Настало время личных историй. Моя бабушка, папина мама, была девушкой красивой, нежной и в свои семнадцать лет переживала большую первую взаимную любовь. Но это был 1941 год, и дело происходило в Одессе. Возлюбленный бабушки, юноша на несколько лет старше нее, ушел на фронт, а Одесса была на пороге оккупации. Бабушкины родители настаивали на эвакуации: они были евреями и понимали, что в случае взятия города немцами и их союзниками, румынами, семью неизбежно ждет мучительная смерть. Бабушка сопротивлялась: она боялась, что в неразберихе эвакуации потеряет связь со своим любимым. Но всё же родители победили, причем интересным образом: использовав бабушкин сострадательный характер. Ее ближайшая подруга, тоже еврейка, была сиротой, о ней некому было позаботиться в этой сложной ситуации. И прадедушка сказал: «Ну ты же не хочешь, чтобы твоя лучшая подруга подвергалась опасности? А я могу добыть для нее разрешение на эвакуацию, только оформив ее нашей родственницей». Действительно, уехать в эвакуацию было нелегко, но прадедушка, человек чрезвычайно дружелюбный, коммуникабельный и уважаемый, нашел способы для спасения своей семьи. Итак, это сработало, и они отправились в Среднюю Азию. Нежная и трепетная переписка бабушки с возлюбленным продолжалась, но недолго. И не потому, что бабушка осталась без постоянного адреса. А потому, что ее любимый, интеллигентный, умный, но мало подготовленный к военным действиям юноша вскоре погиб.

Бабушка от такой утраты, казалось, умерла при жизни. Она делала все, что от нее требовалось, работала, где было нужно, помогала, кому могла, но за несколько лет ни разу не улыбнулась. Близкие как могли поддерживали ее, но было очевидно, что ничего в жизни больше ее не радовало и не интересовало. Однако прадедушка, ее папа, не сдавался и искал, чем заинтересовать любимую дочь, как вернуть к жизни. Он узнал о возможности поступить в эвакуированный медицинский институт неподалеку от Одессы. Было очевидно, что война идет к концу, и он убедил бабушку, что выучиться на детского врача — очень благородная цель.

Бабушка приехала в незнакомый городок и на встрече абитуриентов стояла в сторонке — невероятно красивая и бесконечно печальная. И тут к ней подошел бойкий молодой человек, ее ровесник. Его невозможно было не заметить. С первого взгляда стало понятно, кто здесь будет лидер, душа компании, главный организатор всего на свете и первый красавец. Так вот, он подошел к грустной, отстраненной девушке и сказал: «Ты будешь моей женой!» Она была так погружена в свою скорбь, что даже не отреагировала — не возмутилась такой самонадеянностью и не обрадовалась такой перспективе, а он уже умчался дальше по своим общественным делам. Все несколько лет обучения они общались просто как сокурсники, не более того.

Ближе к защите дипломов этот харизматичный молодой человек, который к тому времени был председателем всех возможных комитетов института, участником всех возможных кружков, победителем всех возможных студенческих соревнований, снова подошел к бабушке, которая так и оставалась прилежной, вежливой и бесконечно грустной и тихой, и так же деловито сказал: «Я выхлопотал два направления на работу в Одессе. Едешь со мной?»

А надо понимать, что в те времена (война только недавно закончилась) все выпускники получали распределение на работу. Выбора не было, распределить могли куда угодно — в глухую деревню, в разрушенный город, далеко от родных мест, — и оспорить решение было невозможно. Понятно, что везде были нужны специалисты, но большинство из нас — просто люди, а не сверхгерои, поэтому перспектива вернуться для работы и профессионального развития в родной любимый город была очень заманчивой. Объективно это был поистине королевский шанс. Но тут уж бабушка с возмущением отвергла предложение самонадеянного активиста: «Что значит “с тобой”?! Я не давала никакого повода!» Но он не смутился, протянул ей выхлопотанный внушительными общественными заслугами в институте приказ о распределении в родной город и спокойно сказал: «Не готова со мной, поезжай просто так».

