любила Бога, то есть духовное; Бог любил людей, то есть материальное, телесное. Только так могла сложиться вся эта история.

В чем смысл праздника Рождества? В том, что плоть обожествляется, а Бог воплощается. Таким образом, казалось бы, этот архетипический сюжет призван учить нас важности нашей плоти, тому, что физическое тело так же важно, как и духовная часть личности.

Или тот же Будда: согласно мифу, в ночь его зачатия мать, царица Махамайя, почувствовала, как в нее вошел дух в виде белого слона со священным лотосом. Похожий сюжет, не так ли?

Как будто напрашивается простая идея: это приглашение относиться к своему телу как к чему-то священному, божественному, с уважением и заботой. Странно, что часто это не так.

Ведь если представить и поверить, что наше тело — это вместилище божественного, отображение высшего духовного Абсолюта, что каждый из нас несет своим телом образ божества и является одновременно храмом, святилищем этого божества, именно тогда мы и будем воплощать в своей жизни глубинную суть коллективных мифов.

Представьте: какое вы божество?

Божество чего вам представилось?

Какая у него или у нее главная идея? Задача? Желание?

Будет полезно нарисовать это божество, создать коллаж или каким-то иным способом выразить возникший образ. При этом важно помнить, что он может быть антропоморфным или зооморфным, а может быть абстрактным, звуковым, буквенным, числовым. Мало ли какие божества существуют.

Не ждите, что непременно появится доброе и милое божество. Главное — не мешайте своему воображению. Божества бывают разные! И все они необходимы.

Даже Ветхозаветный Бог не всегда добрый и понятный, а уж в пантеонах политеистических религий кого только нет, каких только божеств! Отпустите свою фантазию.

Кстати, читать мифологии разных народов для понимания себя очень полезно: обращайте внимание на то, кто вам больше всего нравится, и на то, кто больше всего отвратителен или непонятен. Может, именно эти персонажи вам чем-то близки и что-то могут сообщить о вас?

Например, я знала одну женщину, которая в своей семье применяла и эмоциональное, и физическое насилие, безграничную власть, была таким, по сути, вечно обиженным и мстящим божеством. Так вот она говорила: «Я не понимаю, как люди читают Библию, там же столько жестокости, это так неприятно!»

Возвращайтесь к появившемуся у вас образу регулярно.

Попробуйте записывать от его имени знания об окружающем мире, о Вселенной. Для этого будет уместно приготовить особую тетрадь, блокнот, книгу, оформить ее так, как вам хочется, чтобы оформление соответствовало божеству.

Одновременно это будет творческая игра с самим собой, которая добавляет красок к повседневной жизни, и глубокий, вовсе не шуточный смысловой поиск.

Так мы прокладываем неповторимый индивидуальный духовный путь в привычной повседневной жизни, а также развиваем и пестуем самоуважение. Одно дело — сотворить какую-то очевидную глупость: «Да подумаешь, кто я такой (такая)? Дурак дураком (или дура дурой), так что от меня ждать». И совсем другое — принимать решения, сознавая свою божественную природу.

Например: скажу ли я это сейчас из своей божественной природы? Или наоборот: промолчу ли я сейчас, в этой ситуации, исходя из собственной божественной сущности?

Когда вы немного пообвыкнитесь, познакомитесь с собственным божеством, представьте, какой вы храм. Какое вы святилище этого божества?

Ежедневно несколько раз в день воображайте свое тело в виде храма, а части тела — как части этого святилища.

Кому-то будет комфортно делать это перед зеркалом, кого-то буквальное отражение будет смущать — тогда лучше обойтись без зеркала, используя лишь силу воображения.

Задавайтесь вопросами: для чего служит моя голова? Какие ритуалы проходят там? В глазах? В носу? Во рту? А шея? А руки? А ноги? А грудь? А спина? А живот? А гениталии? А ноги?

Что это значит? Например, вы представили, что ваше тело — храм любви. Тогда каждый день задавайте себе вопросы: а займусь ли я сексом с этим человеком, если я храм любви? А буду ли я всю ночь по инерции смотреть дурацкий сериал, чтобы на следующий день плохо себя чувствовать, если я храм любви?

