Максим не спит уже второй месяц. Его лицо постепенно приобретает какой-то надчеловеческий вид, и взгляд становится все более потусторонним. Я предполагаю, что в течение суток он периодически на мгновения впадает в сомнамбулическое состояние, потому что даже биохимические процессы организма требуют перезагрузки, но его мозг не фиксирует периодов сна.

Медицинские препараты, не говоря уж о фитотерапии, не дают вообще никакого эффекта. Безусловно, есть методы, а в когнитивно-поведенческой, в диалектико-поведенческой терапиях даже проверенные протоколы работы с бессонницей, но в случае Максима все это было перепробовано и — мимо. Мне очень не по себе из-за беспокойства о нем. Мы увеличили количество сессий до трех в неделю, потому что Максим говорит, что здесь он все-таки заряжается какой-то энергией.

Верю ему на слово, но ничего особенного на наших встречах как будто не происходит. Максим рассказывает о повседневной жизни: как на автопилоте ему удается по минимуму работать, как на личную жизнь не остается ни сил, ни желания и ему теперь вообще странно вспоминать, как он с увлечением крутил романы. Говорит о том, какие еще способы борьбы с бессонницей он узнал, жалуется на усталость. Я на сессиях замечаю, что он периодически впадает в состояние, подобное гипнозу, но назвать это сном тоже нельзя. При этом я как-то иррационально ощущаю, будто назревает что-то важное.

И вот на одной из сессий, почувствовав, что это будет уместно, я спрашиваю Максима: «Если бы вы сейчас спали, что бы вы видели во сне?» К моему удивлению и радости, Максим действительно погружается в более глубокое расслабленное состояние и через некоторое время отвечает: «Странно… я будто в каком-то древнем времени… кажется, я кто-то вроде часового на сторожевой башне… я вижу множество людей, находящихся в очень трудной ситуации… у них нет домов, еды, воды, дети плачут, многим плохо… они не в безопасности… я слышу детский и женский плач… и мужской голос… он будто стенает громко нараспев… я не понимаю язык… нет, кажется, понимаю…» И Максим начинает цитировать несколько строчек, которые мне напоминают содержание библейской книги «Плач пророка Иеремии». Максим широко открывает глаза и беспокойно смотрит на меня: «А почему я там просто стою? Что я там делаю?»

Родители Максима по происхождению принадлежат к разным народам, причем исторически эти народы тысячелетиями враждуют между собой. Они давно в разводе, Максим обижен на отца и старается не думать ни о чем, связанном с ним. После воображаемого сновидения Максима у меня появляется идея. Я снова уточняю анамнез и динамику бессонницы Максима и — ну конечно! Максим перестал спать, когда в стране, откуда родом предки его отца, началось обострение национально-политического конфликта. Я расспрашивала Максима: знает ли он, где его отец, все ли с ним в порядке, интересуется ли он новостями об этом конфликте? Сначала Максим разозлился на меня: при чем здесь это всё?! Но постепенно реальность его психики для него тоже стала проясняться.

С уходом отца и обидой на него Максим будто заблокировал, защищаясь от боли утраты, ту часть своей души, которая была связана с народом его отца и фактически с его народом тоже. А там ведь не только травмы поколений, но и грандиозный ресурс. И сколько бы мы ни пытались «редактировать» свою идентичность, отказываясь от каких-либо частей личной истории, душу не обманешь: мы состоим из всего, что унаследовали при рождении.

Мы с Максимом стали больше говорить о судьбе его народа, о современной ситуации, о том, как относится к происходящему Максим, который до сих пор декларировал свою полную аполитичность и безразличие к коллективным событиям. Конечно, выяснилось, что ему вовсе не все равно. Это был сложный внутренний конфликт: как не могут найти общий язык эти два народа, так и родители Максима не смогли договориться и сохранить отношения. И на чьей же стороне ему быть? Он и тогда не понимал, и сейчас.

Сложный конфликт и сложные вопросы, но, когда они стали осознанными, когда Максим стал говорить об этом, не просто говорить — плакать, кричать, возмущаться, сокрушаться, — он начал хотя бы чуть-чуть спать! И откуда-то словно прорвался поток энергии, правда, пока эта энергия лишь беспокоила Максима, не давала ни на чем сосредоточиться.