Трудно было отказаться от такой щедрости, тем более что бабушка и сама была отличницей и талантливой выпускницей, просто в силу своей скромности и продолжающегося переживания утраты никак не заботилась об организации своего будущего.

Когда они оба оказались в Одессе молодыми специалистами в одной больнице, дедушка принялся уважительно, традиционно и настойчиво ухаживать за бабушкой. Спустя время они начали встречаться, и он сделал ей предложение. Как рассказывала бабушка, она все еще не могла изменить своей первой любви в душе, но испытывала бесконечную благодарность и уважение к своему другу и покровителю. Ее папа, мой прадедушка, все это время не уставал настраивать дочку на то, что, да, она пережила трагедию потери, это не забудется никогда, эта рана навсегда оставила шрам в ее душе, но ее жизнь не заканчивается. И бабушка ответила согласием на предложение. Молодой человек, мой будущий дедушка, не удержался от ликования: «Ну я же сказал, что ты будешь моей женой! Я это понял с первого взгляда!»

Они прожили вместе всю жизнь, были невероятно красивой, достойной, уважаемой семьей, родили моего папу и его брата. Постепенно благодарность бабушки перешла в настоящую женскую любовь к дедушке, хотя письма своего первого возлюбленного, как и особую любовь к нему, она хранила до самой смерти в преклонном возрасте.

Почему я рассказываю эту историю сейчас? Во-первых, потому, что она глубоко, до слез, трогает меня своей нежностью и трагизмом одновременно, сколько бы я ее ни вспоминала, и мне кажется важным делиться такими историями о богатстве, красоте и сложности человеческой души, о непростом переживании любви. А во-вторых, потому, что меня совершенно потрясает мысль, что мой папа, а следовательно, и я появились на свет благодаря тому, что во время войны на фронте погиб замечательный, красивый, умный, любящий юноша… Как это осознать, пережить? Что это значит? Какие обязательства накладывает? Ведь если бы он остался жив и вернулся, они с бабушкой поженились бы, у них родились какие-то другие дети, и меня бы не было, и я не прожила бы ту жизнь, которую я прожила, и не писала бы сейчас эту книгу…

Эта история о том, как тесно переплетены в судьбах утраты и обретения, о том, что любовь ходит совсем рядом со смертью, а смерть — с любовью. Что за каждой утратой может следовать новое начало. И здесь нет никаких выводов, рекомендаций — просто ошеломление величием и сложностью жизненных процессов.

Нам приходится переживать и буквальные утраты — любимых людей, дома, родины, физиологических возможностей с возрастом, и символические — утраты любви, иллюзий, прежних смыслов. Это невероятно тяжелые испытания. Подход к ним через духовное измерение, через поиск глубинного значения таких событий не отменяет саму утрату и чувства, связанные с ней, но помогает создавать новые смыслы, чтобы двигаться дальше, испытывать воодушевление, созидать, не игнорируя горевание, но обретая возможность одновременно переживать в душе скорбь и готовность к жизни.

Философ Артур Шопенгауэр в труде «Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа»[58] обращает внимание, что «с объективной ценностью жизни дело обстоит весьма скверно и, во всяком случае, остается под большим сомнением, следует ли жизнь предпочитать небытию; можно сказать даже так, что если бы предоставить свободу слова опыту и рассуждению, то небытие, наверное, взяло бы верх. Постучитесь в гробы и спросите у мертвецов, не хотят ли они воскреснуть, — и они отрицательно покачают головами». И далее он цитирует Вольтера: «Я не знаю, что представляет собою жизнь вечная; но эта жизнь — скверная шутка»[59].

Шопенгауэр, конечно, считается философом-мизантропом, но мы действительно часто видим парадокс: каждый из нас время от времени одновременно боится смерти и бывает неудовлетворен своей жизнью. Логически рассуждая, разумнее было бы радостно ждать смерти, если нам не нравится жизнь. Другое противоречие, которое примечает Шопенгауэр: если людей пугает в смерти идея небытия, то почему их не пугает мысль о том времени, когда их еще не было, то есть до рождения? «Целая бесконечность прошла уже, а нас еще не было — и это нас вовсе не печалит», — саркастически замечает он.

