Бывает, что встреча с особым духовным переживанием врывается в нашу жизнь внезапно, сама собой — в виде необъяснимого чудесного факта, ошеломляющего знакомства, мистического озарения, как будто «падает с неба». Это могут быть и счастливые случаи — спасение, удача, наслаждение, и трагические — переживание клинической смерти, потеря. Такие события и моменты внезапно и бесспорно открывают для нас иное измерение бытия, смысла.

А бывает, что обстоятельства, в которых мы находимся, постепенно ведут нас к духовности в повседневной жизни (или, во всяком случае, предлагают такую возможность). Например, мы можем познакомиться с особым человеком: с Учителем, возлюбленным или возлюбленной, которые будут приносить в нашу жизнь какую-то ранее не изведанную реальность. А бывает, что и несчастья приводят к духовности. Так, неизлечимые болезни, собственные или близких, заставляют нас переживать потерю смысла, и возникает потребность найти этот смысл в чем-то, кроме физической реальности, которая нас так подвела. Или, скажем, войны, катастрофы, где материальная реальность и здравый смысл также терпят полный провал. В таких обстоятельствах душа ставит нас перед выбором: оставаться на прежних рациональных позициях и как-то справляться с полной, опустошающей бессмыслицей победы деструктивного зла в своей жизни (а для многих людей, живущих исключительно материалистическими убеждениями, эта жизнь воспринимается как единственная, и потому переживать разрушение привычного миропорядка в миллион раз более непереносимо) или попробовать обратиться к какой-то иной картине мира и бытия.

Уточним, что речь не идет о попытках эскапизма, избегания реальности, самоуспокоения вроде: «Я все равно ни на что не влияю, так что, пожалуй, совершу какой-нибудь вычитанный в интернете ритуал, и пусть все само собой как-то наладится». Люди часто выбирают такой вариант, но сейчас не об этом. Мы говорим о сознательном, волевом решении допустить идею нового измерения, новой системы координат собственной значимости. Поиск истинно духовного — это всегда позиция активного партнера. Конечно, размышляя в метафорах «бога» или «богов» любой конфессии, или коллективной «самости», или «космоса», или «природы», мы понимаем, что ресурсы отдельного человека и абсолюта несоизмеримы. Но тем дороже такая позиция: готовности и желания привносить в отношения то, что можешь привнести, не оценивая и не обесценивая.

Снова вспомним идею о том, что Богу нужен человек так же, как человеку нужен Бог. А иначе зачем, как во всех религиозных мифах, богу или богам создавать этого самого человека? Живи себе один, такой всеобъемлющий, в своей авраамической, монотеистической традиции, и наслаждайся! Ну или — веселитесь себе славной компанией на Олимпе или еще где-нибудь в политеистических религиях, зачем вам эти хлопоты с людьми? Или даже в теориях нетеизма, как в джайнизме: зачем бы вообще сформировалась такая концепция — взаимоотношений человеческого существа и природной жизненной силы?

Выходит, что это естественное свойство, потребность нашей психики, души — стремление к парности, к диалогу, к партнерству человеческого эго и некоего непознаваемого абсолюта. Средневековый мистик-пантеист Мейстер Экхарт писал, что глаза, которыми каждый из нас смотрит на Бога, равны глазам, которыми Бог смотрит на каждого из нас[14]. То есть наш взгляд на абсолют, на духовную сущность един со взглядом абсолюта, тождественен в переживании потребности видеть и быть увиденным, в знании и незнании, в поиске и обретении любви. Естественным образом возникает следующий вопрос: а на каких же принципах, в какой форме этот диалог, эти отношения могут складываться?

Если мы взглянем на истории человеческих отношений, особенно отношений страсти, влюбленности, любви и партнерства, то нам нетрудно будет выделить те из них, где при встрече случался яркий взрыв, возможно меняющий представления о себе и любви в целом. Но это может остаться разовым приключением, ошеломлением, испытанием или курьезом. Это может стать событием, которое невозможно «развидеть», которое как-то поменяет картину мира, а может быть вытеснено, забыто или обесценено, помещено в категорию обычных воспоминаний вроде: «А вот был еще такой случай». И тогда человек остается один на один с этим опытом.

А бывают истории, которые начинаются с такой вспышки, но потом участники события поступательно и кропотливо выстраивают отношения, привносят себя в них, встраивают их в свою привычную жизнь. Это дарит радости и находки, но в то же время — трудности и страхи.