Что, наоборот, нужно делать на уровне повседневной жизни для таинства, для проведения служб в храме любви? Что из моих обычных дел будет похоже на литургию в храме любви? Здесь нужен поиск. И снова задайте себе вопрос-исследование: что во мне рождает переживание любви? Это и нужно делать.

Или, допустим, вам вообразилось, что вы храм богов ненависти и отмщения, — бывают и такие, тоже полезные в пантеонах. И вы задаетесь вопросом: буду ли я смиренно терпеть унижающее поведение по отношению к себе или к кому-то беззащитному? Буду ли я есть/пить/носить то, что мне неприятно? Мои поступки и выборы похожи на литургию в моем храме или они оскверняют его?

Такой подход очень полезен и в налаживании отношений с совсем простыми, материальными процессами. Такими как, скажем, питание. Многие люди становятся экспертами в любительской диетологии, а тело показывает, что все еще что-то не так: сохраняются некомфортный вес (избыточный или недостаточный), аллергии, расстройства пищевой системы, болезни кожи, перепады настроения. Свои отношения с едой мы можем рассматривать в этой же концепции. Какие продукты, в каком виде, в каких количествах будут соответствовать служению, причащению в моем личном храме?

Кажется, проще ориентироваться на популярных персонажей из интернета и их выбор вкусовых и пищевых предпочтений, чем спросить себя, свое божество: оно предпочитает растительные или животные «жертвоприношения»? Как они должны быть приготовлены? Как поданы?

Например, если бесконечно питаться разогретым в офисной микроволновке содержимым пластиковых контейнеров из ближайшего супермаркета, какому божеству будет соответствовать такое подношение? Богу пластика и урбанистики? Может быть, и так, но только если вы его сознательно выбрали в качестве своего божества.

Также хорошо это работает с тем, что мы пьем. Вот, например, бокал тщательно выбранного вина похож на причастие? На ритуал подношения внутреннему божеству? А алкоголь, который безудержным потоком лился на вечеринке, на что похож? В некоторых религиях подразумеваются мистерии, ритуальные погружения в измененные состояния сознания. От банального уничтожения организма стимулирующими веществами они принципиально отличаются духовным намерением и продуманной организацией процесса. Так что, если мы вкушаем напиток в рамках контакта со своим уникальным божеством, в рамках желания прожить мистерию и продуманно выйти за пределы повседневного состояния сознания — прекрасно. Но тогда мы и организуем этот процесс с заботой о себе, своем теле, своем божестве. Да, возможно, после таких возлияний, после символической мистерии провести восстановление и уборку своего храма все же придется, но это уже не будет саморазрушительным поведением, способом сбежать от ощущения пустоты и бессмысленности.

Нам нужно сверять с обозначенными божеством ориентирами все свои обычные действия: от утреннего умывания и трапезы до занятий любовью и новых рабочих проектов. Привносим ли мы через каждое такое действие игровую, фантазийную составляющую в нашу повседневную реальность? Это, между прочим, один из основных признаков и составляющих психического и душевного здоровья. Развиваем ли мы свою способность жить духовной жизнью, становиться более осознанными и ответственными по отношению к себе и к миру?

В некоторых мистических направлениях религиозных практик тело с уважением включается в процесс. Например, иудейский мистик каббалист Авраам Абулафия, живший в XIII веке, разработал подход экстатической пророческой каббалы, то есть систему познания принципов существования верхних и нижних миров, взаимодействия духовного и материального, попросту говоря — принципов того, как устроена Вселенная и человеческая душа в ней. Надо сказать, что многие именно ему приписывают авторство знаменитой книги «Зоар» («сияние»), главного метафорически-философского текста последователей мистического направления каббалы.

Абулафия в своей системе постижения истины, организованной, по сути, как процесс углубленных осознанных медитаций на образы знаков — букв древнееврейского алфавита и их комбинаций и звуков (метод «церуф»), уделяет особое внимание телу: перед практикой его нужно подготовить специальным образом.