Какую идею мы можем найти в этих наблюдениях? Когда люди говорят о страхе утраты, часто буквально о страхе смерти, на самом деле они говорят о страхе жизни. О страхе, что, возможно, живут не свою жизнь, живут, откладывая все на будущее — творческие планы, удовольствия, важные решения, любовь, — и это будущее может так и не наступить…

Сама буквальная смерть, как справедливо формулирует философ Эпикур, «нас нисколько не касается: пока мы есть, нет смерти, а когда есть смерть, уже нет нас». А Кант остроумно написал, что «смерть — это временный конец временного явления», — в общем-то, звучит совершенно не пугающе, а очень органично.

Тогда о чем мы горюем, чего боимся?

Архетипический психолог Джеймс Хиллман написал книгу «Сновидения и нижний мир»[60], где тщательно и с любовью исследовал проявление образов смерти в мифологии и сновидениях. Его идея в том, что наше отношение к смерти, к утрате — это наше отношение к своим глубинам, к тому, что порой скрыто от нашего сознания за повседневными хлопотами и психологическими защитами.

Идея смерти для него — это идея цели, воплощения, индивидуации, то есть «достоверного события жизни». Он предостерегает думать о смерти буквально, как о прекращении физического существования. Беспокойство о потустороннем мире, о мире мертвых — это, по его мнению, беспокойство о Душе, о ее глубоком бесконечном царстве, которое нам порою трудно исследовать. Трудно, потому что нужно быть проницательными и бесхитростными одновременно.

Хиллман предлагает вспомнить карнавал. Сейчас карнавалы проводят по разным поводам, а изначально они привязывались к началам постов. В переводе с латыни слово «карнавал» буквально означает «прощание», «избавление от мяса, плоти».

В символическом смысле карнавал разыгрывает прощание с жизнью плотской и обращение к жизни духовной. Часто, когда мы переживаем о смерти, мы переживаем потребность углубиться в духовную жизнь, найти ей место в жизни исключительно телесной, материальной.

А что же буквальная смерть? Может, мы и вправду боимся небытия?

Врач и философ Парацельс писал: «Душа во мне сделалась из чего-то, поэтому она и не обратится в ничто, ибо она произошла из чего-то»[61]. Важно вспомнить идею метемпсихоза — трансформации души, ее бесконечного перерождения в разных формах и ипостасях. Нам больше известно о реинкарнации — повторном воплощении — в индуизме, но мы можем найти похожие описания и рассуждения в самых разных религиозных и философских подходах — в буддизме, в мистическом иудаизме каббалы («гилгул нешамот»), у ранних христианских мистиков, орфиков, друидов, Пифагора и Платона, не говоря уж о различных современных эзотерических учениях.

К чему нас приглашает эта идея? Снова обратимся к Шопенгауэру: он пишет, что, если человек видит в своем существовании только конечную, ограниченную временем случайность, разумеется, он будет бояться умереть. Но если человек сможет поверить, что его существование на земле имеет смысл, предопределено какой-либо изначальной необходимостью, — проще говоря, что он для чего-то нужен этой планете, человечеству, в целом Богу, — ему будет легче не думать о страхе смерти, а сосредоточиться на смысле жизни.

Страх смерти — это приглашение души поверить в важность своего земного существования, в потребность и необходимость быть, скажем так, осмысленным и активным проживателем своей жизни. Активным не только и не столько в том смысле, чтобы делать как можно больше в единицу времени. Активным — то есть ответственным, творческим, смелым.

