Я не могла приступить к этой главе необъяснимо долго: всякий раз, как наступало запланированное для рукописи время, находились интереснейшие неотложные дела. Непреодолимо хотелось встретиться и пообщаться с близкими и любимыми, казалось своевременным что-то посмотреть или послушать, обнаруживались чрезвычайно важные бытовые проблемы. В общем, распространенная нынче прокрастинация распускалась пышным цветом. Как будто тревога приглашала лично познакомиться с одним из своих проявлений.

Если мы позволяем себе беспристрастно и доброжелательно наблюдать за тем, что с нами происходит, что именно мы переживаем, то можем обнаружить нечто содержательное и важное. Например, я поняла: то множество дел, которые я переделала, и впечатлений, которые я получила, отлынивая от написания главы, является образом того, как трудно мне будет поместить все, что я хотела бы рассказать о самых разных видах, формах, причинах и смыслах тревоги в несколько запланированных страниц. И пришел спасительный вывод: «Поскольку ты все равно не сможешь написать про все, напиши хоть про что-то», и тогда дело пошло, так как нереалистичные ожидания сменились реалистичными. Это пример того, как в результате спокойного исследования, наблюдения вместо ожидаемых чувств тревоги, вины и страха приходит естественное принятие реальности, своих возможностей и ограничений. Правда и то, что страх и вина могут держаться поблизости от тревоги. Нам нужно научиться различать их все тем же путем спокойных наблюдений и осмыслений своего состояния.

Обычно тревогой мы называем неприятное состояние неопределенности, беспокойства. Когда тревога сильна и не проходит долго, она может стать болезненным чувством, нарушающим способность человека нормально функционировать, не говоря уже о том, чтобы чувствовать радость и удовлетворение. Это также может провоцировать соматические симптомы. В международном классификаторе болезней тревожное расстройство выделено в особую группу психических заболеваний. Однако наша задача сейчас — поиск связи между духовностью, доступной каждому, и сложными вызовами, с которыми мы сталкиваемся в жизни. Тревога — один из них. Поэтому мы попробуем посмотреть не на клинические аспекты тревожных симптомов, а на то, что за ними может скрываться и какие смыслы могут представлять такие состояния.

Попробуйте выполнить упражнение, соединяющее телесный, духовный и эмоциональный опыт.

Если вы чувствуете тревогу прямо сейчас, обратите внимание, где она сосредоточена в вашем теле. Если сейчас такого чувства нет, вспомните, как это бывает, когда вы тревожитесь.

Сосредоточьтесь как можно более внимательно на этом телесном переживании. Часто бывает, что человек чувствует тревогу как дрожание, тремор каких-то частей тела, или это может быть напряжение в голове, или в груди, или в генитальной области, иногда кажется, что необходимо в туалет, или бросает то в жар, то в холод, или возникают другие симптомы. Понаблюдайте за вашим особенным телесным ощущением, не оценивая его: ваша задача сейчас — просто быть исследователем.

Теперь дайте волю воображению и пофантазируйте, на какой образ похоже это ощущение. Например, тремор у кого-то преобразится в образ птички, попавшей в силки, у кого-то в образ раздетого человека, попавшего во льды Арктики, у кого-то в образ дрожащей от приземления космического корабля враждебных инопланетян земли. В общем, чувствуйте себя свободно, чтобы увидеть образ.

А теперь попробуйте расслабиться и логически предположить, в чем может быть сообщение такого образа. Например, птичка, попавшая в силки, может сообщать об опасности доверять или о непозволительном в текущий период легкомыслии; враждебные инопланетяне могут говорить о том, что вы не замечаете чьей-то агрессии или вторжения в ваши дела, а могут — о потребности в пробуждении вашей собственной агрессии и праве на вторжение в какие-то новые символические территории вашей жизни. Да-да, мы можем тревожиться, чувствуя собственные ресурсы, — это такая тревога энергичного нетерпения.

А теперь попробуйте соединить эти уровни: память о телесном переживании, образ, который вы нашли для него, и послание этого образа. Соединить — значит подумать о них как о частях одного целого переживания, о том, что они с разных сторон разными способами и языками говорят нам об одном и важном. Так мы учимся чувствовать себя целостными, а это ощущение помогает снижать тревогу.

Попробуйте запомнить опыт, полученный в этом упражнении. Его можно использовать, когда вы чувствуете что-то, что обычно называете тревогой.