Представим, что то же самое происходит с нашей духовной жизнью. Мы можем пройти через нуминозное, потрясающее, выходящее за рамки обыденности событие, которое так и останется единичным, изолированным от течения индивидуальной истории, непостижимым фактом. А можем, испытав подобный опыт, начать развивать эти взаимоотношения. И тогда, как и во взаимодействии с партнером, нам понадобятся ритуалы, обычаи, рутина общения. То есть то, что неизбежно формируется в каждой паре и составляет, скажем так, плоть отношений.

Есть и другая модель выстраивания партнерства. Представим человека, который чувствует внутреннюю маету, насущную потребность в парности, в особом контакте с другим. Но при этом с человеком ничего ошеломляющего и сверхъестественного не происходит. Однако он так явственно ощущает это желание встречи, что начинает сам двигаться к возможным отношениям. В реальной жизни отношений между людьми это происходит, когда мы шире и смелее открываем свое сердце и свой взор и смотрим иначе на людей вокруг — давно привычных или пока неизвестных. Добавляем в свою жизнь дополнительные возможности для знакомств, которые предлагает нам окружающая среда. И тогда мы можем распознать того, с кем сумеем зарождать и выращивать отношения (или хотя бы попытаться это сделать).

То же самое — в случае духовного партнерства. Необязательно переживать что-то экстраординарное, что называют «чудом», «выходом из тела» или «озарением». Можно быть внимательным к себе, чувствовать внутри эту назревшую потребность контакта и, с уважением относясь к ней, искать встречи и пробовать привносить в свою жизнь духовность.

Для кого-то проще и понятнее пробовать присоединяться к каким бы то ни было уже существующим распространенным религиозным системам. Об этом мы говорили в предыдущей главе.

Кого-то привлекут группы, сообщества — поэтические, художественные, экологические, эзотерические, то есть тоже ориентированные на постижение некоего духовного абсолюта, но не связанные с конкретной религиозной традицией.

А кому-то ближе индивидуальный поиск собственной системы, полученный через книги, тексты, любой другой культурный и духовный опыт человечества, через интуитивно формируемые практики.

Выбор во многом будет зависеть и от организации личности, и от того, чего в человеке больше: экстраверсии или интроверсии, мышления или интуиции, и от других индивидуальных особенностей, и от обстоятельств жизни. Понятно, что у того, кто живет в большом городе благополучной развитой страны, будут одни возможности, а у жителя бедного поселка в государстве, переживающем кризис, — другие. У человека, живущего в большой стабильной семье с прочными традициями, будут одни предпочтения, а у того, кто в одиночку переживает эмиграцию, — другие.

Замечательно, что каждый из нас имеет право выбирать то, что наилучшим образом подойдет именно для него — для его потребностей, особенностей, обстоятельств. За период своего существования человечество сформировало множество разных форм и способов выстраивания повседневных отношений с духовным: от искренней традиционной религиозности многих поколений своего рода до исключительно индивидуальных мистических практик. Главное в этом выборе — быть честным с собой и постоянно пересматривать, проверять свои мотивы, чтобы идея глубинного контакта с душой — собственной и Душой Мира — не подменилась ненароком инфантильной попыткой передать кому-то или чему-то ответственность за свою жизнь, или инфляцией власти, идеей ложного всемогущества, или лицемерной эксплуатацией с целью получить выгоду.

Как и в человеческих отношениях, здесь полезно перепроверять себя постоянно: зачем я здесь? Что я чувствую? Для чего я это делаю?

Попробуйте сделать эту перепроверку прямо сейчас. Возьмите лист бумаги и что-то, чем вы сможете писать и рисовать. Сосредоточьтесь на переживании своих отношений. Не торопитесь с ответами. Они могут прийти не сразу. Не отвергайте ответы, которые покажутся неожиданными или смутят вас.

Если вы в текущий период жизни в интимных отношениях, то, отвечая на вопросы, представляйте своего партнера. Если нет, представьте в качестве символического партнера свой выбор соло-жизни.

Задайте себе вопросы:

— Что я получаю здесь?

— Что я отдаю здесь?

Запишите ответы в два столбца.

Дорисуйте на странице с ответами весы, какие захотите, но так, чтобы каждый столбец стал содержимым чаши весов.

Попробуйте мысленно воспроизвести в своем теле то положение чаш весов, которое у вас получилось. Как вы себя чувствуете? Хочется ли как-то изменить баланс или вам комфортно так, как есть?

Если баланс хочется изменить, поищите его в теле. Кому-то может захотеться выровнять чаши, кому-то — наоборот, существенно накренить весы в одну или другую сторону. Поэкспериментируйте. Слушайте свои ощущения диалога, игры между телом и разумом.