Но мы не сдавались: продолжали учиться распознавать переживания Максима, анализировали сновидения, которые удавалось зацепить в короткие промежутки сна. И наконец Максима осенило: он снова вспомнил свой образ — неподвижного, индифферентного наблюдателя за страданиями народа-изгнанника — и понял: он больше не может оставаться бездеятельным.

Максим рассуждал: если бы этот человек не спал, потому что следил, чтобы убийцы не проникли в лагерь беженцев, или не спал, чтобы ухаживать за ранеными, или не спал, чтобы разведывать, искать лазейки в осаде, чтобы народ мог спастись, в этом был бы смысл. А он просто равнодушно стоит, как сказал Максим — «тупо не спит». В этом и проблема: бессмысленная глупость.

Тоже не сразу, в метаниях и сомнениях Максим принимает решение: он находит способ и возможность присоединиться к волонтерской организации в стране, охваченной военными действиями. Сворачивает рабочие дела и уезжает, чтобы помогать мирным жителям и раненым, пострадавшим в конфликте.

Мы, насколько позволяли возможности нового форс-мажорного графика Максима, продолжили психологическую работу онлайн. Сказать, что Максиму было непросто, — ничего не сказать. Только попробуйте пофантазировать, с чем, с каким ужасом, с какими травмами и опасностями может столкнуться волонтер на территории военного конфликта. Но это был совсем другой Максим: живой, энергичный. Теперь в каждом его дне появился смысл, и этот смысл придавал ему сил. Ну и конечно, излишне говорить, что засыпал теперь Максим вообще без проблем — мгновенно, как только удавалось найти для этого мало-мальски подходящее место и время, и ценил свой сон он совершенно по-новому: сон теперь нужен был Максиму, чтобы набраться сил для того, чтобы делать важные, правильные, с его точки зрения, вещи, помогать хоть и незнакомым, но близким ему людям, которым он сострадал.

Эта история об одном из вариантов послания симптома, в данном случае — бессонницы. Невозможность заснуть означала и вытесненную тревогу, и потребность в действии одновременно. Пока мы не осознаем, чего просит наша душа, мы как будто снова и снова разыгрываем это послание, как на сцене театра без зрителей, — бессмысленно и мучительно. Образ неспящего человека в воображаемом сновидении Максима подсказал ему значение его бессонницы, а дальше уже стало возможным придумать способ, как трансформировать бессмыслицу в смысл.

Поделюсь еще историей моей пациентки Киры.

Кира являла собой пример абсолютно благополучного, успешного, «правильного» человек. Если бы существовал проверочный лист «Что должен сделать достойный с точки зрения социума человек сорока лет», у нее стояли бы плюсы во всех строчках. Впрочем, почему «если бы существовал»? Они во множестве и существуют: иногда в соцсетях, иногда декларируются семьей, иногда человек сам создает их себе. У Киры тоже был такой список, он был выполнен, но почему-то она не спала.

Проблемы со сном в большей или меньшей степени были у нее всю жизнь, но сейчас Кира уже с трудом переносила дефицит сна. Она так же, как и Максим, перепробовала все найденные ею способы борьбы с бессонницей, пока все врачи, терапевты, тренеры, гипнотизеры и коучи окончательно не развели руками и не сказали: «Идите к психоаналитику». Интересно было то, что бессонница будто бы беспокоила Киру не в связи с тем, что она плохо себя чувствовала или пыталась понять смысл этого состояния. Скорее, Кира ощущала себя не такой эффективной и боялась, что не сможет по-прежнему четко и безупречно выполнять все свои обязательства — по отношению к близким, семье, сотрудникам, товарищам по хобби, соратникам по общественной организации. Первое время, когда я расспрашивала Киру о ее жизни, о ее переживаниях, у меня было ощущение, будто я слушаю аудиокнигу о некоем строгом своде правил и законов, своеобразный сборник постулатов «что такое хорошо и что такое плохо». А когда я пыталась прояснить, почему, когда и как Кира решила, что именно это хорошо, а именно это плохо, она смотрела на меня недоверчиво, будто недоумевая: откуда вообще берутся такие вопросы — ведь это всем известно и совершенно очевидно.