О тревоге часто говорят как о том, от чего нужно избавиться. Но вообще-то, тревога очень часто возникает не на пустом месте, и это совершенно объективно. Разве кто-то может сказать, что жизнь на планете Земля лишена проблем, бессмысленных и неразрешимых конфликтов, неопределенных перспектив, вызванных человеческой недальновидностью, стремлением к власти? Состояние тревоги часто является совершенно адекватной реакцией на происходящее вокруг. Мы же зябнем, когда холодно, или потеем, когда жарко. Это и сигнал, сообщающий нам, что происходит, и одновременно адаптивный механизм организма. Так что, когда мы чувствуем тревогу, стоило бы не гнать ее прочь, не пытаться преодолеть, а поблагодарить свою психику за информацию и посмотреть, на что эта тревога указывает прямо здесь и сейчас.

У нашей психики довольно богатый арсенал защит, которые помогают нам выживать в трудные времена, дожидаться благоприятных моментов, минимизировать разрушительные последствия травм. Но иногда эти защиты включаются чрезмерно. Принять одну таблетку болеутоляющего, когда заболела голова, может быть уместным, а проглотить сразу десяток будет означать создание еще более серьезных проблем.

Например, есть у нас защиты отрицания, с помощью которых мы игнорируем какие-то опасные, неблагоприятные факторы. В короткой перспективе, чтобы выбраться из опасной ситуации, это очень полезно: мы как будто временно не осознаем, в каких критичных обстоятельствах находимся, и это позволяет нам не пугаться, а действовать сосредоточенно, эффективно, как если бы ничего страшного не происходило. Но если по каким-то причинам наша психика не «выключает» эту защиту, когда опасность миновала, мы можем через какое-то время обнаружить себя в безвыходной ситуации. Допустим, мы какое-то время находимся в неблагоприятных обстоятельствах и, поскольку работает отрицание, не распознаем их как неблагоприятные и не прилагаем усилий, чтобы изменить их. То есть сами для самих себя делаем вид, что ничего плохого для нас не происходит, а спохватываемся, когда менять что-то или сбегать из этой ситуации уже, может быть, поздно. Как в известной притче о лягушке: если она попадает в горячую воду, то мобилизуется и выпрыгивает, а если вода нагревается постепенно, опасность не распознается, и бедная лягушка может погибнуть. Так и с тревогой: она может сообщать нам, что нужно либо убегать, либо активно проявлять себя, а мы, избавляясь от нее, избавляемся и от адекватного анализа ситуации.

Одна из моих пациенток, Арина, обратилась с симптомами тревоги. Они были настолько ярко выраженными, что напоминали обсессивно-компульсивное расстройство: например, из-за множества ритуалов ей было сложно выйти из квартиры, сложно выполнять работу. На диагностической сессии ситуация показалась мне ясной и хорошо поддающейся поведенческой терапии и медикаментозной корректировке у невролога, о чем я и сказала Арине, собираясь перенаправить ее к соответствующим специалистам. Однако Арина интуитивно приняла решение посещать психоаналитические сессии.

Довольно быстро она стала лучше осознавать свои чувства, и благодаря этому выяснилось, что Арина уже несколько лет находилась в крайне унизительных и опасных для нее отношениях. Когда мы работали с тревожными симптомами в воображении, Арина поняла, о чем ей хотела сказать усиливающаяся тревога. Ритуалы повторения стали образом связывания, заточения заложницы в плен, нарушение сна — образом раба, которого нещадно эксплуатируют днем и ночью, тремор рук и покраснение кожи — образом изощренных сексуализированных пыток. После этого понадобилось еще небольшое усилие, чтобы «прозреть» и увидеть очевидные признаки и факты: как муж использовал ее, как, подавляя и манипулируя, завел их семейные финансовые дела и вопросы собственности в катастрофическое положение и как практически на глазах Арины безобразно изменял ей. Увидеть все это раньше Арине мешали строгие установки, унаследованные из родительской семьи: о покорности жены как главной добродетели, о том, что «в нашем роду не разводятся». Арина очень боялась потерять одобрение близких и поэтому все глубже погружалась в трясину проблем.

