При слове «духовность» у многих возникают ассоциации с чем-то прекрасным, возвышенным. Но при этом мы понимаем, что в мире много зла, боли. Если воспринимать духовность лишь как красивую практику, получится, что мы оставим ей в жизни не такое уж большое пространство. А есть ли на самом деле духовность в постижении природы зла?

«Зачем вообще существует зло?» — мы задаемся таким вопросом, столкнувшись с переживанием несправедливости, бессилия, отчаяния. Короткий ответ: ни за чем. Зло — просто как зло — нам не нужно. Скорее, следовало бы задаться вопросом: как быть с тем, что зло неизбежно, что оно прочно вплетено и в историю, и в повседневность? Да еще и следует уточнить: а что мы имеем в виду, когда говорим «зло»? Самая простая, кажется, формулировка принадлежит, предположительно, Платону: зло — это отсутствие добра. То есть зло — это не что-то, это отсутствие чего-то.

Впрочем, есть и другая концепция, которую можно проследить и в мистическом иудаизме, и в буддизме, и в более ранних политеистических верованиях. Согласно этой концепции, все в мире создается одновременно, зло и добро — это не какие-то разные феномены, это разные виды энергии, берущие начало в одном источнике, или одна и та же энергия, с которой можно обойтись по-разному. Словом, наша задача — не делить происходящее на «плохое» и «хорошее», а пытаться понять суть. Тем более что в повседневности, которую мы исследуем для поиска места духовности в ней, все оказывается сложнее. То, что для одного — зло, для другого — добро. Как-то один маленький мальчик спросил взрослых: «А добро — это когда все хорошие убили всех плохих?» Отличный вопрос. Наверное, нужна вся жизнь для того, чтобы искать ответ на него.

Если мы исходим из идеи «зло — отсутствие добра», получается, что как раз зло — это что-то естественное, какая-то первичная атмосфера, prima materia, в которую может быть принесено или не принесено добро. Кем? Нами, каждым из нас. Мы можем менять эту первичную среду. Это важная установка для размышлений о духовности в повседневной жизни. Полезно также признать, что для нас, как для примитивных первичных организмов, естественнее действовать исключительно в интересах выживания, не одушевляя в своем представлении другого: мешает — уничтожил, можешь распространиться и захватить что-то — распространился и захватил. Добро может возникнуть, когда появляется ощущение индивидуальности, собственное мышление, своя этика. Это более сложная ступень развития, требующая дополнительных усилий, но и приносящая радость и наслаждения, которых нет в примитивных формах жизни.

Одна моя знакомая ненавидела людей отличной от нее религиозной и этнической группы, выступала с идеями, что следовало бы установить для них более строгие правила, и на том уровне, на котором могла, притесняла таких людей. Потом (жизнь полна сюрпризов) у нее случился роман с мужчиной как раз той самой религии. Она, кажется, даже не смогла в полной мере изумиться тому, что он оказался более щедрым с ней, более сексуальным, более заботливым, чем ее муж, как уже ушла к нему и приняла его религию и обычаи. Ее убеждения за очень короткое время кардинально поменялись, но в то же время, если смотреть глубже, не поменялись вовсе: теперь она активно выступала против тех, кто притесняет эту религиозную и этническую группу, ратовала за ограничение прав притеснителей, а права и обычаи самой группы предлагала распространить шире, желательно вообще на все общество.

Это как раз пример психики уровня эволюционного выживания. В душе женщины не произошло трансформации, не было попытки вдуматься в сходства и различия разных культур, отыскать свои корни, осознать идентичность, научиться выстраивать отношения с другой, непохожей общностью людей. Женщина просто присоединялась к тем, кто обеспечивал ее большими благами. У нее часто вырывалась фраза: «Да так бы и поубивала их всех!» Сначала это звучало по отношению к одной народности, потом — к другой. К счастью, в рассматриваемом случае это были только слова, но сколько примеров знает история, когда словами дело не ограничивалось.

Вспомним хотя бы Крестовые походы. Трудно придумать что-то более абсурдное: на вооружение берут философию, суть которой — в любви к человеку, в смирении власти и гордыни, а главная цель — в трансформации своего внутреннего зла (как раз этой примитивной энергии страха и власти) в нечто более осмысленное, сложное, одушевленное. Из этого ценного для человечества метафорического текста извлекают несколько слов вроде «не мир я пришел принести, но меч» и толкуют их буквально, а затем от двух до четырех веков тратят колоссальные средства, чтобы уничтожить сотни тысяч человеческих жизней, и все для того, чтобы «все хорошие» попытались убить «всех плохих». (Есть ошибочное мнение, что походы были интересны исключительно жаждой легкой наживы. На самом деле они и участникам несли разорение: например, известно, что для участия в Первом крестовом походе рыцарь должен был вложить средства, соответствующие доходу от его владений за четыре года.)