Так он описывает начало процесса: «Очисть тело свое… очисть свои одежды, и, если это возможно, да будут все твои одежды белыми, ибо это способствует тому, чтобы сделать твое сердце богобоязненным и боголюбивым…» А вот так — его завершение: «…затем вернись к делам плоти, поешь и попей, и освежись приятным благоуханием, и верни дух свой в его оболочку до следующего раза, радуйся своей участи и знай, что Бог любит тебя». То есть мы видим, что тело не забыто, что оно полноправный участник процесса.

В жизни Абулафии происходило много удивительных историй. Когда ему было около тридцати, на него сошел дух пророчества, и Абулафия визионерски познал истинное имя Бога. В иудейской системе познания это означает, что ему открылась глубинная истина устройства мира, человека и взаимоотношений между ними.

В какой-то момент во время своих медитаций Абулафия получает откровение, что должен встретиться с папой римским и совместно с ним спасти человечество, — ни больше ни меньше. Для этого нужно всего-то убедить папу принять иудаизм, освободить всех иудеев, которым и в те времена приходилось несладко, и установить особый мудрый мир на земле. Абулафия знает, что делать, а у папы римского есть власть и ресурсы, чтобы это осуществить. И Абулафия отправляется в путь.

К этому времени он уже был одиозной фигурой, а слухи о его визите достигли папы, который, недолго думая, приказывает, когда этот дерзкий иудей придет, арестовать его и сжечь, как еретика. Абулафия знает об этом, но продолжает следовать своей миссии.

Действительно, когда он пришел в Сориано, близ Рима, где располагалась папская резиденция (дело было вечером), его задерживают и отправляют в темницу, чтобы наутро казнить. Но… ночью папа Николай III скоропостижно скончался. Это совпадение производит такой эффект на папское окружение, что, продержав Абулафию некоторое время в тюрьме, где он ведет профетические беседы с лидерами коллегии францисканцев, его отпускают. Более того, некоторые из высокопоставленных религиозных деятелей окружения покойного папы проникаются идеями Абулафии. Такое вот следование своему предназначению.

Но пока мы говорим о жизни повседневной, не упоминая случаев, когда нам приходится встречаться с действительно тяжелыми физическими, телесными страданиями. Есть ли здесь связь с духовностью? Человечество часто рассматривает страдания в концепции «поощрения — наказания»: «Подумай, за какие грехи тебе дана эта болезнь/травма/симптом», «Старайся стать лучше, заслужить прощение, и тогда болезнь/травма/симптом пройдут».

Есть и другой подход — концепция, примерно совпадающая с философским направлением деизма: да, Бог или какой-либо еще духовный абсолют создал Вселенную и человека, но больше в это свое творение не вмешивается и ни в каких отношениях с человеком не состоит, поэтому все, что происходит с телом, не имеет никакого отношения к духовному, это просто, скажем так, погрешности эволюции. Насколько возможно — лечи, насколько возможно — терпи, других вариантов нет.

Другой пример — подход так называемой теодицеи: Бог априори благ и милостив, от него исходит лишь добро и свет. А если что-то не так, если мы встречаемся со злом или страданием, то это просто способ, которым Бог пытается помочь нам сделаться лучше.

Или: все добро от Бога, а зло и страдание — от самого человека, грешной твари.

В общем, все эти подходы связаны между собой и на языке психоанализа обозначают психологические защиты расщепления, вытеснения и подавления. Радикальнее всего сформулировали это буддисты: они утверждают, что страдание — следствие желания и привязанности, так что если полностью освободиться от них, то не будет и страдания. То есть, проще говоря, если убедить себя, что реальности не существует, то она и не будет вас беспокоить. Не совсем понятно, как обходиться с желанием не иметь желаний? Ведь его тоже не должно быть? Сложно. Я признаю, что сейчас описываю довольно поверхностный взгляд на буддизм, потому что истинно практикующие адепты вообще иначе воспринимают систему координат нашей Вселенной, и здесь нет задачи углубиться в эту тему. Я упоминаю эту идею как раз потому, что она взята на вооружение слишком многими для того, чтобы убеждать себя отказаться от внутреннего поиска, а спасаться отрицанием. Куда нам деться от факта, что наше тело существует, что мы воплощены в материальной реальности? Когда у человека что-то сломано, что-то болит, сложно решить, что этого нет. А если оно есть, то обязательно ли это результат действий каких-то злых сил или личной непроработанности?