Когда Арина осознала все это, ее болезненные симптомы исчезли. Получив доступ к энергии, которая раньше уходила на борьбу с тревогой, Арина смогла изменить свою жизнь, даже столкнувшись с угрозами мужа, отвержением родни, необходимостью самостоятельно решать серьезные финансовые проблемы. Но теперь, сознательно борясь с накопившимися сложностями, она чувствовала себя здоровой и смелой.

Важно осознавать, что что тревога не всегда означает что-то негативное, опасное. То состояние, переживание, которое мы называем тревожным, может быть вызвано перевозбуждением, связанным с предвкушением, ожиданием, желанием чего-то приятного, важного для себя. Уже упомянутое тревожное состояние, мешавшее мне начать эту главу, было волнительным предвкушением взаимодействия с такой важной для меня темой. Многим, наверное, знакомо, как накануне приятной встречи, желанного свидания, многообещающих переговоров бывает трудно сосредоточиться или заснуть в обычное время.

Часто люди пытаются перебороть это состояние, иногда даже прибегая к таблеткам или другим седативным средствам. А что, если не бороться, а понимая, откуда пришло перевозбуждение, расслабиться и уделить внимание этому переживанию радостного предвкушения?

Одна моя знакомая поделилась своим способом проживать такие периоды. Она говорила себе: «Ну да, такое состояние, ничего не поделаешь, работник из меня сейчас так себе. Но, например: я могла бы заболеть? Простудиться? Могла бы. И тогда было бы понятно, что я временно не могу функционировать как обычно? Было бы. И я бы передоговорилась о сроках и обязательствах там, где это возможно, снизила ожидания от себя на этот период. Но я не хочу болеть! А что я хочу? Это же самое интересное. Я ведь помню, осознаю, чем вызвано мое состояние сейчас: после долгого отсутствия в рабочей экспедиции возвращается мой возлюбленный мужчина, и я хочу ликовать и танцевать! Вот чего я хочу!» И действительно, в ночь, когда она не могла уснуть, она начинала танцевать: украшала комнату, зажигала свечи и в наушниках под любимую музыку танцевала столько, сколько хотелось ее телу для проживания вот этого эротичного ожидания встречи с любимым.

Другой пример: приятель, который не мог спать и сосредоточиваться накануне важных встреч с партнерами по творческим проектам. Он тоже в какой-то момент понял, что «просто перестать» тревожиться не выходит, и прекратил подобные попытки. Вместо этого, вне зависимости от времени суток, он шел гулять, ходил по приятным местам до простой физической усталости, как бы «выхаживая» свою несколько преждевременно выработавшуюся энергию. Если это не помогало, читал книги, статьи или, если глаза уставали, а мозг так и не мог успокоиться, слушал лекции, подкасты по теме проекта, насыщаясь контекстной информацией.

Если сравнивать мучительную маету в кровати под беспощадным взглядом своего внутреннего надзирателя, требующего «просто спать», с танцами при свечах или прогулками по ночному городу под музыку или интересный подкаст в наушниках, выбор становится очевиден.

Также тревогой мы можем называть состояние, когда внутри нас живет бурная энергия, которая пока не нашла своего применения. К примеру, если мы не очень-то внимательны к себе, к своим переживаниям и впечатлениям, мы можем пропустить в своем сознании момент, когда нас что-то вдохновило, когда у нас появилась идея или желание. В привычных играх ума, мысленных шаблонах мы не замечаем, когда источник жизненной, либидинозной, в широком смысле эротичной энергии открывается внутри нас.

Получается, что энергия души есть, а занятое рутинными делами сознание пропускает цель, для которой она выработалась, и эта энергия перемещается внутри нашей психики, будоража и беспокоя понапрасну. А поскольку беспокойному уму необходимо все уложить в привычные объяснения, он может подтянуть подходящие из проблемной для конкретного человека области. У людей с преимущественно депрессивными чертами это будут самообвинения, у тех, у кого доминируют паранойяльные черты, — ощущение внешней угрозы и так далее.

Довольно досадная путаница, не так ли? Так можно по невниманию перепутать цветущий розовый сад с забором из колючей проволоки, ведь и там и там — колючки. Но и смысл, и назначение, и впечатления, и переживания разные. Когда мы чувствуем состояние, которое описывается и привычно воспринимается тревогой, следует спросить себя: а не переживаю ли я на самом деле ресурсный период желания и готовности к новому проекту, новой встрече, новому творческому проявлению себя, новому изучению чего-то в окружающем мире, новой влюбленности?