Похожая история, когда стремлением к добру оправдывают зло, описывается в романе Достоевского «Бесы». Петр Верховенский, главный идеолог процесса якобы возрождения Великой Руси, высказывает свою идею: сделать как можно хуже, чтобы потом стало как можно лучше. «Мы провозгласим разрушение… почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! <…> Мы пустим пожары… <…> Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам…»[16]

Одним из самых символичных героев этой идеологии выступает Алексей Кириллов. Его душа стремится к понятному и очень даже христианскому внутреннему деланию opus magnum: стараться в своей жизни уподобиться Богу. Как он сам признает, он любит детей, жизнь и чувствует себя очень счастливым человеком. «Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив», — говорит он, между прочим, очень ценную мысль[17]. В процессе своего уподобления божественному Кириллов выбирает право быть человекобогом (а не богочеловеком, как Христос), что значит для него иметь право остановить свою жизнь по своему усмотрению. «Жизнь есть, а смерти нет совсем», — объясняет он Ставрогину[18]. Кириллов, как он говорит, «чувствует мысль»: по его ощущению, и убить — добро, и отказаться от убийства — добро. Постичь Бога для него — значит отказаться от идеи Бога. «Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет Бог»[19]. Такая буддистская недвойственность.

Только кажется, что Кириллов все же поторопился с буквальным действием прекращения физической жизни, не успев «дочувствовать мысль»: да, душа стремится постичь Бога, но это невозможно, если человек замещает Бога собой. Тогда Бога не остается, есть только сам человек. Чтобы по-настоящему увидеть кого-то, нужно быть искренним наблюдателем, неравнодушным партнером. Партнеру нужен партнер. Это, кстати, ключевые задачи психоанализа: сформировать навык наблюдения за собой как будто со стороны и навык видеть другого человека именно как отдельную от нас личность, а не проекцию собственных чувств.

«Люди нехороши, потому что не знают, что они хороши. Когда узнают, не будут делать злого. Надо им узнать, что они хороши, и они станут хороши», — продолжает Кириллов[20]. И это очень трудный для постижения парадокс.

Подобную провокационную, но очень важную задачу мы встречаем в «Войне и мире» Толстого в размышлениях умирающего Андрея Болконского: «Всё, всех любить, всегда жертвовать собой для любви, значило никого не любить, значило не жить этою земною жизнию. И чем больше он проникался этим началом любви, тем больше он отрекался от жизни…»[21]

Эти примеры показывают, что на вопрос «Для чего зло существует на планете?», пожалуй, не может быть однозначного ответа. Такой вопрос ценен именно процессом поиска ответа. Возможно, назначение зла — подталкивать нас к поискам добра?

Люди часто жалуются на скуку, поверхностность жизни. А что, если каждый день задаваться вопросами:

— Что для меня зло в моей текущей повседневной жизни?

— Что для меня зло в моем мировоззрении?

— Откуда я знаю, что именно является злом?

— Что из того, что делаю я, кому-то кажется злом?

— Что из того, что кто-то считает добром, зло для меня?

— Как я понимаю, почему другой считает добром то, что он считает добром?

— Как я понимаю, почему другой считает злом то, что он считает злом?

Можно завести тетрадь или файл и записывать ответы на эти вопросы снова и снова, наблюдая, меняется ли и как меняется ваше понимание зла и добра в зависимости от ваших жизненных обстоятельств, от вашего развития.

Регулярно задаваясь такими вопросами и искренне ища на них ответы — из своего опыта наблюдений, общения с другими людьми, истории, литературы, кино, — мы ощущаем, что скучать просто некогда! Да и мучительный для многих вопрос «В чем смысл жизни?» проясняется: смысл в поисках смысла.

Но, честно говоря, такими вопросами задаваться трудно. Часто кажется, что если понять — то нужно и принять и простить. Но для каждого из нас есть что-то абсолютно неприемлемое — вынесенное из собственного опыта, усвоенное из семейных, поколенческих традиций, пришедшее с каким-то мистическим духовным откровением, словом, то, что составляет нашу идентичность. Поэтому важно позволить себе признать основополагающее правило внутренне свободной личности: никто не должен соглашаться с тем, что неблизко душе. Но при этом необходимо принять и другую принципиальную установку: другой тоже не должен соглашаться с тем, что близко нам, но неблизко ему.