«Если бы он [человек] мог когда-нибудь не быть, то его не было бы уже теперь. <…> …Все что существует, существует по необходимости. Поэтому всякий должен понимать себя как существо необходимое… В этом порядке мыслей действительно заключается… аргумент в пользу неразрушимости нашего истинного существа», — пишет Шопенгауэр[62]. И добавляет красивую аллегорию: ведь если разбивается зеркало и я вижу, как рассыпается мое изображение, я же не думаю, что разрушается моя личность. Также и с физическим земным существованием, которое может восприниматься лишь как временное отражение нашей души.

Впрочем, как сказал один мой знакомый, «все это глупости, смерти бояться нужно. Потому что если не будешь бояться смерти, так и делать ничего не станешь». На самом деле это о том же. Идея смерти стимулирует нас к жизни. Эрос, как энергия жизни, неразрывно связан с Танатосом, энергией смерти.

Сабина Шпильрейн, психоаналитик российского происхождения, разрабатывала эту теорию, в частности, в своей статье «Деструкция как причина становления»[63], и эту же мысль развивал Фрейд в очерках по теории сексуальности.

Кстати, эта Сабина Шпильрейн — человек выдающейся судьбы. Она была травмированной девушкой с психотическими симптомами, когда ее привезли из России в Швейцарию на лечение к доктору Юнгу. И там она стала сначала его пациенткой, потом ассистентом, потом другом, потом возлюбленной. Но он отказался от нее, опасаясь за свою репутацию, за покой своей официальной семьи. Вернее, он не мог отказаться от нее, но и не мог признать их отношения. Что не помешало ей, несмотря на перенесенную серьезнейшую болезнь, стать первой женщиной-студенткой медицинского университета в Швейцарии, заметным и уважаемым членом психоаналитического сообщества, одним из пионеров становления психоанализа в России. Ее жизнь окончилась трагически: во время оккупации Ростова-на-Дону нацистами она, как еврейка, была зверски убита. А ее работы до сих пор составляют золотой фонд психоанализа. Такая непередаваемо необъяснимая история переплетения и взаимовлияния смерти и жизни, утрат и приобретений.

Мы часто буквально боимся потерять близких, потому что с их уходом наша жизнь как-то неизбежно изменится, причем боимся потерять не только физически: мы боимся потерять связь с любимыми, друзьями, утратить любовь и доверие.

Юнгианский аналитик Ян Бауэр в книге «Невозможная любовь»[64] пишет, что несчастливая любовь, роман, который по каким-то социальным причинам или по каким-то обстоятельствам не может быть воплощен, очень важен и полезен для души, потому что учит нас примиряться с утратами.

В психоаналитической работе часто приходится иметь дело с неразделенной любовью, любовью, которую не смогли удержать, для которой не нашли места в своей жизни, не смогли создать ей условия для воплощения. Наша задача — прийти к чувству, что переживание любви само по себе является сокровищем и фактом жизни. Даже если она не выросла в реальные отношения. Утрата общения, совместной жизни в таких историях может и не означать небытие, не означать смерть любви и смерть души.

В свое время мне посчастливилось познакомиться с очень мудрой и очень взрослой на тот момент женщиной, и она, почему-то доверившись мне, рассказала свою историю: во время Великой Отечественной войны, совсем юной, она была медсестрой, получила ранение, которое давало о себе знать всю оставшуюся жизнь. Ее периодически направляли на лечение в санаторий. Как-то раз она познакомилась там с мужчиной, который тоже был ранен, тоже время от времени приезжал на воды восстанавливаться. Они сразу почувствовали особое родство, полюбили друг друга. Но он был женат. Его жена — прекрасная женщина, дождалась его с войны, сохранила их детей, любила и уважала. Моя знакомая была человеком очень строгих моральных принципов. И она тоже была замужем за спокойным, надежным человеком. Но то чувство, которое пришло к ней, оказалось выше всех прежних установок. Она ни на миг не жалела о том, что случилось между ними в то лето.

Вернувшись домой, она развелась с мужем, потому что чувствовала, что не может обманывать человека, которого уважала и от которого ничего плохого не видела. А вскоре поняла, что беременна. Она ничего не сообщила своему возлюбленному, боясь нарушить его жизненный уклад и покой его семьи. Растила ребенка сама, невзирая на трудности со здоровьем, на недружелюбное отношение окружающих к такой матери-одиночке, презревшей социальные нормы.