Постепенно дело прояснилось. Оказалось, что провоцирующим событием для Кириной бессонницы стала встреча с одноклассниками, где она увиделась со своей первой любовью. Тогда, в юношестве, Кира отказалась от отношений, потому что они были бы «неправильными» и помешали бы Кириному плану образования и выстраивания жизни (который она, надо сказать, реализовала точно, четко и успешно). У измученной бессонницей Киры ослабели рациональные психологические защиты, и на одной из наших встреч она призналась, что скрывала от меня, но, на самом деле никак не может забыть встречу с этим мужчиной. Как только она засыпает, ей снятся сны о том, что они вместе, и в этих снах Кира испытывала такое наслаждение, что в ужасе просыпалась. В ужасе оттого, что она может испытывать такое «неправильное» наслаждение.

Муж Киры являл собой эталон перспективного, «правильного», «достойного», надежного супруга, на зависть всем участницам тренингов «как удачно выйти замуж», а этот мужчина, первая любовь, был вызывающе «неправильным»: он всегда говорил о чем-то непрактичном — каком-то внутреннем поиске, занимался в жизни какими-то неперспективными делами, страстно увлекался какими-то подозрительно альтруистическими духовными идеями. Проще сказать, с рациональной точки зрения «витал в облаках», но… но был таким родным и таким любимым все эти годы…

Иногда неприятные симптомы помогают нам встретиться с самими собой за счет того, что выматывают нас, и тогда объективно не остается сил на притворство, на следование ожиданиям других, остается только глубокая правда. Кира впервые отчаянно рыдала на сессии. Да, она угодила всем родственникам, она победила в конкуренции всех подружек, она вырвалась вперед всех сокурсников, а потом коллег. Да, ее жизнь прекрасно, комфортно, предсказуемо организована. Но ее ли это жизнь?

Я помню свою фразу, которая стала для Киры ключом к смыслу ее симптома. Я сказала: «Для того чтобы заснуть, нужно было проснуться». Кира казалась ошеломленной. «Чтобы наступала ночь, нужен день. Кажется, что вы не живете свою жизнь, а пребываете в гипнотическом сне внушенных ожиданий. Поэтому и настоящий сон невозможен».

Здесь, конечно, напрашивается счастливый финал: Кира решает изменить свою жизнь и меняет ее, воссоединяется со своим возлюбленным, живет наполненно и ярко, и ее дни приносят ей столько эмоций и смыслов, что она с наслаждением засыпает, чтобы без страха погружаться в свои глубины. Но в этом случае такого быстрого и эффектного завершения не случилось. Кире было что терять в ее реальной благополучной, хорошо отлаженной жизни. Но главное — она на самом деле совсем еще не знала себя. Мы с Кирой движемся в этом направлении робко и неуверенно. Но, во всяком случае, это уже не пребывание в ловушке, а некий путь, пусть долгий и осторожный.

Бессонница может сообщать, что нам необходимо проснуться, увидеть свою жизнь бодрствующим взглядом, что-то в ней изменить, и только тогда можно будет спокойно засыпать, чтобы снова просыпаться в собственную, осмысленную жизнь. В этом связь такой распространенной и, казалось бы, приземленной проблемы — трудностей со сном — и не осознаваемого в потоке сиюминутных задач стремления психики к духовности, к чему-то глубокому, сложновыразимому, порой нерациональному.

Когда беспокойному уму удается приблизиться к смыслу послания, в ассоциациях моих пациентов бессонница предстает как переживание вечности, еще недифференцированного пространства и состояния, как в иудеохристианской Книге Бытия (Берешит) — пространство до разделения на свет и тьму, на воду и твердь. Подобные хаотичные состояния мы можем найти во многих космогонических мифах разных культур по всему свету.

В психологическом смысле это означает переживание себя еще безличным, еще как будто не отделенным от коллективного, от архетипического. А когда я не ощущаю себя собой, как я могу осознавать, что со мной происходит, в чем мои смыслы, кто я? И это состояние, которое порождает крайнюю экзистенциальную тревогу, тут не уснешь…

Есть и еще более усложненный вариант переживания недифференцированного мира: тогда человек чувствует себя предельно открытым вечности, как будто лишенным и физической, и психической кожи, защиты. Спать может человек из плоти и крови, но бывает, что он бессознательно воспринимает себя еще архетипической субстанцией до воплощения, своим потенциалом, но не реализацией этого потенциала. Все зависит от того, как распоряжаться этими переживаниями.