Речь идет именно о внутренней свободе, внутреннем несогласии. Внешне иногда нам приходится идти на разумные компромиссы. Например, если я оказываюсь в пространстве с отличной от моей культурой, мне нужно проделать внутреннюю работу: признать, с какими из местных культурных норм я могу временно согласиться, а с какими — ни за что. Если я еду в страну со строгими традициями скромности — хорошо, моя одежда будет соответствовать правилам приличия, пусть это и покажется чрезмерным. Но если я зачем-то приехала в государство, где законно забивать людей камнями, и мне предложат на это посмотреть в качестве туристического развлечения, здесь уже будет граница, которую я не смогу перейти. Это простые примеры. В жизни, конечно, выборы и компромиссы гораздо сложнее. А еще бывают обстоятельства, когда выбор несвободен. Например, можно пофантазировать: что, если я оказалась в ситуации с забиванием камнями, но не в качестве свидетеля, а в качестве участника? Мне говорят: бросай камни, или сейчас забросают камнями тебя. Или: брось в него камень, потому что он изнасиловал ребенка и заслужил это. Или: бросай камни, или мы убьем твоего близкого… Страшные фантазии, от всей души надеюсь, что никого из читателей они не коснутся в реальности. Но задаваться пугающими вопросами очень полезно именно тогда, когда мы в безопасности, чтобы тренировать свой этический навык. Так же как есть смысл тренироваться в беге, когда наша жизнь спокойна и размеренна, а не тогда, когда нужно убегать от хищника. В экстремальной ситуации мы пользуемся теми ресурсами, которые накопили в спокойные периоды. Конечно, есть примеры грандиозных прозрений, случившихся именно в экстремальных условиях, но здоровый иммунитет еще никому не мешал.

Продолжая примериваться к тому, как можно оставаться внутренне свободным, представим: если, например, я считаю, что нельзя вступать в сексуальные отношения до брака, то это значит, что я и не вступаю. И прилагаю максимум доступных мне усилий, чтобы меня не принуждали к этому. И наоборот: допустим, я считаю, что в сексуальные отношения нужно вступать, когда захочется. Это опять-таки означает, что я и вступаю. Не осуждая и не принуждая тех, кто думает иначе.

Можно привести и менее «романтичный» пример. У меня есть знакомый, который по своим философским, в какой-то степени анархическим убеждениям категорически против уплаты налогов. И вот он устраивает свою профессиональную деятельность так, чтобы не платить налоги, и при этом также принципиально не пользуется никакими социальными льготами. Он прекрасно осознает, что, если он совершит ошибку и попадет в поле зрения налоговых служб, у него будут неприятности. Но он принимает решение сохранить свою социально-этическую систему координат столько, сколько это будет возможным. Если бы он просто уклонялся от уплаты налогов, но при этом пытался получить все возможные бесплатные блага, он был бы просто жуликом. А здесь речь об индивидуальной идее, за которую человек готов нести ответственность. Для работника налоговой службы то, что он делает, — зло. Для него самого зло — налоговая система и ее работники, мытари с библейских времен. Как же договориться о том, что мы будем считать злом однозначно?

Интересно, что при подготовке этой книги к печати возникло обсуждение с редактором: так все же жулик этот человек или индивид с собственной системой убеждений? А суть в том, что не существует «правильного» ответа.

Процесс духовного развития в постоянном задавании себе таких вопросов. В религиозных системах есть притчи, на которых тренируется этический, духовный навык, но и истории обычных людей могут быть такими «притчами».

С такой точки зрения мы можем трансформировать простое обывательское желание «посплетничать», пообсуждать другого в духовный поиск: что здесь зло, а что добро?

Это также может стать вашей духовной практикой: когда какая-то история вашего знакомого, коллеги, соседа чем-то зацепит вас, представьте, что это библейская, буддистская, даосская или какая-либо еще притча.

Будет очень полезно даже записать ее, стараясь использовать лексику высокого стиля.

Мысленно побудьте с ней, образно представляйте.

Как вы теперь видите этот сюжет?

Что вы чувствуете?

Дайте название этой притче.

Она несет что-то важное для вас в текущий период вашей жизни.

Даже относительно однозначных ситуаций, таких как физическое насилие в отношении детей, нет единой точки зрения. Я, например, категорически убеждена, что это абсолютно неприемлемо. Однако мне приходилось общаться с людьми, которые говорят: «Да, меня били, и это хорошо, потому что я всю жизнь четко понимаю, что есть правила, что есть старшие, авторитеты, мне легче встраиваться в системы, у меня есть четкое понимание, куда стремиться — тоже становиться более сильным и авторитетным. К тому же в результате я знаю, что боль и обиду можно пережить, в этом нет ничего смертельного, это делает меня сильнее и устойчивее. Вот те, с кем всегда в детстве были добры и бережны, вырастают беспомощными нытиками, не знают, чего хотят от жизни, избегают трудностей и из-за этого не добиваются многого».