В современном обществе все шире распространяется спекулятивная идея «ответственности за свои страдания». Можно почитать книгу философов и социологов Евы Иллуз и Эдгара Кабанаса «Фабрика счастливых граждан»[29], в которой авторы исследуют скрытые тоталитарные и травмирующие мотивы и последствия этой на первый взгляд убедительной и как будто прогрессивной идеологии.

Одна из моих пациенток, Алена, — красивая молодая женщина. Она профессионально занималась танцами, но внезапно столкнулась с редким аутоиммунным заболеванием, основные проявления которого — постоянная боль во всем теле и слабость. На сегодняшний день в мире не существует действительно эффективного лечения, обладающего долгосрочным эффектом, есть лишь немногочисленные и часто дорогостоящие препараты, которые дают непродолжительное облегчение, но при этом приносят массу побочных эффектов.

К моменту нашего знакомства Алена перепробовала многое: и молитвы-паломничества-покаяния-искупления, и разнообразные практики по получению прощения от предков и других людей, и разные магические ритуалы избавления от боли, «чистки кармы» и прочее. При этом она добросовестно применяла все научные способы лечения, которые предлагаются таким больным, и изучала инновационные методики. К психологу Алена решила обратиться с намерением поискать еще более тщательно, в чем она могла провиниться перед судьбой, что ей в себе нужно исправить, чтобы болезнь прошла.

Я смотрела на нее, преисполнялась сострадания и уважения и понимала, что вот чего мы точно делать не будем, так это искать, какова ответственность Алены в том, что она сейчас переживает. Мне правда очень хотелось что-то такое предложить Алене, чтобы ее боль исчезла, и я жалела, что не знаю каких-то чудодейственных магических средств, способных ее облегчить. Мы честно перепробовали всевозможные техники, методики, рекомендуемые для работы с болевым синдромом, но это мало помогало. При этом самой Алене очень хотелось верить хоть во что-то, и было мучительно видеть, как она пытается убедить себя и успокоить меня, что, да, вот от этого упражнения стало хоть немного, но легче и что, да, наши обсуждения очень помогают ей не думать о боли.

В какой-то момент, когда я чувствовала себя совершенно ужасно от своей неспособности избавить Алену от боли, мне приснился сон, в котором мы фигурировали вместе. Самое интересное было в том, что на следующую сессию Алена пришла и сказала: «Я видела сон, где были мы с вами». Сюжет снов был идентичный: будто мы с Аленой оказывались на другой планете, там все было непохоже ни на что известное, мы понятия не имели, как тут устроена жизнь, это был довольно странный сон-видение с непонятными, неописуемыми объектами вокруг. И было ощущение, что некие сущности, населяющие эту планету, также наблюдали за нами и вообще не понимали, кто мы и как все устроено у нас.

Это было явление синхронии. Когда мы работаем в психоаналитическом процессе, мы общаемся не только вербально, сознательно. Создается еще и невербальный, бессознательный уровень коммуникации между психоаналитиком и пациентом, особое поле тонкого чувствования друг друга. Здесь нет никакой мистики, просто тонкие сонастройки. И подсказка пришла из этого иррационального контакта.

Я задумалась о том, что мы называем болью определенные ощущения, они считаются плохими, а наша задача — устранить их. А например, если вообразить инопланетянина? Он не будет знать, что именно это ощущение нужно устранить, он будет распознавать эти ощущения, будет отмечать, чему именно они препятствуют или чего требуют, но у него не будет идеи, что именно это ощущение означает переживание несчастья. Например: когда человеку не хватает пищи в связи с неблагоприятной жизненной ситуацией — нищетой, войной, катастрофой, — он страдает от симптомов голода. А если человек решил достичь желаемой физической формы, чтобы влезть в любимое платье или пройти кастинг, он тоже испытывает голод, но не расценивает это как несчастье. Более того, если человек влюблен или увлечен каким-то проектом, он может вообще забывать поесть и даже не замечать симптомы голода. То есть во многом наше страдание обусловлено нашими установками. Страдание вызывает не симптом, а переживание ситуации.