А потом представьте, что бы вы хотели (или не хотели бы) добавить на одну или на другую чашу ваших весов. Допишите. Снова перепроверьте ощущениями.

Ваша задача — прийти к приятному состоянию именно в вашем теле. Нет правильного ответа, все дело в индивидуальном впечатлении.

Когда и если это получится, задайте себе вопрос: «Во что я верю?»

Не торопитесь с ответом, но и не переусердствуйте с логикой — важна искренность, даже если ответ вас удивит. Когда найдете, повторите тот же цикл:

— Что я получаю в этой идее?

— Что я отдаю для этой идеи?

— Нарисуйте весы.

— Ищите и меняйте баланс, находя контакт с телесными ощущениями.

— Если нужно, дополняйте первоначальный рисунок.

Современность дарит нам еще одну форму контакта с духовностью: психотерапию. Речь сейчас идет преимущественно о направлениях, ориентированных на глубинный поиск и трансформацию. Это разные школы психоанализа, в том числе юнгианская аналитическая психология. Как эти школы сложились в форме самостоятельных направлений? В ходе взаимного влияния двух базовых исторических процессов: эволюционного и революционного.

Вне всякого сомнения, психоанализ наследует самым древним духовным практикам шаманства, религиозного окормления, эзотерического наставничества. Роднят их и попытка находить высший смысл страдания, а не просто способы избежать его, и главная задача — становиться как можно более полным воплощением, соответствием высшему замыслу именно себя, своей души в человеческом теле, и форма взаимодействия — глубокий диалог, защищенный этическими гарантиями конфиденциальности, отсутствием намерения использования, эксплуатации, построенный на принципах свободного выбора и регулярности. Разумеется, мы говорим о том, как должно быть. Потому что травмирующих нарушений, в том числе и грубых, сводящих на нет сам принцип такого контакта, к сожалению, хватает и в религиозных, и в эзотерических, и в психоаналитических кругах.

Когда человек приходит в психоанализ, страдая от какого-либо симптома, работа не ведется напрямую с этим симптомом — к примеру, с мигренью, бесплодием, импотенцией (формально такие симптомы относятся к сфере медицинского исследования), а также с бессонницей, страхами, навязчивостями (они формально располагаются в компетенции психотерапии, использующей медикаментозную поддержку). Симптом здесь рассматривается как символическое послание бессознательного человека. Если в контакте аналитической пары достаточно доверия, если уровень профессионализма аналитика достаточно высок, а клиент искренне вовлечен, приходит понимание, что это послание означает. Мы взаимодействуем именно с поиском смысла этого послания. Делается это посредством работы с образами, сновидениями, фантазиями, личной историей человека, травмами прошлого, в том числе иногда и предыдущих поколений, с чувствами и особенностями, которые проявляются в контакте психоаналитика и пациента. То есть мы не фиксируемся только на симптоме. Но при этом, что подтверждает опыт практических наблюдений, симптом либо просто уходит, и через какое-то время человек с удивлением отмечает, что симптома больше нет, либо перестает беспокоить человека, естественным образом встраивается в жизнь, в личный миф, в естественное представление о себе. Например, кто-то может считать болезненным симптомом трудность находиться в шумных компаниях, а с ходом внутренней работы принимает свою сверхчувствительность или ярко выраженную интроверсию и учится видеть в этой особенности не только ограничения, но и ресурс. Шумные компании этот человек любить так и не начинает, но учится больше ценить то, что дает ему его способность быть с самим собой, работать индивидуально, реализовывать свои ресурсы ранее неизвестными ему конструктивными путями.

Также в психоанализе мы не ставим задачей только внешнюю эффективность. То есть не предполагаем, что избавление от симптомов или страданий нужно для того, чтобы больше зарабатывать, лучше конкурировать, получать одобрение от окружающих. Мы помогаем человеку найти смысл его предназначения: для чего его душа появилась на свет, что он может сделать для мира, для близких, для себя — в более глубоком и этичном измерении.

Иногда это может означать даже снижение карьерных темпов или вовсе отказ от каких-то социальных амбиций, если они диссонируют внутреннему духовному камертону. Так же, как это должно быть и на пути в рамках религиозной традиции.

Время от времени кто-то из новых пациентов с опаской спрашивает: «А что, если мы начнем разбираться с моим внутренним миром (люди часто любят использовать глагол «копать» для описания процесса внутреннего поиска: «Вот мы начнем копать…») и я из-за этого, например, разведусь?» Я обычно отвечаю, опираясь на свой опыт наблюдений: «Обязательно разведетесь, если ваши отношения неискренние, травмирующие. А если они основаны на настоящей любви, ваша семья в процессе только укрепится».