Как будто звучит убедительно? Ну, во всяком случае, пока не начнешь разбираться в деталях, подавленных чувствах и их влиянии на жизнь, пусть даже внешне благополучную. На это также можно возразить: а что, люди, выросшие в любви и принятии, не страдают? Страдают, конечно. Например, от несправедливости, которая творится в мире и на которую глобально и быстро не повлиять. Или от невзаимной любви. А что же, люди, которых били, разве не могут чувствовать удовольствий в жизни и любить? Конечно, могут. Тогда кто прав? Прав тот, кто принимает свою жизнь как свою, как судьбоносную задачу с изначальным набором данностей и правом решать ее по своему усмотрению. В том числе самостоятельно выбирать, что для него добро, а что — зло.

Главное — позволить себе оставаться при своем. Я не буду бить детей и приложу максимум доступных мне усилий, чтобы оградить от этого детей, находящихся рядом со мной. Но я знаю, что есть культуры, где это допустимо. Имею ли я право запрещать принадлежащим к ним людям вести себя в соответствии с их вековыми традициями? Или пока они не принуждают меня действовать по их правилам, я могу рассматривать это как культурный феномен и размышлять о нем, исследовать свое отношение к нему?

Другой пример: мне и людям близкой мне этической системы координат трудно представить иные гармоничные семейные отношения, кроме долговременного союза двух любящих партнеров. Но я знаю, что количество людей, живущих в религиозном многоженстве или светской полигамии, статистически внушительно. Значит, возможно, я не понимаю чего-то в их этических системах. Может, мне интересно больше узнать об этом? Понять, как люди переживают этот опыт? Что они видят в нем ценного? Точно так же я имею право просто избегать отношений с людьми, живущими по таким правилам. Неужели будет лучше, если я положу свою жизнь на то, чтобы всеми способами бороться с полигамными отношениями других?

Еще один исторически спорный феномен: колонизация.

Когда европейские мореплаватели осваивали новые континенты, они обнаруживали абсолютно новые культуры и формы отношений. Кто-то из них, кто осознавал себя путешественником, исследователем, пытался наладить контакт, завоевать доверие и понять: а как тут у вас все устроено? Почему именно так? Что в этом ценного? Интересно же! Но, к сожалению, любопытных было меньшинство. Преобладали же колонизаторы, которые, увидев что-то необычное, стремились это искоренить и устроить жизнь так, как им казалось правильным, привычным. «В смысле женщины и мужчины племени ходят обнаженными?! Это же неприлично! Это разврат! Это надо остановить!» А на самом деле такая реакция — страх перед разнообразием и глубиной собственной психики, перед собственными неизведанными сторонами души. Для женщины из африканского племени, которая ходит обнаженной так же, как ее мать, бабушка и прабабушка, в этом нет ничего ни неприличного, ни соблазняющего. А вот у европейца, который воспитан в пуританской общине, могут при виде нее появиться естественные сексуальные импульсы. Он мог бы сверяться со своими этическими установками, утверждаться в них, вести постоянную внутреннюю работу: «Да, несмотря на то что вокруг столько красивых обнаженных девушек, я останусь верным своей жене, придумаю, как мне справиться с инстинктами, влечениями». Он мог захотеть поменять свои убеждения, унаследованные от предков, изменить свою идентичность, что, конечно, очень нелегко. Но вместо этого колонизатор обвинял обнаженных девушек в греховности, наказывал и перевоспитывал, становился «карающим мечом», несущим то, что он привык считать добром.

«Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое и правое дело, за добро, за истину, за справедливость», — писал философ и культуролог Григорий Померанц[22], которому пришлось пройти и войну, и сталинские лагеря, так что про добро и зло он знал не понаслышке. И затем добавлял: «Ни один злодей, разбойник, садист не совершил столько зла, сколько энтузиасты благородных идей, прогрессивных идей, целенаправленного добра»[23].

А что такое добро? Карл Густав Юнг писал: «Что же означает слово “хорошо”? Хорошо для кого? Хорошо для меня? Хорошо для другого? Хорошо для родственников? Хорошо для общества? Для одного человека “хорошо” убивать тех, кто думает иначе, чем он: другой считает для себя высшим законом терпимость; третий полагает грехом свежевать животное с помощью железного ножа; четвертый считает неуважительным наступить на тень начальника…

Йог достигает состояния нирваны (свободы от противоположностей), сидя в позе лотоса, которая символизирует самадхи несознания, недеяния. Но обычный человек находится между противоположностями (добро и зло, хорошо или плохо) и знает, что он никогда не сможет устранить их. Не существует добра без зла, а следовательно, не существует и зла без добра. Одно обусловливает другое, но не превращается в другое и не упраздняет другое»[24].