Мы пока рассуждаем о тревоге проявления себя в реальной жизни, образно говоря — о тревоге горизонтали взаимодействия с миром: близкими, обстоятельствами. А ведь есть еще вертикаль: наши попытки наладить связь с божественным, надличностным. И здесь тревога может означать так называемый «страх божий». Это, на самом деле, переживание глубочайшего благоговения при ощущении связи с чем-то абсолютным, великим. Может быть, вы когда-то любили — по-настоящему, глубоко. Наряду с наслаждением и благодарностью этой любви часто переживается чувство, похожее на страх, но это, скорее, трепет. Он связан с осознаванием грандиозности, величия этой любви. Мозг часто из лучших побуждений предлагает нам банальные объяснения: когда сильно любишь, боишься потерять, поэтому тревожишься. Но если разбираться глубже, дело не только и не столько в этом, сколько в переживании невероятной красоты, глубины и мощи чувства.

Иногда «страх божий» объясняют, как опасение согрешить, боязнь наказания, но это лишь начальный уровень понимания процессов, как «Библия для малышей», где все предельно упрощено. Это упрощение может, наоборот, путать и усложнять все в долгосрочной перспективе. Вспоминаются семьи, где младенца сначала приучают, что собака — это «ав», машина — «бибика» и так далее, а через время начинают переучивать озадаченного ребенка на нормальные, взрослые слова. Думаю, многие дети хотели бы поинтересоваться: «А сразу нельзя было? Чтобы мне не делать двойную работу?» Поэтому давайте сразу попробуем почувствовать высшую красоту переживания, привычно называемого тревогой.

На одной из международных юнгианских конференций, которая проходила в живописной местности с видом на горы и озеро, во время совместной медитации участников в небе стали происходить редкие и непредвиденные атмосферные явления, сделавшие пейзаж совершенно космическим, непривычным. Позже в обсуждении своих впечатлений члены группы делились переживанием ужаса и восторга одновременно, мистического содрогания, связанного с признанием собственной малости и в то же время причастности к чему-то абсолютно величественному. Но это был второй этап переживаний. А первым было волнение и беспокойство, та самая тревога: что происходит? Что это значит? Что я должен (должна) делать? Это плохо или хорошо? И так далее — как было упомянуто выше: попытки нашего сознания упаковать уникальный опыт в известные рамки.

Много про тревогу и ее особое значение для души объяснил нам в своих работах датский философ Сёрен Кьеркегор. Например, в книге «Страх и трепет»[55] он сравнивает библейский миф о том, как Авраам принес в жертву своего сына Исаака, и древнегреческую трагедию Еврипида «Ифигения в Авлиде», где царь Агамемнон приносит в жертву свою дочь Ифигению. Кьеркегор рассуждает о том, что именно позволяет нам переживать этот божественный, возвышенный трепет, а что изнуряет нас тревожным страхом.

Напомню сюжеты. История жертвоприношения Авраама (или Акеда в иудейском варианте) такова: Бог спросил Авраама (да-да, здесь описывается такой контакт человеческой психики и Высшего Духа, когда возможен диалог): «А смог бы ты, если бы я тебе сказал, взять своего единственного любимого сына Исаака и принести его в жертву сожжением, как обычно ты приносишь в жертву ягненка?» Я намеренно не цитирую буквально по тексту синодального перевода Библии, поскольку, занимаясь этой историей, я выяснила у коллег, глубже погруженных в знание древнееврейского языка и библеистику, что в привычную нам версию вкралась принципиальная ошибка. В распространенных канонических переводах Танаха (Ветхого Завета), дошедших к нам либо через греческий вариант Септуагинты, либо латинский Вульгаты, это послание Бога звучит директивно: «…возьми сына своего… принеси его во всесожжение». И в такой форме текст приводит нас к идее жестокого Бога — почти самодура, самоутверждающегося за счет чад своих, Бога, которому нужно покоряться из чувства самосохранения. В сочетании с верой в его всемогущество (что тоже является погрешностью перевода, потому что точнее говорить про его вседержительство: этот эпитет точнее передается в Сепутагинте — Pantokrator, чем в Вульгале — Omnipotens) это серьезный фактор вечной тревоги: он может сделать со мной и с человечеством все, что захочет, а захотеть он может весьма диких вещей. На самом же деле в древнееврейском тексте это предложение поразмышлять: «А смог бы ты?» — а не приказ.