Долгие-долгие годы она любила того мужчину так, будто их связь и не прекращалась. По ее словам, эта любовь освещала всю ее жизнь, она была абсолютно счастлива с этим чувством.

Прошло около сорока лет. В ее жизни было много событий: и взросление сына, и его семья, и внуки, и ее собственная преподавательская карьера, и путешествия. Не было никаких других отношений, потому что она чувствовала себя как будто замужем за любовью в своей душе. И вдруг она обнаружила письмо в почтовом ящике. Уже во времена мобильных телефонов, электронной почты, социальных сетей. Письмо от Него!

Оказалось, что он тоже всю жизнь любил ее, но тоже решил не искать ее, не писать, чтобы не разрушать ее семью. Разумеется, он ничего не знал ни о ребенке, ни о разводе, был уверен, что для нее это был просто курортный роман. Он не оставил свою семью, но жил в ней из чувства долга и уважения. Несколько лет назад его жена умерла, дети разлетелись кто куда, а он продолжал любить свою потерянную возлюбленную. В какой-то момент он пережил серьезный сердечный приступ и испугался, что может умереть, так и не увидев ее больше. Ему стало страшно, что он преждевременно убил, потерял что-то, что, возможно, еще живо. И это позволило ему отбросить все сомнения и приняться за поиски. Он искал сам, нанимал специалистов, они поднимали архивы, и, как говорится, «терпение и труд все перетрут»: у него появился ее адрес!

Что он сделал: он одновременно написал и отправил ей письмо и сам приехал в ее город, поселился в гостинице. Мы знаем, что письма у нас ходят непредсказуемо, он понимал это, но решил, что будет ждать столько, сколько потребуется, ходить по тем улицам, по которым она могла ходить, дышать тем воздухом, которым она могла дышать. А в письме он описал все, что с ним происходило эти годы, все, что он чувствует сейчас, указал адрес гостиницы и номер своего мобильного телефона.

Моя знакомая не описывала их первую встречу, она только плакала, и я плакала вместе с ней, понимая, что такие сильные переживания не выразить словами… Они прожили вместе несколько лет, а потом он умер. Спокойно, во сне: дало знать о себе осложнение после того самого военного ранения.

Моя знакомая считает себя абсолютно счастливой женщиной, которая всю жизнь прожила в любви и в согласии с собой. У многих ли из нас столько смелости и внутренней честности, чтобы ощущать полную утрат и потерь историю как счастье и подарок судьбы?

Часто как раз для того, чтобы любовь и жизнь вообще состоялись, нам действительно необходимо пережить утрату: утрату контроля над своими чувствами, над своими привычными жизненными обстоятельствами, иногда даже утрату прежней семьи или привычной репутации, благосостояния. И еще одну важную утрату: утрату иллюзий, утрату прежних представлений о себе. И только тогда, позволив себе что-то потерять, мы можем почувствовать истинный вкус своих достижений. Не внешних, а глубинных.

В качестве примера можно привести уже упоминавшегося Карла Густава Юнга. Он успел в течение жизни потерять не только свою любовь — Сабину Шпильрейн. Будучи молодым врачом-психиатром, Юнг познакомился с работами тогда уже авторитетного врача Зигмунда Фрейда, основателя психоанализа. Он начал переписываться с ним, отправил статьи со своими мыслями, исследователи быстро почувствовали взаимный интерес, стали тесно сотрудничать. Более того, Фрейд практически официально провозгласил Юнга «наследным принцем психоанализа», передового и чрезвычайно популярного тогда движения. Такое положение большинству людей было бы приятно, а учитывая непростые отношения Юнга с родным отцом, в котором ему трудно было видеть авторитетную и поддерживающую личность, для него это было вдесятеро важнее: быть любимым учеником, почти сыном такого мэтра, как Фрейд.