С одной стороны, можно чувствовать себя крайне тревожно: все-таки наша задача — признать себя существующими, признать свои ограничения, и телесные, и психологические, и душевные, чтобы брать на себя задачи по силам, чтобы осознавать и ощущать этот физический, человеческий мир.

С другой — природа этого состояния та же, что проявляется у людей с высочайшим уровнем духовного развития в медитациях, в мистическом опыте. Это осознание, что я неотъемлемая часть Вселенной, коллективной Самости, Божьего мира — кому что ближе, в зависимости от понимания мира.

Но дело вот в чем. Чтобы позволить себе признать, что никакого «я» не существует, что наши границы (это вам и физики, и мистики скажут) весьма условны, что душа каждого из нас — часть общей души (тут опять же, немного разойдясь в терминах, по сути, сойдутся и атеисты, и глубоко верующие), нужно пройти подготовительный этап развития: осознать это самое «я» во всем его несовершенстве и его стремлениях, ограничениях и ресурсах развития. Другими словами: чтобы попытаться постичь бесконечность, нужно быть хорошо знакомым с конечностью.

Важной и полезной для понимания смыслов, которые несет нам бессонница, может оказаться теория философа Эммануэля Левинаса. Левинас прожил долгую жизнь, полную не только плодотворной деятельности, любви и дружбы, но и трагедий, связанных со Второй мировой войной, холокостом: он воевал на фронте, был в нацистских лагерях смерти, потерял близких, так что об экзистенциальной тревоге и бессоннице знал не понаслышке. В нескольких работах[52] — в частности, в книгах «От существование к существующему», «Время и другой», «Этика и бесконечность» — он описывает значение бессонницы как попытку психики отдельного человека постичь свою индивидуальную ответственность за катастрофы эпохи, чудовищную жестокость, насилие, человеческие страдания из-за искусственно сконструированных идей, во имя которых развязываются чудовищные войны. Левинас утверждает, что бессонница как симптом призывает нас не спать в этическом смысле — не быть равнодушными к происходящей вокруг бессмыслице кровожадности, не закрывать глаза на вопиющую несправедливость, не мириться с тьмой зла, власти и корысти. То есть бессонница призвана потрясти, разбудить наше самоуспокоение.

Левинас описывает состояние человека в бессоннице: из-за усталости и спутанности сознания он уже не совсем является собой, но все-таки еще является — продолжает до какой-то степени осознавать себя. Таким образом, все, что происходит в мире, даже то, что далеко от каждого из нас, нас все же касается. И каждый не может существенно повлиять на это, но в то же время как-то все-таки может повлиять. Такое спутанное на первый взгляд состояние позволяет нам прочувствовать спутанность нашего личного отношения к коллективным событиям и процессам и вовлеченность в них. Кроме того, когда мы долго не спим, из-за естественной адаптации мозга наши мнения, установки и ориентиры могут значительно изменяться, так что мы можем на своем примере наблюдать, как это возможно, когда люди, бывшие вчера гуманными и трезвомыслящими, сегодня поддерживают совершенно антигуманные системы и установки. Это ярко проявилось в фашистской Германии.

Левинас предлагает различать бессонницу и бесконечное бодрствование. Второе невозможно именно в силу наших физических ограничений. А бессонница не является бодрствованием в полном смысле. Левинас описывает, как она лишает нас субъектности, то есть воли, потому что мозг и психика не могут функционировать так же, как в обычном состоянии чередований сна-бодрствования. Во время бессонницы функционирует не «я», а некое «оно», которое и не «я», и не «не-я», и это довольно жутко, если вдуматься, напоминает о зомби… Так и с нашей гражданской, общественной осознанностью: нам может только казаться, что мы разумно подходим к делу, все понимаем, во всем активно участвуем, но на самом деле из-за своей тревоги мы псевдободрствуем, защищаемся от необходимости что-то решать, где-то сопротивляться. Левинас называет это «фатальностью бытия».