Но так или иначе, Авраам решает, что он смог бы; и действительно, подготовив все для всесожжения, пошел вместе с ничего не подозревающим сыном на гору и уже собирался убить его, как появился ангел и остановил Авраама. Бог дал ему понять, что от него нужно было только задаться вопросом, действительно ли он доверяет божественной воле, а детей своих сжигать — такой идеи у Бога точно не было! Собственно, одно из принципиальных новшеств иудейской религии, религии Завета между человеком и Богом, — строгий отказ от человеческих жертвоприношений. Интересна готовность Авраама: он демонстрирует полную веру, безо всяких сомнений. Эта эмоционально-экстремальная история передает нам необходимость иногда «выключить мозг» и просто довериться некоей высшей силе, Самости, Богу, Абсолюту, как бы странно для мозга, для простых человеческих чувств не выглядело это решение. При этом нужно еще помнить, что именно за сын был Исаак.

«Отматываем» историю назад. В свое время Бог также в диалоге сказал Аврааму, что он станет отцом народов, но при этом детей у Авраама и его жены Сарры не было. Это снова история об испытании доверия к иррациональным процессам. Сарра и Авраам были уже в почтенном возрасте (согласно библейскому тексту — девяносто и сто лет соответственно), когда явился ангел и сообщил, что скоро у них будет сын. И тогда Сарра даже рассмеялась: откуда бы мог появиться теперь у нее ребенок, если, выражаясь современным языком, она по физиологическим причинам уже вышла из возраста фертильности. Однако же действительно, через положенный срок у них родился сын. Его и назвали Исааком (Ицхаком), потому что на древнееврейском языке это означает «будет смеяться» — в память о том, как недоверчиво смеялась Сарра. То есть мы видим, насколько это особенный сын! И даже не представляем, чего стоило Аврааму принятие такого решения.

Теперь история героя Троянской войны Агамемнона и его старшей дочери Ифигении. В критический момент военной кампании, когда богиня Артемида, в тот момент покровительствовавшая спартанцам, лишила греков попутного ветра для их флота, ученые мужи, гадатели и военачальники коллегиально решили прибегнуть к древнему ритуалу. Нужно было принести в жертву красивую девушку (конечно, кого же еще!), и для этого лучше всего подходила дочь царя — тогда ценность жертвы как бы повышалась. Агамемнон колебался и даже пытался переиграть ситуацию, но обстоятельства складывались не в его пользу, и девушку, преданную отцом «в интересах коллектива», повели на жертвенник. Божественная сила вмешалась и здесь: богиня Артемида заменила Ифигению на жертвеннике ланью, а саму девушку сделала жрицей своего храма. Агамемнона потом убила его жена Клитемнестра, отомстив за его готовность пожертвовать их дочерью.

Обе истории крайне захватывающие. Кьеркегор же формулирует различие между ними. Миф о Аврааме — это миф об иррациональном доверии высшему смыслу, о «вере силой абсурда», как написано у философа. Даже если мы придерживаемся традиционного, неточного варианта текста. Допустим, что Бог именно распорядился об этой жертве Аврааму, — даже в этом случае в тексте нет никакого соблазнения или угроз, то есть Авраам ничего бы не получил и ничего бы не потерял в случае отказа. А у самого Авраама не было никаких сомнений и размышлений.

Агамемнон же идет на такой шаг из очень практичных целей: задобрить богиню, получить преимущество над противником, укрепить свой авторитет в армии. И он колеблется, он не уверен в решении, потому что это не его решение, а коллективное. Финалы этих историй тоже символически проясняют смысл мифов: Авраам как будто заново обретает и сына, и ягненка для традиционного жертвоприношения — порядок и доверие восстанавливаются. Агамемнон же сам оказывается жертвой, и символически его физическая смерть означает потерю себя. То есть, как пишет Кьеркегор, разница в том, что история об Аврааме и Исааке — это жертвоприношение веры, это решение духа, а об Агамемноне и Ифигении — жертвоприношение по законам социума, это решение рацио.

И далее Кьеркегор рассуждает, что образ и история Авраама ведут нас к переживанию трепета, а образ и история Агамемнона — к переживанию страха. То есть тревога может переживаться нами и как тот самый нуминозный трепет, завораживающий ужас и восторг одновременно, чувство контакта с чем-то особенным, великим, и как страх, сковывающий индивидуальность, уничтожающий веру в себя.