Духовность — это не только морально-этические установки; это и исследование себя, открытие себя как уникального небывалого феномена неизведанной планеты с ее ресурсами и ограничениями. Я предложила Алене с этой точки зрения взглянуть на наше общее сновидение и погрузиться в него. Предложила представить, будто то, что происходит с ней, — это неизведанная реальность. Суть в том, чтобы не ставить себе задачу избавиться от боли, от того, что мы называем болью, а признать реальность этого ощущения и при этом попытаться изучать его, как пришелец с другой планеты, который не знает, что это такое. При этом ни в коем случае нельзя идти по пути убеждения себя, что «в этом даже есть что-то полезное» или «не так-то это мне и мешает», — это все будет неправдой; а врать себе — последнее дело. Задача — именно исследовать.

У ощущения стали появляться другие эпитеты, другие имена, другие описания, и отношение к нему стало меняться. Стала уходить установка: «Так не должно быть, так не должно быть со мной. Что я сделала не так, что это со мной происходит?» На смену ей пришло признание: «Со мной происходит это. Я не хотела, чтобы это пришло, но оно пришло, и пока я не могу сделать так, чтобы оно исчезло. Мне нужно понаблюдать, что “это” со мной делает». Мы перестали бороться с болью и начали как бы вписывать ее в ландшафт организма. С уважением к ее реальности, с вниманием и признанием. Интересно, что при таком подходе ушли самообвинения и выяснилось, что существенную психологическую нагрузку создавали именно они: укоры, что не такая, как все, что чего-то не предусмотрела, что не можешь справиться и так далее. И при этом появилось больше бережности и чуткости в том, как комфортнее обустроить каждый шаг своей жизни.

К примеру, может, вы живете у экватора, а может, за полярным кругом, или в засушливой местности, или в тропической — в любом случае вы не игнорируете эту реальность и то, как вы строите свой день, какую одежду выбираете, отталкиваетесь от нее. Многое меняется даже на уровне тела: как вы двигаетесь, как ходите, как смотрите. Недаром люди из разных климатических зон образуют разные расы с внешними адаптивными особенностями. Алена начала замечать, что, отбросив попытки стать кем-то другим, а именно человеком без боли, она действительно училась иначе двигаться, иначе вести себя, иначе обустраивать свой быт.

Этот тонкий и глубокий процесс довольно сложно описать кратко. Суть его, пожалуй, в том, что Алена не избавилась от боли, но постепенно избавлялась от установки, что «жизнь подчинена именно тому, что мы называем болью, а это несправедливо, унизительно и мучительно». Укреплялось ощущение, что она житель своей неизведанной планеты, у которой вот такие особенности, и для них нужно искать описание, понимание, способы взаимодействия. Со стороны могло показаться, что все стало сложнее, — нелегко быть таким исследователем-астронавтом в круглосуточном режиме; но на самом деле у Алены появилось больше жизненной энергии, ресурса, и она нашла в себе силы понемногу возвращаться к танцевально-двигательным занятиям, причем делать это по-новому, учитывая ограничения в теле.

Это позволило ей постепенно разрабатывать комплекс танцевальных техник для людей с болевым синдромом и популяризировать его. Также она затеяла международный интернет-проект, объединяющий людей с ее диагнозом, где они могли не только делиться своими находками и новинками из мира медицины, но и знакомиться, чтобы создавать совместные творческие проекты и продвигать их с помощью этого же ресурса.

Каким странным это ни покажется с рациональной точки зрения, но объективных переживаний телесности почти нет: каждое из них обусловлено ситуацией и нашим отношением к нему.