Сюда же можно добавить размышления о том, как печально популярны в различных диктаторских режимах, во время войн и конфликтов жестокие пытки депривацией сна. Уже за несколько недель они приводят к серьезным неврологическим нарушениям или даже к психозу.

Нужно учесть разницу между неизбежным дефицитом сна и случаями, когда бессонница у человека наступает сама по себе и он долго нормально не спит, как мои пациенты, чьи истории я описывала выше. Это тоже чрезвычайно серьезная нагрузка на психофизиологию и вообще на весь организм, но все-таки причины бессонницы здесь приходят изнутри, и мы можем искать их значение и символический смысл. То есть система личности сама продуцирует этот симптом. При пытках же отсутствие сна создается насильственно, поэтому «поломка» психики случается быстрее и оказывается катастрофичнее.

Что же по сути происходит в результате насильственной депривации сна? Известно множество примеров, когда человек при таком воздействии признавался в чем угодно, совершал то, что никогда бы не совершил в другом состоянии. На символическом языке мы можем сказать, что из-за отсутствия сна человек перестает быть собой, становится беспомощным, управляемым.

Если мы рассмотрим этот жестокий пример как метафору и перенесем ее на случаи бессонницы в обычной жизни, то поймем, что в ряде случаев бессонница может быть сигналом опасности, знаком, что человек в чем-то почему-то катастрофически теряет себя, отказывается от себя, от того, что раньше составляло его идентичность, его ценности.

В качестве упражнения, если вам знакома бессонница, попробуйте (особенно, когда вы измотаны и раздражены недосыпом) взять листок и, не думая, не размышляя, как рука поведет, записать ответы на вопросы:

В чем я предаю себя в настоящий период?

В чем я теряю себя как личность?

Под чье влияние я подпадаю сейчас?

Почему я не сплю сейчас?

Кто во мне не спит сейчас?

Какое желание во мне не спит сейчас?

Будет полезным особенным образом сложить и упаковать этот листок, как вам покажется уместным и соответствующим, чтобы выразить в этом оформлении себя и проявить уважение к своему страданию. А потом символически захоронить его: закопать в земле, опустить в воду, сжечь, разорвать и развеять обрывки.

Ваша задача — почувствовать свою свободную творческую волю в этом жесте.

Также бессонница может стать неоценимой подсказкой, оповещением о реальной опасности, которую мы по разным причинам игнорируем (например, если нам не хочется менять что-то привычное, если мы боимся, что нам не хватит сил от чего-то избавиться, если не доверяем своим чувствам, своей картине мира). Игнорирование и промедление может действительно разрушить нашу жизнь.

Я вспоминаю знакомую, которая жаловалась на бессонницу. И мне, и другим ее друзьям было очевидно, что у ее мужа серьезные проблемы с криминальным бизнесом. Когда-то она вышла замуж за него по сильной любви, восхищалась им и преклонялась перед его харизмой, властью, и ей совершенно не хотелось видеть, во что он превращается и во что он превращает ее жизнь и жизни их детей. Люди часто бывают весьма искусны в том, чтобы игнорировать действительность, психологически усыплять себя. И только реальная бессонница, как набат, пытается парадоксальным образом разбудить нас.

Истощение, которое пришло к нашей героине с бессонницей, во-первых, помогло ей соединиться с переживанием своих злости и страха, а во-вторых, выручило даже практически: дало ей возможность увидеть, что с ее мужем происходит что-то не то — особенно по ночам. В конце концов она спохватилась. Позже, чем стоило бы, но раньше, чем было бы поздно спасаться.

Для этой женщины стремление игнорировать реальность было связано с попыткой сохранить себя такой, какой она была: доверчивой, защищенной, ничего не решающей. Но это значило отказаться от себя той, которой она стала на самом деле: взрослой, умной, способной выстраивать свою жизнь и жизни своих детей по своим принципам и своим правилам безопасности.