Впрочем, все, конечно, не так просто. Кьеркегор размышляет о различии веры и долга, и здесь мы понимаем, что бывают разные ситуации. Безусловно, чувство долга и способность быть ответственным членом социума чрезвычайно важны. Он задается вопросом: отменяют ли этические требования к себе доверие божественной цели, особому предназначению? И спрашивает: а что, если бы наш современник поступил так со своим сыном, как поступил Авраам? Как бы мы к этому отнеслись? С мифами, историческими фактами легче, потому что мы всегда знаем, чем там закончилось дело. А в собственной жизни это всегда открытый финал. Как обычно, на самые важные вопросы нет однозначных ответов. В них важен сам поиск.

Воцерковленные религиозные люди могут объяснить, что тревога — это показатель маловерия. Ведь если человек доверяет божественному провидению и уверен в своей любви и преданности Богу, то ему не о чем тревожиться. Не в том смысле, что с ним не случится ничего плохого или у него не будет трудностей, — будет, еще сколько! Но ему поможет осознание, что все происходящее — это часть божественного замысла и предлагается человеку как задача для духовного роста.

А что же делать атеистам? Чем утешаться? Да по сути тем же, только другими словами: неопределенность — это естественное состояние мира вокруг нас, ведь слишком много факторов, о большинстве из которых мы не осведомлены, влияют на каждое событие и развитие любого процесса. Если мы принимаем неопределенность, непредсказуемость за нормальное, естественное условие жизни, мы уже тем самым снижаем переживание тревоги.

Также можно интерпретировать тревогу как следствие когнитивной ошибки — заблуждения, что ясность и уверенность в своих возможностях является нормальным состоянием. Нет, нормальное состояние — это уметь быть в моменте, трезво оценивать его, признавать, что обладаешь только частью информации, соотносить происходящее со своими актуальными ресурсами и выбирать адекватный уровень решения задачи. Совершая всю эту мыслительную работу, мы просто не успеваем чрезмерно тревожиться: нашему уму есть чем заняться.

Однако тот же Кьеркегор в работе «Понятие страха»[56] пишет, что верующими страх или тревога переживаются еще мучительнее, чем атеистами, потому что они верят в вечную жизнь. Стало быть, если атеисту нужно только «дотянуть» со своей тревогой до момента физической смерти, то верующий понимает, что сомнения и тревоги души не заканчиваются никогда: вечная жизнь подразумевает вечную вероятность гибели, отпадения от Бога, что повышает тревогу многократно.

Юнгианский аналитик Лайонел Корбетт в одной из своих бесед[57] уделяет внимание тому, как сакральное живет в обыденном: например, человек может стать трудоголиком только из-за того, что изнурительная работа становится способом отвлечься от тревожных мыслей о неизбежности смерти. Он приводит пример своей клиентки: женщина жаловалась, что всю жизнь чего-то боится, ее образ окружающего мира был полным опасностей, она считала, что не имеет права на веселье и удовольствие. Но при этом она определяла себя христианкой, утверждающей, что милосердный и любящий Бог ее защищает. Одновременно она верила, что любое действие «для себя» — это недопустимый эгоизм. Добродетель — это только нужда и лишения. Она боялась, что если не будет жертвовать собой, то попадет в ад и будет мучиться там вечно.

В какой-то момент аналитик спросил ее: как она может так бояться жизни и при этом верить, что она защищена Богом? И как может любящий Бог разгневаться, если она будет переживать радость? Это указание на несогласованность мыслей поставило клиентку в тупик и положило начало более зрелой рефлексии о себе и о вере. Но часто ли мы проводим такую проверку своих убеждений на согласованность и целостность?

Будет полезным провести упражнение-самоисследование.

Можно делать самому (самой), тогда понадобится что-то для записывания, а можно в диалоге, если у вас есть друг, которому вы доверяете.

Приступая к этому упражнению, оцените уровень вашей тревоги по шкале от одного до десяти.

Сформулируйте кратко вашу картину духовного мира: что есть ваше существование? Как вы думаете, что происходит после физической смерти?

Даже если вы придерживаетесь известной системы верования — от атеизма до какой-то из религий, все равно сформулируйте и запишите принципы так, как именно вы их понимаете.