Например, я думаю о пациентке Зое, которая забеременела в период, когда мы работали с ней, и, в силу особенностей ее личности и ее индивидуальной истории, этот опыт стал для нее тяжелым испытанием. С медицинской точки зрения беременность Зои проходила абсолютно нормально, никаких объективных болезненных симптомов не было. Да, любая беременность — большая нагрузка для организма, но Зоя переживала этот процесс как абсолютную катастрофу, тяжкое заболевание, которое просто невозможно выдержать, для нее это был ужас, ее переполняли отвращение к тому, что происходит с телом, и нежелание мириться с этим. При этом речь никогда не шла о прерывании беременности, это было именно иррациональное переживание, в силу которого большую часть срока она провела в полном отчаянии и панике, как будто распластанная на кровати.

В тот же период я работала с другой пациенткой, Инной, тоже беременной, у которой были серьезные медицинские проблемы со здоровьем, усугубленные беременностью, так что она объективно испытывала и болезненные симптомы, и ухудшение самочувствия в целом. Но эмоционально Инна будто не замечала этих трудностей. В своем решении забеременеть она пошла против всех — родителей, партнера, врачей; это было ее страстное желание — выносить и родить ребенка. Так что она только бодро докладывала картину недомоганий, чтобы поскорее перейти к описанию надежд, фантазий, психологических переживаний гармонии и наполненности.

Для каждой из этих женщин беременность стала элементом их внутреннего мира, раскрытием внутренней драмы и не могла быть ограничена только объективными физическими признаками. И совершенно бесполезно было говорить первой «Да соберись и перестань драматизировать!», а второй «Подумай о себе, ты не замечаешь трудностей!» — как это делали их близкие. Сказанное не производило никакого эффекта. То, что действительно приносило пользу, — это осмысление, нащупывание своего духовного пути через язык тела, через физические симптомы.

Ведь на самом деле: как нам постигать реальность мира, если не через ощущения тела? И чем, например, медитация на мандалу или молитва иконе глубже, чем духовное постижение ландшафта своего индивидуального телесного переживания? Если мы пытаемся бороться с тем ощущением, которое называем болью, не попробовав даже услышать, описать и познать его, у нас наступает то, что в психиатрии называется деперсонализацией: мы перестаем воспринимать себя собой. Это влияет уже не только на физическое состояние, но и вообще на все то, что мы делаем и чувствуем, на то, как принимаем решения. Какой уж тут духовный поиск?

Есть совершенно гениальная, на мой взгляд, повесть Николая Лескова «Очарованный странник»[30]. Обычно ее воспринимают как остросюжетную приключенческую историю. Мне же кажется полезным видеть в ней глубокий метафорический смысл. На протяжении всего повествования в невероятных жизненных перипетиях главного персонажа возникают совершенно диковинные странности, проблемы, особенности, затрагивающие именно тело. Не буду пересказывать подробности, чтобы не портить впечатление от прочтения или от перечитывания, только скажу, что героя постоянно сопровождают трансформации, мутации, переживания тела. При этом суть сюжета — поиск контакта души героя с Богом. Вернее, он всегда чувствует этот контакт, но сложным, упорным образом ищет его форму и признание. Здесь невзгоды, происходящие с телом героя, не воспринимаются им ни как наказание, ни как постыдный изъян, а как данность, как ландшафт интуитивного пути познания души.

Я не буду приводить здесь и другие примеры пациентов и знакомых, которые, переживая физическую боль и страдания, приходили к постижению чувства смирения, сострадания, к потребности обратиться именно к духовным ценностям, причем порой впервые в жизни. Не буду приводить и примеры, когда, исследуя болезненный симптом, человек действительно приходил к осознаванию, припоминанию каких-то своих недостойных решений и потребности в раскаянии. Не буду, потому что об этом довольно много говорится у духовных наставников, взять хотя бы беседы о страдании Митрополита Антония Сурожского[31]. А в таком кратком изложении подобные сюжеты могут стимулировать у читателя чувство вины: «Ну вот что люди смогли, пережили, а я?» — или же чувство грандиозности: «Да, человек может победить все, нужно только захотеть!» Наша же задача заключается в том, чтобы присмотреться к идее, что боль и страдание — это определения, которые мы часто даем своему состоянию, когда следовало бы попытаться понять: а что именно и как именно я переживаю? И находить для этого индивидуальные смыслы и значения, что, собственно, и составляет суть духовного поиска.