Часто бессонница бывает следствием серьезной травмы. В этих случаях она выражает процесс потрясения, уничтожения прежнего нормального мира человека, где были день и ночь, покой и бодрствование, возможность работать и отдыхать, с удовольствием уставать и с наслаждением расслабляться. А также может прямо сигнализировать о том, что психика человека еще не вышла из травмы, даже если в реальности травматичные события уже закончились и человек находится в безопасности. Это, к сожалению, бывает очень часто: наша психика оказывается будто в заложниках у травматичной ситуации. И казалось бы, о какой духовности здесь может идти речь? Травма — она и есть травма. В травме нет никакой духовности. Но духовность есть в процессе преодоления последствий травмы. И здесь бессонница может выступать как напоминание о том, что человеку, который проходит через преодоление, не сдается, выстраивает свой новый мир, необходимы бесконечное уважение и безграничная поддержка.

Наша душа посредством, казалось бы, простых и банальных симптомов требует от нас духовного поиска каждый день. Еще одна любопытная современная концепция рассматривает бессонницу как переживание и бессознательный протест современного человека против того, что наша жизнь становится все более далекой от природных ритмов, ставится на службу неэкологичного принципа промышленного и технологического сверхразвития и сверхпотребления. Еще философ Карл Маркс писал, что сон является одной из основных естественных преград, мешающих поглощению жизни человека капиталистическим механизмом, поскольку сон не может быть устранен, как были устранены с начала промышленной революции многие принципы, на которых базировалась жизнь людей в прошлом.

Изобретение и внедрение электричества, погоня за сверхприбылями, финансовая конкуренция, гиперстимуляция потребления — все это оставляет сну в нашей жизни все меньше и меньше места и одновременно создает прибыльный рынок для фармацевтических корпораций, берущих на себя регуляцию нашего сна — прежде абсолютного природного механизма.

Авторы исследований левой направленности сравнивают процесс депривации сна с процессом захвата корпорациями доступа к чистой воде. В результате загрязнения окружающей среды и приватизации источников люди вынуждены платить корпорациям и за водопроводную, и за бутилированную воду. На большей части планеты население лишено естественного и бесплатного доступа к жизненно важному ресурсу, что вынуждает отдавать свои силы и время все тому же капиталистическому механизму регуляции общества. Не будете работать или не будете иным образом включены в подконтрольную социально-финансовую структуру, регулируемую глобальными корпорациями, — не получите доступа к воде: у вас просто не будет денег, чтобы оплатить коммунальные платежи, купить питьевую воду.

Также и со сном. Человек больше не распоряжается своим сном, им распоряжаются все те же корпорации, регулирующие, сколько и как ему работать — днем, ночью, сверхурочно; решающие, что ему нужно для жизни, чтобы быть «членом общества». И это тоже забирает его право на сон, потому что на все эти атрибуты нужны деньги, а зарабатывание денег — это дополнительные часы работы. А потом человеку будет вменено в необходимость заботиться о своем сне, для чего он должен будет снова потреблять — рекомендованные продукты, медикаменты, развлечения, — то есть создавать себе сон уже искусственно, как бы покупая его, для чего опять-таки придется зарабатывать.

Идея довольно радикальная, хотя, признаём, не оторванная от реальности.

Собственно, это давний конфликт между естественностью и рациональностью. Философы-рационалисты Рене Декарт и Джон Локк еще с XVII века ставили вопрос о ненужности сна, потому что якобы это пустая трата времени: во время сна вы не совершаете рациональной, практической деятельности и познания.

Живший в XVIII столетии скептик Давид Юм в своем «Трактате о человеческой природе»[53] вообще описывал сон как лихорадку или безумие, которое препятствует познанию — единственному, что имеет смысл в жизни. Сон воспринимался исключительно как возврат к примитивному существованию. И по сей день я встречаю людей, которые с гордостью говорят, что всю сознательную жизнь спят не больше трех-четырех часов в сутки, благодаря чему тратят максимум времени на работу и мыслительное развитие.

Однако ближе к XIX веку маятник качнулся в другую сторону, как это обычно и бывает с коллективными тенденциями. Увлечение разумностью и примат мысли над естественностью и чувством отошли на второй план, и уже Артур Шопенгауэр писал о сне как о способе обнаружить истинное ядро человеческой личности.

Философия психоанализа рассматривает бессознательное, с которым мы, в частности, можем вступать в контакт во время сна, как несравнимо более мощную часть личности, нежели наше мыслящее и эмпирически познающее эго. Юнг в работе «О природе сновидений»[54] пишет, как важны периоды сна, потому что они позволяют реализоваться мудрому компенсаторному механизму психики: то, что у нас подавлено, вытеснено, заблокировано в «дневном» сознании, может появиться и проявиться во время сна и таким образом стать доступным для нас.