Нетрудно заметить и сходство в организации психоанализа и религиозности как разных видов духовной жизни: во всех системах глубинного развития рекомендуется делать практики регулярно и в поддерживающих, регулирующих обстоятельствах. Метод психоанализа работает эффективно, только если мы встречаемся с пациентами на заранее оговоренных условиях, регулярно, в одно и то же время, в одном и том же месте, защищенном от внешних шумов и вторжений, подходящем для сосредоточенности и безопасного самовыражения. То есть можно говорить о своеобразном ритуале, который вырабатывается в любой духовной системе, для поддержки усилий эго следовать ей.

Религиовед и культуролог Мирча Элиаде в книге «Инициации»[15] пишет, что психоанализ можно рассматривать как своеобразную форму посвящения, доступную современному десакрализованному миру. Сценарий легко узнаётся. Спуск в глубины души, населенные «чудовищами» неизвестного, часто предубежденно осуждаемого, соответствует «сошествию в ад». Реальная опасность, сопряженная с таким «спуском», аналогична испытаниям, характерным для традиционных религиозных обществ. Результатом такого анализа является интеграция личности, психический процесс, который можно соотнести с духовной трансформацией, происходящей во время древних религиозных или эзотерических ритуалов посвящения.

Таким образом, психоанализ эволюционно наследует духовным традициям. Но есть и революционный аспект, делающий психоанализ важной и доступной формой современной духовности.

Эпоха Просвещения, начавшаяся с научной революции XVII века, затронула большинство стран и сфер жизни человечества. В результате этого переворота на первое место вышли рационализм, научное и историческое знание, человеческий разум и права отдельного человека, а религиозные институты потеряли былое влияние. Это интереснейший феномен нашей истории, в котором, как в метафоре маятника, можно наблюдать глобальные колебания идей — от научного рационализма и распространения атеизма к реакции и борьбе церквей за авторитарность, и вновь к науке, и вновь к религии, не раз, туда и обратно.

Для каждого отдельного человека исчезла априорность выбора: куда идти для реализации своей внутренней жизни, куда обращаться за разрешением духовных вопросов. Понятно, что и раньше были люди, которые искали и находили свои индивидуальные маршруты, но после наступления эпохи Просвещения вопрос личного поиска и выбора стал легитимным и неизбежным.

Историки и философы сломали немало копий, сравнивая религиозные и светские (секулярные) подходы к развитию (и упадку), к духовности (и бездуховности). Религию часто обвиняют в эскалации насилия: действительно, неисчислимо количество жертв религиозных воин — от охоты на ведьм, Инквизиции, Крестовых походов, гонений на старообрядцев в христианстве до кровавых конфликтов по поводу различий в верованиях языческих племен. Однако, например, Третий рейх, коммунистические большевизм и маоизм, также поражающие воображение масштабом жертв и деструкции, — это атеистические режимы. Так что, видимо, распознавание наличия духовности и ее отсутствия нужно проводить не по принципу религиозности и секулярности, а, скорее, по осознаванию мотива, с которым человек практикует тот или иной подход. Что движет человеком или группой людей, которые принимают то или иное решение: здоровое любопытство, интерес к другому, к его особенностям, опыту, готовность ко взаимно обогащающему эмоциональному, культурному, экономическому, научному обмену или желание подавить другого, захватить себе то, что принадлежит ему, настоять, что есть только одно мнение, одна картина мира, один способ понимать то, что происходит на земле? То есть мотив любви, исследования или мотив власти и подавления?

Религиозные, эзотерические, научные и психологические исследования необязательно антагонистичны друг другу. Мне приходилось работать с пациентами, которым рекомендовали обратиться к психоанализу их церковные духовники. Это как раз, на мой взгляд, те добросовестные служители церкви, которые не замыкаются в своей системе и традиции, а, понимая ресурсы и ограничения каждого вида внутренней работы, исходят из того, что будет лучше для души их прихожанина. И надо сказать, в тех случаях это была глубокая и плодотворная работа, где пациенты могли опираться на свой религиозный трансцендентный опыт и осмыслять его с психоаналитической точки зрения, а также оперировать религиозными образами и метафорами для лучшего понимания своих чувств и мотивов. То есть происходило взаимообогащение: религиозное дополнялось психоаналитическим, а психоаналитическое — духовным.