Однако чем больше профессионально развивался сам Юнг, тем больше он видел ограничений в теории Фрейда, а пытаясь обсуждать и дополнять его учение, сталкивался с яростным сопротивлением: Фрейд стремился сохранить «чистоту» своего подхода, не допуская изменений. Линия разлома прошла по теме сексуальности как ведущего мотива психики. Фрейд настаивал, что вытесненная, фрустрированная чаще всего еще в детстве сексуальность является корнем всех комплексов, внутренних конфликтов и невротических заболеваний. Юнг же настаивал, что на психику человека преимущественно влияют изначальные энергии, присущие коллективной бессознательной психике, архетипы, воспринимаемые сознанием человека через архетипические образы.

Дело закончилось изгнанием Юнга из психоаналитического общества. Разумеется, статус «наследного принца» был потерян безвозвратно. Юнг непередаваемо тяжело воспринимал это. По его собственному свидетельству, был близок к психическому заболеванию, если и не находился в нем в течение нескольких лет. Он разом утратил и символического отца, и сообщество коллег и единомышленников, и понятные перспективы профессионального и социального роста и статуса.

Однако этот крах и эта колоссальная утрата привели его к формированию собственного подхода, собственного направления в психологии, к созданию собственного сообщества. Это не только позволило ему самому выразиться наиболее полным образом, но и подарило людям новый подход к психологическому лечению, к развитию души и психики.

Так что, как говорится в пословице, «никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь». А потерять тоже можно просто: как часто, боясь переживать утрату, мы соглашаемся на предлагаемые обстоятельства, соглашаемся играть удобную кому-то роль и вырабатываем то, что в психологии называется «ложное я»: проживаем всю жизнь как актеры без выходных и отпусков, как люди, не снимающие маску и защитный скафандр. Таким образом, не умирая физически, мы переживаем величайшую трагедию: потерю собственной подлинной духовной жизни, души.

Говорят, что трудно лгать себе и другим перед лицом смерти. Давайте здесь вспомним интереснейший текст — «Тибетскую книгу мертвых. Бардо Тхёдол»[65]. Это образное руководство для умирающего, или, как говорят в буддистской традиции, совершающего переход, используемое в одной из школ буддизма. Предполагается, что наставник — монах или просто сочувствующий — будет произносить эти тексты, облегчая человеку переживания и внутреннюю работу в таком важном процессе. Мы встречаем там поэтичные, красивые, соблазнительные образы, но в то же время весьма пугающие.

Например, начало текста таково (привожу с небольшими сокращениями): «Близится время ухода твоего из этой Яви. Признаки Смерти в ощущениях — это: погружение Земли в Холодную Воду… Вода переходит в Огонь… Огонь переходит в Воздух… Взрыв и Распадение гаснущими искрами в пустоте… Избегай рассеянности, соберись, гляди, слушай… Будь внимателен»[66]. Интересно, что речь идет о процессе ухода, но описывается он как весьма энергичный и живой круговорот природных стихий. А эта рекомендация для умирающего как нельзя более актуальна для каждого из нас, живущих.

Для развития и познания себя можно попробовать следующее упражнение.

(Но! Только если вы уверены в себе, в своей смелости, в навыке фантазировать и отличать фантазии от реальности, в способности справиться с сильными переживаниями, в возможности обратиться к кому-то, кому вы доверяете, за поддержкой в случае слишком сильных эмоциональных реакций.

!!! Не делайте эту практику без рекомендации лечащего врача, если у вас диагностировано психиатрическое заболевание. Это действительно важно!)

Найдите текст Тибетской книги мертвых: можно купить бумажную версию, можно поискать электронную в интернете.

Выберите подходящее место и время, когда вы сможете расслабиться и вас не побеспокоят.

Настройтесь на намерение понять что-то о себе.

Пообещайте себе, что ваше намерение — доброе, с искренним желанием познать, постичь, встретить, соединить, а не обвинить, напасть или разрушить. Убедитесь, что вы собираетесь сделать то, что собираетесь, с глубоким интересом, а не просто от скуки.