Получается, наша задача — каждый день, в каждой ситуации сверяться с личными этическими ориентирами и быть готовыми нести ответственность за свой выбор. Вот уж правда не заскучаешь и не будешь ощущать свою жизнь поверхностной!

Конечно, всегда сохранять взвешенную, осознанную позицию — это идеал, часто недостижимый. Во многих вопросах окружающая среда может принуждать нас к чему-то, что нам неблизко, а у нас может не быть ресурса изменить эту среду — покинуть ее или трансформировать. Но! Главное, что нужно помнить: у человека можно отобрать право на действие, но нельзя отобрать право на мысль, на убеждения. От идей человек может отказаться только сам.

Иногда мы отказываемся от своих убеждений осознанно, в ходе большой внутренней работы пересматриваем жизнь и отношения, учитывая свой опыт, свои зрелые чувства. Иногда такое происходит бессознательно: наша психика может в защитных целях изобретать такие интерпретации происходящего вокруг, что мы вроде бы соглашаемся с тем, что раньше казалось неприемлемым, или, во всяком случае, находим этому оправдание. Трагедия холокоста — яркий пример того, как постепенно психика отдельных людей и целых народов менялась, приспосабливалась, а совершенно адские, хтонические процессы начинали казаться нормальными.

Юнгианский аналитик Эрих Нойман в книге «Глубинная психология и новая этика» рассуждает о необходимости исследовать зло в самом себе и трансформировать его внутри своей души. «Индивид берет на себя личную ответственность за часть коллективного зла и нейтрализует его, включая в свой внутренний процесс трансформации»[25], — пишет он почти сразу после окончания Второй мировой войны, когда человечество ошеломлено холокостом. Ошеломлено тем, что случившееся оказалось реальностью. Неужели так можно?! Можно замучить, надругаться, сжечь, закопать, расстрелять, предварительно лишив всего имущества, шесть миллионов человек просто потому, что они принадлежат к какой-то национальности?! В середине XX века?!

Нойман пытается осмыслить, почему традиционная этика не смогла остановить деструктивные силы, и приходит к выводу, что на каком-то этапе развития человечества было перспективным и конструктивным собираться в группы и вырабатывать общие для группы правила поведения, ценности, законы, выбирать лидеров, которые будто брали на себя ответственность за решения и их последствия для всей группы. Под группой изначально имелись в виду род или община, но сейчас мы можем подразумевать и малые сообщества — семью, организацию, и большие — город, страну, и еще более глобальные — нацию, расу, религиозную конфессию.

Такая система ускоряет развитие общества, поскольку позволяет индивиду сосредоточиться на выполнении конкретных бытовых или профессиональных задач, задач продолжения рода за счет того, что освобождает от внутреннего индивидуального поиска: «Моя группа хорошая, я принадлежу к ней — значит, я тоже хороший; лидеры нашей группы хорошие, потому что группа хорошая, — значит, решения, которые они принимают, тоже хорошие, и я могу не думать о сложных вещах, а просто делать то, что говорят».

Но человек остается человеком, но как быть со всем «нехорошим», что есть в каждом из нас? С точки зрения такого человека, живущего по законам группы и под руководством ее лидера, решение выглядит так: «Если моя группа хорошая и правильная, если и я сам, и мой лидер хорошие и правильные, тогда откуда берется плохое? А! Находка! Нехорошие и неправильные — другие! Те, кто не похожи на нас! Вот от кого приходит зло! Какое облегчение! Можно снова не думать, а просто дальше жить своей жизнью, по мере сил уничтожая все нехорошее, то есть непохожее на нашу группу».

В юнгианской философии этот процесс называется «проекция Тени на Другого». Именно так, «другого» с большой буквы, потому что имеется в виду собирательный образ чужака, которого мы видим в человеке, непохожем на наше привычное окружение. Иногда, кстати, этот Другой идеализируется — тоже без учета влияния личности. Например, говорят: «О, французы такие романтичные!», или «Все старообрядцы абсолютно честные», или «Приезжие в мегаполисах очень предприимчивые!» Понятно, что это сверхобобщение, которое мешает видеть другого человека как единственного и неповторимого, со своим уникальным набором мотивов, желаний и нежеланий, нравятся нам они или нет. Когда мы обобщаем, жизнь действительно становится упрощенной, плоской, и тогда возникает маета. От нее хочется избавиться, необходимо взбодриться, почувствовать хоть какую-то энергию, и это часто приводит к ужасным планам и поступкам.

Новая этика предполагает, что каждый становится сам себе исследователем, авторитетом, голосом совести, судьей и адвокатом. И сам же несет ответственность за все, что у него получилось в жизни. И за то, что не получилось. Не глава общины, не «плохие другие», нет — только сам.