Теперь ответьте на вопрос: есть ли у вас какие-либо духовные убеждения? Тоже запишите или проговорите друг другу по очереди.

Следующий вопрос: можете ли вспомнить ситуацию, когда вы справились со страданием? Что вам помогло?

Еще вопрос: что для вас означает положиться на волю Бога/судьбы/случайности/инстинкта/своего ума?

Вспомните моменты наивысшего благоговейного трепета, если они были в вашей жизни. С чем они были связаны?

Теперь сделайте паузу и снова, прислушавшись к себе, оцените уровень вашей тревоги по десятибалльной шкале.

Что-то изменилось? У кого-то тревожность снизится в связи с облегчением от возможности погрузиться в глубинные вопросы. У кого-то может повыситься, если обращение к таким вопросам является угрозой для рациональной или обесценивающей установки.

Понять смысл ощущений, которые мы часто называем тревогой, нам могут помочь верующие мистической традиции. Эти неугомонные люди не довольствуются общепринятыми объяснениями и трактовками, а постоянно ищут свой смысл, свое значение, свое проясняющее переживание.

Например, миф о грехопадении Адама и Евы в его общепринятой интерпретации вызывает тревогу у огромного количества людей. С точки зрения традиционной религии его объясняют так: все мы грешны с рождения из-за ошибки первых людей, так что наказание и возмездие для каждого из нас неизбежны. То есть мы как будто живем под дамокловым мечом, каждый день бессознательно или даже сознательно ожидая чего-то ужасного, что как бы положено нам по факту рождения.

Но некоторые мистики рассматривают выбор Адама и Евы как следование божественному замыслу: не их изгоняют, а они отправляются населять специально созданную для них большую землю и управлять ею, вооружившись правом и обязанностью самим решать, что такое добро и что такое зло, надев символические одежды из света, которые были дарованы им Всевышним. В этом понимании Адам и Ева как раз действуют в согласии с Богом, а идея первородного греха и изгнания, наказания сильно упрощает и искажает смысл послания.

В этом новом варианте мы рассматриваем уже упомянутую неопределенность, непредсказуемость земного мира не как наказание, а как условие для развития души, творчества, предприимчивости. Как необходимость уподобиться Богу, возможность, как говорят, «стать лучшей версией себя» в сложных обстоятельствах.

Здесь мы видим еще один вид тревоги: это волнение от понимания того, что мы можем и должны делать выбор в своей жизни.

В двух Евангелиях — от Матфея и от Луки — в программной Нагорной проповеди цитируется метафорическое наставление Христа о полевых лилиях, которые не беспокоятся о завтрашнем дне, но все равно прекрасны, ибо Бог заботится о них. Часто эту притчу ошибочно интерпретируют как рекомендацию пассивности, делегирования решений о своей жизни кому-то высшему. Однако, читая внимательно и в контексте, мы можем понять, что послание заключается в наставлении не инвестировать свои усилия в повседневные хлопоты, в тщетные попытки обезопасить каждый день от непредсказуемости, в самонадеянное планирование — ведь именно это повышает тревогу беспокойства, тревогу, которая указывает нам на абсурдность попыток предсказать и проконтролировать свое физическое бытие. Но, напротив, рекомендуется прикладывать все возможные ресурсы для внутреннего развития, готовности к воплощению своего призвания, предназначения. Нельзя сказать, что на этом пути не будет волнений. Будут, конечно. Но это не тупиковое беспокойство, а волнение творческого поиска.

Фраза о том, что Отец Небесный знает, кто в чем какую нужду имеет, — не о том, что какая-то спасительная сила сделает за каждого из нас все, что нужно. Это признание того, что каждый из нас больше, чем заботы и тревоги об одежде, крове, еде, обо всех этих базовых потребностях. Каждый из нас несет в себе некую высшую задачу. Можно назвать ее божественной миссией, можно — предназначением, можно — реализацией личностного потенциала, в зависимости от убеждений. В любом случае сказанное — о нашем достоинстве и нашей ценности. Признание этого уже убирает поверхностную тревогу, беспокойство, запускаемое экзистенциальным переживанием: «Кто я? Зачем я?» Эти строки Евангелия предлагают нам поверить, что, даже если мое сознание сейчас не знает, вернее, не может сформулировать ответы на эти вопросы, ответы все же есть и они известны моей душе, моей Самости.