И также вспоминаются случаи, когда мы начинали работать с пациентами, определяющими себя либо атеистами, либо агностиками, либо вообще не задававшимися вопросами духовной самоидентификации. Но бывало, что в процессе психоанализа, все глубже погружаясь в свой внутренний мир, все лучше понимая потребности своей души, кто-то из них приходил к религии. Некоторые — к религии своего рода; некоторые — неожиданно для самих себя — к другой религиозной системе, о которой прежде и не думали, но в каждом случае с бесхитростной радостью и любопытством открывая этот новый мир.

Для истинного духовного пути важно не то, религиозная выбрана традиция или, например, психоаналитическая. Куда важнее — признать процесс внутренних преобразований своей постоянной задачей, а не временным средством для достижения цели. Это, кстати, полезный маркер, позволяющий найти ответ на вопрос, куда ходить и куда не ходить в поисках духовной практики. Как в библейской притче, описанной в Евангелии от Матфея: «отделять зерна от плевел» — полезную пшеницу от вредных сорняков. Туда, где обещают гарантированный быстрый результат для достижения амбициозных жизненных задач (а при ближайшем рассмотрении — для удовлетворения своей зависти и желания доминировать или для приближения к идеалу, якобы позволяющему получить любовь и уважение), ходить не стоит. Скорее всего, это такой «духовный супермаркет» эффектных, но не эффективных продуктов, выращенных в корыстных целях при помощи сомнительных технологий и приукрашенных искусственными красителями, или «духовный туризм», который ничего общего не имеет с реальной жизнью души.

Духовный путь невозможно проходить в экспресс-режиме, как невозможно ускоренное вынашивание беременности.

Некоторые пациенты приходили ко мне по рекомендации психиатра после серьезных срывов, случившихся с ними на различных, популярных последние несколько десятилетий психоделических или шаманских церемониях.

Надо сказать, есть люди, которые интуитивно находят подходящую им духовную традицию. Они ищут учителей по всему свету, изучают историю и философию подхода, регулярно совершают непростые паломничества, ежедневно практикуют, и они тоже участвуют в церемониях, разработанных в рамках этих религиозных и эзотерических систем. Для них это становится интересным, глубоким, своевременным трансформирующим опытом, который сплетается с их психоаналитическим процессом и образует развивающую синергию. Так что речь не о вреде церемоний.

Есть люди, которые принимают участие в подобных ритуалах, отдавая дань моде. Но их психика защищается и настолько блокирует любое вторжение в свою рациональную структуру, что ничего особенного они и не чувствуют. Либо на самом деле ничего, либо переживают потерю контроля сознания. Тут тоже без проблем. Просто, как говорится, «не в коня корм» и «деньги на ветер».

Но вот две истории, которые приходят мне на ум и которые закончились совсем не так бесследно.

Одна из них приключилась с молодой женщиной, работавшей в модной индустрии и прилагавшей массу разнообразных усилий, чтобы соответствовать высочайшему статусу принадлежности к «сливкам сливок», и, пользуясь связями и знакомствами, она оказалась в группе на углубленной эзотерической церемонии. В процессе она столкнулась со всеобъемлющим, ужасающим нуминозным переживанием, что само по себе не странно: собственно, для этого все там и организовано. Но в ее психической и душевной структуре личности не было никаких инструментов для переработки этого переживания, никаких духовных опор, никаких смысловых ориентиров, которые позволили бы включить этот опыт хоть в какое-то целеполагание.

Прямо с церемонии она была транспортирована в больницу в той стране, где все происходило, в состоянии, которое было диагностировано как острый психоз. Позже ее можно было перевезти в родную страну, где она также провела какое-то время в клинике неврозов, и, уже выписавшись, но еще принимая медикаментозное психиатрическое лечение, она пришла на прием с задачей все же понять, какое значение имел для нее тот разрушительный опыт.

Прошло, наверное, более года интенсивной психоаналитической терапии, прежде чем остаточные физические и неврологические симптомы пришли в норму и мы с ней смогли понять смысл образов, которые она увидела на церемонии и которые так шокировали ее. Интересно, что к этому времени в результате работы со сновидениями, с ее личной историей, с ее травмами отношений она уже и так понимала, в чем суть сообщения ее бессознательного, что ей следовало понять о себе, с чем встретиться в своей душе. Начни она исследование себя в другом порядке: сначала безопасное, глубокое, планомерное знакомство с собой в психоанализе, — возможно, никакие радикальные групповые церемонии ей и не понадобились бы, а если потребность в них и возникла бы, все прошло бы для блага ее самопознания и без жертвования психическим здоровьем.