Приведу красноречивый пример из наблюдений Льва Толстого: «…во время коронации Николая II, в Москве народу было обещано даровое угощение вином, пивом и закусками. Народ двинулся к тому месту, где раздавалось угощение, и сделалась давка. Передних сбили с ног задние, а задних давили еще задние, и ни те, ни другие, не видя того, что делалось впереди, толкали и давили друг друга. Слабых сбивали с ног сильные, а потом и сами сильные задыхались от тесноты и духоты, падали, и их топтали те, которых теснили сзади и которые не могли уже остановиться. И так до смерти задавили несколько тысяч человек старых и молодых, мужчин и женщин.

Когда все кончилось, начали люди рассуждать о том, кто был виноват в этом. Одни говорили, что виновата полиция; другие говорили, что виноваты распорядители; третьи говорили, что виноват царь, устроивший глупую затею празднества. Всех винили, но только не самих себя. А казалось бы ясно, что были виноваты только те люди, которые из-за того, чтобы получить прежде других горсть пряников и кружку вина, лезли вперед, не обращая внимания на других, толкали и давили их»[26].

Ноймана, как, впрочем, и Толстого, упрекали, что их теории неприменимы к жизни, потому что возлагают на человека слишком строгие, невыполнимые этические требования. Кстати, в этом обвиняли и Иисуса Христа.

Мол, как же это обычный человек сам разберется, что такое добро, а что зло, как справится без принятых в его сообществе правил? Разве может он постоянно наблюдать за собой, принимать решения, исходя из личной ответственности?

Постоянно, пожалуй, не может, но почему хотя бы не попытаться?

Надо сказать, что результаты этих самостоятельных решений могут быть неожиданными и неоднозначными, но уверенность, что сделанный выбор — собственный, честный и индивидуальный, кардинально меняет ощущение жизни и привносит духовное в каждый день.

Приведу два примера непростого и неоднозначного выбора. Один — широко известный, уже исторический, второй — из жизни моего пациента.

К началу Второй мировой войны в Нидерландах жила молодая женщина Этти Хиллесум. Она была одаренным, чувственным, пытливым человеком и стремилась как можно глубже понять и узнать себя. С этой целью она обратилась к известному тогда Юлиусу Шпиру, который представлялся хиромантом и юнгианским психоаналитиком. Яркая, умная пациентка вдохновила Шпира на новые эксперименты в его и так довольно революционной методике. Этти была невероятно искренней, доверчивой и готовой добросовестно работать в психоанализе. Да только вряд ли мы можем назвать то, чем занимался Шпир, психоанализом. Честнее было бы назвать это использованием пациента в личных интересах. Шпир предлагал Этти буквально бороться с ним под предлогом изучения агрессии, навязывал сексуальные практики «для знакомства с чувственностью», перекладывал на Этти секретарскую работу, дабы исследовать свой архетип отца, и прочее, прочее… Такая спутанность вызывает потерю здоровых ориентиров у пациента, болезненную привязанность. Так, к несчастью, вышло и с Этти Хиллесум. Юлиус Шпир был к тому времени женат и переживал, как видно, кризис в семейных отношениях. Также, вероятно, он столкнулся и с профессиональным кризисом: вспыхнув яркой звездой в окружении Юнга в Цюрихе, он не смог сохранить свое авторитетное положение, потому что его исследования хиромантии для психоаналитиков были слишком отвлеченно-магическими, а для хиромантов — слишком психологическими. Шпир переехал в Нидерланды, и Этти последовала за ним, поскольку переживала искреннюю привязанность и, как она утверждала, любовь к Шпиру и готовность жертвовать своими интересами ради этой любви.

Ситуация для евреев в Нидерландах становилась все более опасной. У Этти была возможность уехать, но она не могла решиться оставить Шпира, который нуждался в ее поддержке и заботе: помимо экзистенциального кризиса, он еще и боролся с раком легких. Вернее, боролась с его раком в основном Этти, тогда как он нарушал все предписания врачей и впадал в мизантропию. Увлеченная этой борьбой, Этти упустила все шансы уехать, спастись. Когда Шпир в 1942 году умер, Этти так глубоко переживала это, что добровольно отправилась в тот самый пересыльный лагерь для евреев, куда должен был попасть Шпир (распоряжение о депортации в Вестерборк офицер гестапо доставил через день после смерти Шпира).