Откройте книгу на любом месте.

Прочтите отрывок, который вам встретился.

А теперь попробуйте вообразить, будто видите те образы, которые там описаны. Обратите внимание на ваши телесные ощущения, на свое эмоциональное состояние, на то, как оно меняется.

Когда еще вы чувствовали себя так? На что похоже это состояние?

Что оно выражает для вас?

Дайте себе время понаблюдать за процессами внутри вас — внутри вашего физического тела, внутри вашей психики, в вашем воображении.

Когда почувствуете, что вам достаточно, что ваш индивидуальный баланс достигнут, мысленно возвращайтесь к реальности.

Поблагодарите себя за ваше стремление постигать и наблюдать. Поблагодарите тех, кто помогает и сопровождает вас в этих процессах.

Юнг написал развернутое вступление к публикации этой книги в Европе и предложил всем небуддистам посмотреть на Бардо как на характеристику психологических процессов — прохождения через кризисы, переживания утрат, смертей — не только буквальных, но и символических. «“Книга мертвых” описывает процесс посвящения, цель которого — вернуть душе божественную сущность, — пишет он и продолжает: — “Книга мертвых” говорит о первичности души, что крайне важно, ибо это единственное, в чем жизнь нас не убеждает. Наша жизнь настолько переполнена вещами, теснящими и подавляющими нас, что, окруженные ими как “данностями”, мы не находим времени поразмыслить: кем же они “даны”?

Умерший освобождается от мира “данностей”; цель поучений “Книги мертвых” — помочь его освобождению. Если при чтении книги нам удастся поставить себя на место умершего, нас ожидает не меньшая, чем его, награда: с первых же строк мы узнаём, что “податель” всего “данного” пребывает внутри нас»[67].

Думая о смерти, об утратах, нам необходимо прийти к осознанию, как много зависит от нас самих в постижении себя, в постижении мира, в том, как проходит наша жизнь, а значит, и в том, как мы встретим смерть. В ужасе от того, что настоящая жизнь будто и не начиналась? Или в спокойном удовлетворении от достойно и с удовольствием выполненного дела? Дела проявления и воплощения своей личности.

Часто идеи смерти и утраты пугают нас сверх меры, как образы распадения целостности личности, что к буквальной смерти, потере, расставанию может и не иметь никакого отношения.

И снова уместно вспомнить библейский миф о потерянном рае. Вот уж, кажется, потеря из потерь, утрата из утрат! Напомню, что преимущественно история «грехопадения» и «изгнания» трактуется как непоправимая трагедия и рассматривается в концепции неискупимой вины. Однако, вообще-то, с того момента, как Адам и Ева покинули Эдем, как раз и началась их личная история, их настоящая взрослая жизнь. Да, полная ошибок, трудностей и неожиданностей, но — их собственная.

Нам необходимо расширять горизонт и глубину своего понимания сути и смысла утрат, учиться видеть ситуации и переживания, связанные с ними, на разных уровнях, с разных сторон, в разных системах координат и тем самым переходить от способности бесконечно мучиться к способности осмысленно страдать. Мучиться и страдать — это принципиально разные процессы. Мы можем трансформировать тяжелое переживание конца, тупика в идею пути, перспективы.

Однако! Все это будет иметь смысл лишь при условии, что вы уделите достаточно уважения, времени и внимания естественным первым эмоциям, ощущениям и чувствам, связанным с утратой. Ни в коем случае мы не должны запрещать себе горевать, печалиться, быть в отчаянии. Если мы подавляем, отрицаем эти эмоции, они остаются с нами, как хроническая болезнь, разъедающая существование. А если добровольно позволяем им быть в случае утраты — буквальной или символической, — они становятся очищающим, обновляющим переживанием. Хотя и очень тяжелым. Если мы принимаем естественную природу наших простых человеческих переживаний, отдаем им дань, даем им пространство, только тогда мы можем двигаться дальше.