Этот и подобные случаи показывают, что мы можем подступать к знакомству со своей душой и отыскивать ответы на духовные вопросы не спеша, аккуратно, с благоговением и смирением, а можем вламываться агрессивно, как налетчики, и получать ответ, силу и громкость которого сами не в состоянии перенести.

Другой пример — мужчина, чьи дела в бизнесе шли ошеломляюще успешно. Ему удавалось выбивать почву из-под ног конкурентов, он купался в ощущении своего безграничного, как ему казалось, ресурса. Но, как ни странно, даже этого впечатляющего прогресса ему было мало. И он также отправился на труднодоступную и дорогую церемонию с целью приобрести еще больше ресурса и, как он описывал впоследствии, «поиметь всех» (в более обсценном варианте этого выражения) и подчинить себе всех, кто до сих пор был выше. Ему также пришлось пережить неописуемый, шокирующий, иррациональный опыт. Он оказался покрепче той женщины из предыдущей истории и домой с другого полушария добирался сам, хотя и не запомнил как. Родственники и коллеги впоследствии говорили, что мужчина в пути звонил им и писал обычные сообщения, но сам он не помнит ничего. А прилетев, он сел за руль своей машины, выехал на трассу, разогнался и направил машину в обрыв — сам не зная зачем и почему. Ему повезло, что обрыв был неглубоким, сугробы мягкими, а машина была оснащена хорошей системой безопасности. Но тем не менее он получил серьезные травмы, и у него диагностировали психиатрические симптомы. Поскольку медикаментозное лечение не давало полноценного результата, он также параллельно обратился к психоанализу. Здесь так же, как и в предыдущем случае, через некоторое время регулярных сессий мы нашли связь между травмой жестокого обращения и использования, пережитой пациентом в детстве, и болезненной гиперкомпенсацией властью во взрослом возрасте, поняли смысл и значение образов транса, с которыми он встретился на церемонии. Но какую цену мужчине пришлось заплатить за такое разбойное вторжение в свой внутренний, хрупкий и уязвимый мир!

В целом суть видений в таких или подобных церемониях — это не послания из космоса и не гипнотическое внушение. Мы видим всё те же сообщения нашего собственного бессознательного. То есть можно выстраивать диалог и дожидаться таких сообщений экологично, с любовью и уважением к своим человеческим ограничениям, а можно поддаваться неосознаваемой истерике, избегать непростого духовного пути и вместо этого пытаться познать свою душу, используя грубую, разрушительную силу.

Еще одним признаком того, что открывшемуся перед вами духовному пути можно доверять, является ощущение индивидуальной и социальной ответственности. Ответственности за личные намерения, за цели, которые ставятся перед собой. Например, так эта ответственность формулируется в буддизме при начале любой медитации: пробуждать свое сознание во благо всех живых существ. А не для доминирования над другими или не для хвастовства, как это было в вышеприведенных примерах.

Также практика не должна ограничивается временем, проведенным в церкви, на эзотерическом ритуале, на психоаналитической сессии, в духовности есть смысл, когда она становится воздухом, которым мы дышим, без которого не живем.

Истинный или ложный путь можно распознать и в контакте с другим — духовником, наставником, учителем, шаманом, психоаналитиком. Верный путь предполагает сознательное намерение обоих участников процесса помочь найти путь к духовному, способность слышать ответы на вопросы высшего разума в себе самом. То есть второй участник процесса, разумеется, имеет больше знаний, опыта на этом пути, он до разумной степени несет ответственность за организацию этой работы, но ни в коем случае не является носителем исключительного знания, буквальным воплощением божества. Он проводник, регулятор, ретранслятор, помощник, какими раньше были жрецы и сейчас могут быть священники, шаманы, но он не сам бог или абсолют. В любой ситуации, где учитель, наставник, психолог постулирует себя незыблемым авторитетом, буквальным Мессией, когда он не знает сомнений и не терпит диалога, взаимного поиска, — будет что-то не так с точки зрения этики, здоровья и возможности совместного духовного развития.

Даже если рассмотреть христианский архетипический образ Иисуса как Мессии: он ведь говорил, что он Искупитель, и приглашал именно на этом основании следовать за ним без сомнений. Но здесь мы все же имеем в виду не реального человека, а образ Самости каждого из нас, за которой действительно иногда нужно следовать с иррациональной верой, отбрасывая сомнения логического разума. Да и правду сказать, если мы внимательно читаем текст Евангелий, то можем видеть, сколько внутренней работы, колебаний, терзаний и поиска проходил сам Христос, прежде чем донести идею другим.