У Этти по-прежнему были знакомые, которые могли помочь ей спастись, но в своих посвященных холокосту дневниках (изданных под названием «Я никогда и нигде не умру»[27]) она описывает два мотива, из-за которых отказывалась от помощи. Во-первых, Этти хотела быть причастной к трагической судьбе своего народа, а во-вторых, все еще чувствовала себя в тесной связи со Шпиром. Так она приняла решение оставаться в Амстердаме, пока он находился в этом городе, даже с риском для жизни. Так она отправилась туда, в страшное место смерти, чтобы символически продолжать быть с ним.

О чем эта история? Где здесь зло? (Помимо очевидного коллективного зла нацизма.) Есть два человека, и каждый из них делал свой выбор. Шпир соблазнял и привязывал к себе юную женщину (как осведомленный специалист, имеющий подготовку в психоанализе, он мог нести ответственность за свои рискованные профессиональные эксперименты). Думал ли он, что действительно делает добро для нее? Или осознавал, что совершает зло?

А Этти? Понимала ли она, что причиняет себе непоправимое зло? Или для нее это не было злом, потому что позволяло прожить свою индивидуальную судьбу, даже если она не укладывалась в общепринятые рамки?

Или зло, вызванное профессиональным преступлением Шпира и не названное своим истинным именем, неостановимо отравляло все вокруг, как радиация, и поглощало жизни, как раковые клетки в организме?

А вот история моего пациента, Дениса.

Денис обратился за терапией в сложной ситуации: у Дениса были многолетние отношения с женщиной, чувства в которых к этому моменту значительно охладели. Чем больше пара пробовала сближаться, тем очевиднее было, насколько они разные люди, не желающие разделять увлечения и ценности друг друга. Денис планировал плавно завершать эти отношения, а его спутница Света, почувствовав его отстранение, напротив, стала форсировать события и почти требовала пожениться поскорее, чтобы «все наладилось», ведь после свадьбы появятся понятные задачи: дом строить, детей рожать и растить, не до тоски-печали станет.

Денис колебался. С одной стороны, он признавал, что Света не родной ему человек, с другой — говорил себе: ну а что ты надеешься найти? Чудо какое-то? Великую любовь? Это только в кино бывает. А Света понятная, красивая, деловитая, заботливая, будет хорошей матерью. В окружении Дениса и в его семье все так и жили: нормально, без чудес. Если становилось тоскливо, заводили любовниц, но только чтобы жена не узнала. Ну а что делать? «Не мы такие, жизнь такая».

Но вдруг возникло новое серьезное обстоятельство: у Светы обнаружили агрессивное быстротекущее онкологическое заболевание. Надо сказать, что именно Денис обратил внимание на странные симптомы, от которых отмахивалась Света, думающая тогда исключительно о свадьбе. Но как раз внимательность Дениса позволила диагностировать заболевание практически в тот момент, когда еще можно было попытаться что-то сделать, начать лечение. Денис пришел в терапию ошеломленный этой ситуацией: есть женщина, к которой он уже равнодушен, и он даже испытывает раздражение из-за ее попыток связать и удержать его. В то же время этой женщине сейчас нужна серьезная поддержка. Как быть? Что делать? Денис испытывал множество противоречивых чувств и сам нуждался в поддержке, прояснении, что с ним происходит.

Дальше последовали несколько лет сложнейшего лечения Светы в разных странах, что потребовало колоссальных эмоциональных усилий и материальных вложений. Денис все это время был рядом, это было его решение. У них не было физической близости, Денис объяснял это тем, что Свете необходимостью было беречь иммунитет и силы. В остальном он вел себя лучше многих мужей: курировал лечение Светы, организовывал ее жизнь и жизнь ее родителей, которые помогали дочери, потратил все свои сбережения, работал почти круглосуточно, брал рискованные профессиональные задачи.

Сложность была в том, что Света (небезосновательно) жила в уверенности: все это доказывает, что они пара и просто не успели официально пожениться. Она много говорила о свадьбе, планировала, Денис старался отмалчиваться, зная, что Свете сейчас нужны положительные эмоции.

К счастью, все усилия были не напрасны, и постепенно Света входила в стабильную ремиссию. Денис мог реже приезжать в страну, где она проходила лечение, и после изнуряющего марафона по спасению ближнего он стал больше прислушиваться к себе. Неожиданно на наших сессиях Денис вспомнил, что в юности больше всего любил заниматься живописью! Но в какой-то момент он сделал выбор: стать «нормальным» мужчиной, чтобы достаточно зарабатывать и впоследствии достойно содержать семью. Забросил живопись, профессионально занялся финансами. На это решение в значительной мере повлияло бессознательное желание хоть как-то заслужить уважение и одобрение эмоционально холодных и сверхтребовательных родителей, но сейчас не об этом. Главное, Денис осознал, в какой ловушке жил почти двадцать лет своей мужской жизни.