Он приводит забавный пример своей пациентки — образованной дамы из аристократической семьи, с изысканными манерами, которой снились грубые, сексуально раскованные рыбачки и портовые пьяные проститутки. Той даме было крайне трудно даже предположить, что и у нее могут быть желания и влечения, выходящие за рамки созданного ею бесстрастного образа себя. Так вот ее бессонница, как диагностировал Юнг, началась именно из страха встречаться с такими чувствами, качествами, частями себя, которые были героически подавлены в реальности, но неизбежно появлялись ночью, во сне, вот в таких образах, когда диктат рационального сознания отступал. То есть вообще-то стоило бы человеку обрадоваться, что душа, Самость не махнули на него рукой и продолжают напоминать, как много разного есть в нем. Но во многих случаях ужас перед этими находками подавляет нас и приводит к бессоннице.

Можно проследить такую же конфликтность между западной и восточной философией: западная исконно больше доверяет «дневному», рациональному сознанию, а восточная — «ночной», интуитивной природе.

В контексте нашей темы поиска духовности в обыденной жизни важно отметить: в каждом из нас есть рациональная и иррациональная части личности и они не всегда живут в мире и согласии. Бессонница может означать сообщение души о том, что рациональная, практичная, «дневная» часть берет верх, становится диктатором личности, что она игнорирует и истощает ресурсы нашей иррациональной, «ночной» части, которая много что может дать, сообщить, когда мы уделяем достаточное время и внимание сну, созерцанию, чувствам, ощущениям, медитативности, замедлению.

Не забудем еще одну вероятную причину наступления бессонницы. Иногда ее называют «творческая болезнь». Почему? Потому что часто вызревание творческого замысла у художника любого вида искусства или размышления ученого на пороге открытия вызывают внутреннее томление, одновременно беспокойство и расслабленность, расторможенность и рассеянность. В ожидании рождения чего-то нового, значительного вырабатывается особая, живая, беспокойная энергия.

Когда замысел уже более очевидно оформляется в сознании, эта энергия используется на его реализацию, но, поскольку это живой, малоконтролируемый процесс, иногда случается будто переизбыток энергии ожидания. Зная об этом, можно даже до какой-то степени радоваться этому беспокойству, ведь вслед за ним придет творческая встреча сознания и души. Она подобна любовному свиданию — всегда непростая, всегда требующая некоторых усилий, изменений в себе, но всегда желанная. И такой творческой бессонницей можно наслаждаться, как любовным томлением, предвкушением, несмотря на усталость и тревогу.

Уточню важную вещь: в этой главе мы говорим о симптоме бессонницы, вызванном невротическими конфликтами, травматическими защитами, психологическими защитами бессознательных комплексов, энергетическими, самостными процессами в душе.

Но! Бывает бессонница, вызванная исключительно биохимическими, медицинскими причинами, сочетающаяся с другими симптомами как часть клинического синдрома. Здесь наряду с попытками понять значение, найти образы своего состояния, которые всегда не лишни, абсолютно необходимы медицинское сопровождение, медикаментозная и физиотерапевтическая помощь!

Адепты тибетской школы буддизма, учений дзогчен, махамудры и Великого срединного пути сосредоточивают свои усилия для того, чтобы признать: жизнь в целом является иллюзией, сном и только пребывание в осознанной медитации дает опыт действительного бодрствования. Эту идею можно расширить и признать, что огромное число людей проживают свою жизнь будто во сне, не осознавая своих мотивов и желаний, не имея своей воли, не пытаясь увидеть, что реально происходит вокруг них.

А как раз во сне наше глубинное бессознательное посредством сновидений и особых состояний пытается пробудить нас, показать истинное положение дел в ярких образах снов. И тогда закономерен вопрос: может быть бессонница — это на самом деле страх глобально проснуться? По аналогии с сюжетом известного кинофильма проснуться и обнаружить Матрицу иллюзий? Но ведь тогда придется менять все: осознание себя, какие-то жизненные решения. А новое часто сопряжено с переживанием тревоги.