С осторожностью стоит относиться и к соблазну полностью взять на себя или переадресовать каким-то магическим силам ваши жизненные проблемы и задачи. Как в психоанализе, так и в любой другой духовной системе человек учится принимать на себя ответственность за свой путь и совершенные на нем ошибки, но в то же время и гордость за свои усилия и победы духа. Это важная часть духовной работы: учиться распознавать разницу между контактом с бессознательным и магическим мышлением, когда мы фантазируем либо о своем всемогуществе, либо о могуществе нашего наставника, либо о могуществе механистического ритуала.

Еще одно, что должно вас насторожить, — это обещание сделать вас особенными, которым позволено больше, положено лучше, равно как и ваше желание стать выше других при помощи тех или иных методик. Это же относится и к обесцениванию иных традиций, способов духовных практик. Только практикующий знает, почему он практикует именно это. Со стороны теоретически трудно, а иногда и невозможно понять, чем ценен тот или иной подход. Мы можем чувствовать, что он не подходит именно нам, но это не повод утверждать, что иная религиозная, глубинно-психологическая или эзотерическая школа плоха. Попытки поделить сферу духовного поиска на черное и белое больше походят на раздувание нашего слабого эго, измученного сравнением себя с другими, на подавленную агрессию, страх самовыражения.

Истинная духовность априори подразумевает, что каждый из людей на планете — избранный, раз уж мы воплотились. Это одновременно и привилегия, и ноша, и ответственность.

Сравнение, кто более достоин быть духовным путником, абсурдно по определению: духовный путь всегда индивидуален, и он уж точно не про подавление других, не про хвастливое или тираническое возвышение над другими. Мы можем возвыситься только над собой вчерашними. В этом и смысл.

В качестве примера преемственности религиозных духовных практик и психоанализа, а также неожиданных и неоднозначных индивидуальных сценариев духовного развития приведу одну из своих любимых историй взаимодействия двух личностей и двух душ.

В середине XVII века в одной из еврейских общин Османской империи обращает на себя внимание юноша Шабтай Цви.

Он получает традиционное иудейское воспитание, несколько раз женится, все идет в соответствии с традициями, но появляются странности: каждый раз после свадьбы он отправляет жен в родительские дома нетронутыми, объясняя это тем, что некие голоса требуют от него соблюдать аскетизм.

Впрочем, одновременно с этим Шабтай шокирует общественность безумными выходками со страстными песнопениями, плясками, эротичными ритуалами, вовлекающими молодежь обоих полов. Он невероятно харизматичен и непредсказуем. Дело кончается тем, что из общины его изгоняют, дабы не смущал умы молодых людей.

Шабтай Цви скитается по империи и в какой-то момент встречает беженку из Европы, пострадавшую от антисемитских погромов Богдана Хмельницкого и вынужденную, чтобы выжить, стать блудницей. Шабтай влюбляется в нее, проводит над ней им самим созданный обряд очищения, дает имя Сара и женится.

Именно она, наблюдая мучительные перепады настроения мужа от черной меланхолии и потерянности к неудержимому вдохновению и эйфории, настаивает, чтобы Шабтай Цви поехал к молодому раввину Натану из Газы, который был известен излечением душевных недугов.

Натана из Газы можно смело назвать средневековым психоаналитиком. К нему приходили люди, душа которых была неспокойна, а он вел с ними регулярные беседы, и те выздоравливали. Натан из Газы изучает мистическое учение каббалы Исаака Лурии, основная визионерская идея которой заключается в личной ответственности и необходимости внутренней работы каждого человека над освобождением искр божественного света из скорлуп зла. Проще говоря: каждый ответственен за то, в каком мире мы живем, и, развиваясь внутренне, мы можем больше влиять на окружающий мир, на его очищение, оздоровление. В частности, Натан предписывает своим «пациентам» так называемую практику исправления мира, «тиккун олам», описанную Исааком Лурией и разработанную Натаном из Газы в форме системы медитаций.

Встреча с Шабтаем Цви становится особенной для Натана из Газы. Познакомившись с ним, Натан переживает ряд видений и приходит к выводу, что странное поведение и симптомы Шабтая вызваны божественным светом необычайной силы, бьющимся в скорлупе «клипот», отпавшей от бога зла (а в те времена Шабтая считали умалишенным, да и многие современные исследователи полагают, что он просто страдал тяжелым маниакально-депрессивным психозом). Иными словами, Натан формулирует смыслы для терзающих Шабтая симптомов и страданий, а также помогает понять суть его предназначения. А именно: транслировать людям идеи исправления мира и проживать их через себя в предельной форме. Шабтай Цви начинает чувствовать мессианскую задачу.