Света внешне — по складу характера, по жизненным ценностям — была та самая «нормальная жена» «нормального мужчины», но Денис совершенно не любил ее. И жизнь свою текущую, «правильную» и «нормальную», он не любил. Столкнувшись с быстротечностью земного существования, непредсказуемостью его конца, Денис иначе взглянул и на свою судьбу. Он разыскал знакомых своей юности, участников творческого кружка, где в свое время был одним из лидеров (они теперь уже профессионально занимались искусством), возобновил занятия живописью, стал общаться с художниками и почувствовал острый вкус жизни, собственной, настоящей жизни!

А в это время Света уже возвращалась домой — с хорошими анализами и хорошим самочувствием. «Ну что, мы победили болезнь и теперь можем наконец организовывать свадьбу!» — радовалась она. И вот здесь был момент следующего решения Дениса. Он много говорил о своих чувствах и переживаниях на сессиях. Ему очень хотелось оставаться хорошим, порядочным человеком. Но хорошим для кого — для себя, для Светы, для знакомых? Он уже не мог обманываться: если он вернется к прежней жизни, такой, какой она была до болезни Светы, он умрет. Не буквально, конечно. Буквально, скорее всего, будет жить долго, потому что Света организует их жизнь с правильным питанием, регулярным фитнесом и полезными оздоравливающими отпусками. Если не попадет под машину… Так мрачно рассуждал Денис. Душа его умрет.

И тогда Денис набрался решимости и объявил Свете, что не планирует жениться на ней, и, более того, позже, когда она уже хорошо себя чувствовала, он предложил расстаться. Для Светы это стало шоком. Денису было очень непросто видеть ее рыдания, слышать вопрос: «За что ты причиняешь мне такое зло?!» А он не был согласен, что это зло. В его новой картине мира злом было бы, если бы он женился без любви, только по инерции и из жалости, и жил бы всю жизнь со Светой равнодушно и лицемерно, «только бы болезнь не вернулась». Злом было бы, женившись, отнять и у Светы возможность встретить мужчину, который, возможно, по-настоящему полюбил бы ее. Злом было бы предать свое призвание, творчество, делавшее его таким живым. А для Светы злом было то, что Денис отказывается от нее. Вот и как тут быть? Неужели действительно нет гарантированных и подтвержденных ответов на вопрос: что такое зло? Похоже, что нет…

Денис не только расстался со Светой, но и уволился из своей богатой финансовой корпорации. Используя профессиональные знания, он придумал себе необременительный онлайн-источник небольшого заработка, который просто закрывал повседневные потребности, и полностью погрузился в профессиональное обучение живописи, развитие в сообществе художников, путешествия по творческим резиденциям, натурным экспедициям.

Он принял решение завершить терапию, сказав: «Я не знаю, к чему это все приведет. Возможно, спустя годы я пойму, что совершил непоправимую ошибку. Возможно, я соглашусь, что это действительно было зло. Но это моя ошибка. И мое зло. А может, это мое новое рождение. И мое начало нового добра и нового счастья. И это тоже будет мое решение. И мое добро. И мое счастье. И я хочу побыть с ними один». Потом Денис помолчал и спросил: «А если я пойму, что на самом деле все провалил и я полный идиот и самый ужасный человек на земле, можно я приду к вам снова?» Я ответила: «Конечно. И если вы почувствуете, что счастливы, и захотите поделиться радостью и гордостью, что, несмотря ни на что, отважились и сделали правильный выбор, тоже приходите обязательно!»

Мне правда хочется верить, что и Денис, и Света будут счастливы, каждый по-своему, но я знаю, что в жизни бывает по-разному: не всегда как в кино, где после решительного поступка героя непременно ждут вознаграждение судьбы и счастливый финал. Но также я знаю, что этот момент — принятия решения, самостоятельного обнаружения ответов на вопросы «Что такое зло именно для меня?», «Что такое отказ от зла именно для меня?» — сам по себе является драгоценным опытом и переживанием, к которому можно обращаться как к личному ресурсу.

Во многом мы сами внутренне, мысленно определяем, насколько мы окружены злом, насколько страдаем. Конечно, есть очевидные истории: войны и все сопутствующее им зло и насилие. Но все же, если мы говорим о более-менее мирной жизни, многое зависит от самоощущения, от нашего, скажем так, персонального мифа. Что-то, с чем каждый так или иначе сталкивается в жизни, что каждый из нас индивидуально определяет как зло, можно воспринимать как наказание Божье, как свидетельство своей беспомощности, как действие закона кармы или просто как неудачу, а можно — как испытание, как поле для проверки своих ресурсов, повод для пересмотра или укрепления собственных убеждений. Только от нас самих зависит, добавляем или не добавляем мы в эту неприятную встречу с нашим персональным злом духовный компонент.