Дальнейшие приключения Шабтая Цви и Натана из Газы были многочисленными и впечатляющими, но я хочу рассказать лишь о кульминации их пути.

Шабтай обладает невероятной харизмой и пророческим даром, а с тех пор, как он получает от Натана фундамент смыслов, становится одиозной фигурой своего времени. Его слава стремительно растет. Во времена, когда не было ни телевидения, ни интернета, повсюду — от Испанской до Польской империи — евреи узнавали о Шабтае и, изнуренные погромами и притеснениями, обретали надежду на Избавление: «Мессия пришел!»

Шабтая Цви посещает видение, что он должен идти с двенадцатью ближайшими сподвижниками и Сарой к султану Мехмету IV и экстатическим пением псалмов склонить того к решению отдать ему трон, дабы Шабтай Цви создал свободное Царство для притесняемых евреев мира. Можно ли придумать что-то еще более абсурдное? Тем не менее Шабтай Цви со спутниками отправляются в путь.

Вместо трона султан наградил странника тюрьмой и вскоре собирался казнить. Но неожиданно и визири султана, вступавшие в беседу с Шабтаем в застенках, и сам султан, все же предоставивший ему аудиенцию, проникается идеями странствующего еврея. В тюрьме ему создают поистине королевские условия, а также — по его требованию — предоставляют лучших суфийских учителей.

Через некоторое время Шабтай Цви публично объявляет, что принимает ислам, не отказываясь при этом от иудаизма. Это намерение можно считать максимальной степенью противоречия и парадокса для рационального сознания.

Известие производит катастрофический эффект и большинством евреев воспринимается просто как грандиозное предательство. Натан из Газы, в свою очередь, интерпретирует поступок Шабтая Цви в парадигме «тиккун олам» и «клипот». Он утверждает: для того чтобы извлечь истинный божественный свет, нужно погрузиться в самые темные недра зла (ислам для иудея — вполне подходящая метафора), так что Шабтай через себя проживает, выражаясь современным психоаналитическим языком, процесс интеграции Тени, тех зерен смысла, которые искажены их непониманием, а также удерживает в себе противоположностей. Нужно упомянуть: в мифологии лурианской каббалы считается, что мировая катастрофа наступила оттого, что в неких небесных сосудах, наполненных божественным светом, создалось невыносимое напряжение между их маскулинной и фемининной частями, то есть энергетическими противоположностями, полюсами, отчего сосуды лопнули, потому-то божественный свет распался искрами в нижний мир, на землю, и был поглощен скорлупами зла. То есть один из путей «починки мира» — это навык выдерживать конфликт противоположностей в себе. Так что Шабтай Цви в интерпретации Натана из Газы достиг венца индивидуации, духовного пути воплощения и проявления Самости.

На деле решение Шабтая Цви имело значение не только для его личной судьбы, но и для общества: евреи, испытавшие жесточайшее разочарование в надежде на спасение посредством Мессии, понимают, что нужно опираться на себя. Что спасение и избавление — плод труда каждой общины и каждого ее члена, и оно не придет само собой стараниями какого бы то ни было смельчака и авторитета.

А в Османской империи, благодаря близости Шабтая Цви к султану (Шабтай даже стал учителем его сына), на какое-то время существенно улучшается положение евреев.

Существует предание, что в середине XVIII века умерший Шабтай Цви являлся основателю хасидизма (это более позднее направление иудейской мистики) Баал-Шем-Тову с сомнениями в правильности своего пути и с просьбой снять с него грехи. В иудаизме есть идея, что Искупление совершается через связь человека с человеком, души с душой. То есть, при всей одиозности, дерзости намерений, мы снова видим в мифологии этого персонажа идею глубоких сомнений и рефлексии, как и в образе Христа, и это принципиально отличает их от ложных кумиров, лидеров тоталитарных сект и культов.

О чем эта история? О том, что духовный путь — это всегда поиск, это всегда сомнения и на этом пути нам нужна поддержка друг друга.

Кто-то может склоняться к идее, что жизнь сама по себе не имеет смысла и наша задача — этот смысл для нее придумать, создать. Это такой экзистенциальный подход. А кому-то ближе мысль, что жизнь изначально имеет заложенный, предопределенный смысл, а нам нужно обнаружить, расшифровать и воплотить его. Это, скорее, религиозный или мистический подход. Так или иначе, поиск смысла — это путь, который требует ежедневных шагов. Как писал мистик, художник и поэт Джебран Халиль, «ваша каждодневная жизнь — это и есть ваш храм и ваша религия».