Глава 24.

Вадим

Мы едем на воскресный турнир.

Все втроем.

Полина рядом со мной — Данил сидит сзади, в автокресле. Он еще молчаливее, чем обычно, и в машине царит неуютная тишина.

Я уже собираюсь включить музыку, но тут Полина бодро говорит:

— Здорово, что тебя поставили в ворота, правда, Дань?

Он что-то невнятно отвечает.

— Что?

— Я второй вратарь, мам, — бормочет. — Я на скамейке буду сидеть все игры.

— Это ничего не значит. Всегда есть шанс, что ты выйдешь играть! — настаивает Полина.

Наверное, она думает, что этим его подбодрит, но я вижу в зеркале заднего вида, как напрягается лицо у Данила.

Он боится выходить на матч.

И от слов Полины ему еще страшнее.

Я всё-таки включаю музыку.

— Не надо к нему сейчас лезть, — тихо говорю я Полине.

— Почему? — шепотом возмущается она. — Я хочу его поддержать.

— Лучше потом. Сейчас только хуже делаешь.

— Эксперт, — еле слышно бормочет она, бросает на меня раздраженный взгляд и отворачивается к окну.

На турнире я собираю всех мальчишек, пересчитываю их и вместе с Максом веду их на разминку. Данил все еще бледный и неразговорчивый, но упражнения делает старательно.

Когда заканчиваем разогрев, киваю вратарям на ворота:

— Данил встает в одни, Саша — в другие. Остальные делятся на две группы, и тренируем удары в створ. Поехали.

Данил подтягивает вратарские перчатки, которые на его тонких руках кажутся огромными, и нерешительно идет к воротам. Я слежу за ним, затаив дыхание.

Справляется.

Пацаны бьют сильно, не жалея — многие мячи летят четко в девятку, но Данил хотя бы пытается допрыгнуть.

Неплохо. Макс был прав: потенциал у моего сына есть.

Вывешивают расписание турнира. Мы играем на двух полях, и матчи стоят довольно плотно. Нам играть через десять минут.

Я подхожу к Данилу и присаживаюсь около него на корточки:

— Ты хочешь сегодня выйти на игру? — тихо спрашиваю я.

— Я не знаю, — отчаянно шепчет он.

— Ты боишься?

Короткий кивок. В его голубых глазах, так похожих на Полинины, стоит ужас.

— Давай ты пока посмотришь со стороны, — предлагаю я. — И потом если решишься, выйдешь на пару игр. Согласен?

Снова короткий кивок.

Мне ужасно хочется обнять сына, но я ограничиваюсь осторожным поглаживанием его плеча. Впрочем, Данил и от этого нервно вздрагивает.

Внутри меня словно что-то ломается. Я с трудом сглатываю.

— Все будет хорошо. Ты справишься, и мы отлично сыграем, — глупо говорю я. — Правда, Данил?

— Да, Вадим, — шепчет он, разглядывая свои бутсы.

Сердце сжимается от тоски.

Как нам стать ближе? Как? Данил же не подпускает меня ни на шаг.

Тяжело вздыхаю и иду к Саше — сказать, что он будет в старте.

Первую игру наша команда выигрывает, но это непросто. Соперники приехали сильные, я специально выбирал турнир хорошего уровня, чтобы было интересно и полезно.

Вторую игру проигрываем, третью снова выигрываем и четвертую тоже. Остается последний матч.

Я подхожу к Данилу, потому что уже ясно: сам он ко мне не придет.

— Созрел? — мягко спрашиваю я. — Встанешь в ворота на последнюю игру?

— Не знаю, — шепчет он.

— Саша уже устал, — говорю я, решив пойти другим путем. — Ему нужна замена. Сможешь?

— Ладно.

Саша недовольно смотрит, когда я говорю, что в этот раз он на скамейке, но хотя бы вслух не высказывает. Данил идет в ворота — на их фоне он кажется особенно маленьким.

Свисток — начало матча.

Первые секунды идут хорошо, но потом защитники ошибаются, и мяч летит к нашим воротам. Несложный мяч. Но вместо того, чтобы его отбить, Данил делает просто очень слабое движение в его сторону. Как будто у него все тело закаменело.

Он пропускает.

Нам забивают первый гол.

— Собрались! — кричу я, мазнув взглядом по напряженному лицу Полины, которая стоит сбоку от линии. — Ничего страшного, играем дальше.

Я надеюсь, что Данил разыграется. Успокоится, разойдётся, начнет себя проявлять.

Но этого не происходит.

Он пропускает еще один. И еще один. И еще.

Он снова как будто боится мяча, боится ворот, боится игроков — боится всех на свете.

— Лови! — дико орут пацаны. — Лови, блин, Дань, ты че творишь?!

С трудом они забирают мяч у соперников, которые очевидно сильнее нас, и пытаются напасть. Но их вратарь легко отбивает удар, а соперники несутся в контратаку и издевательски легко забивают нам пятый гол.

Данил им в этом никак не мешает.

Он просто стоит, провожая мяч взглядом.

— Замена! — кричу я, не выдержав. — Саша в ворота, Данил обратно на скамейку.

Пока не раздается свисток, Данил — напряженный, бледный — стоит в двух шагах от меня. Я не могу ему даже ничего сказать, потому что руковожу действиями игроков.

Мы забиваем еще один гол, но проигрываем.

Такую разницу очков уже нереально компенсировать.

— Четвертое место, — хмуро говорит Макс, держа в руке таблицу с результатами. — Если бы сейчас выиграли, были бы третьи.

— В смысле? — орут пацаны разочарованно. — Мы типа пролетели мимо медалей?

— В этот раз да.

Тут Данил всхлипывает, резко разворачивается и пускается бежать. Куда-то в сторону здания клуба, в котором мы играем.

Я не колеблюсь ни секунды — и мчусь за ним. Вижу боковым зрением, что Полина тоже пытается бежать, вернее, просто быстро ковыляет, и чертыхаюсь.

— Стой тут, — рявкаю я, добежав до Полины. — С твоей ногой нельзя бегать. Я сам его догоню и поговорю.

— Только попробуй его наругать, Ардовский, или наказать! — отчаянно выдыхает она, в ее глазах сверкают слезы. — Только попробуй, и я задушу тебя.

— С ума сошла? Я, по-твоему, зверь?

Полина шмыгает носом, у нее такое растерянное несчастное лицо, что ее тоже хочется пожалеть.

— Давай лучше я, — просит она. — Я знаю, как его успокоить.

— Нет, — качаю я головой. — Нет, Поля. Сейчас это должен быть я.

Я откуда-то это знаю.

Не могу объяснить откуда — знаю, и все.

Мчусь к зданию клуба и нахожу Данила за ним. Он стоит у металлического забора, прижавшись к нему и закрыв лицо руками. Худенькие плечи вздрагивают от рыданий.

— Данил, — тихо зову я. — Ничего страшного. У всех бывает.

Он яростно мотает головой.

— Даня, послушай.

— Уйди!

— Сынок…

Последнее слово вырывается неожиданно для меня самого, и я растерянно замираю, не понимая, как Даня на это отреагирует.

Рыдания на какое-то время прекращаются, а потом доносится сдавленное:

— Я плохой.

— Это не так, — глупо возражаю я.

— Я плохой вратарь. Я все пропустил. Мы проиграли… из-за меня…

Он опять начинает плакать — на этот раз еще громче и отчаяннее. У меня просто сердце разрывается.

Я неуклюже глажу его по спине, но Даня дергается, сбрасывая мою руку.

Растерянно кусаю губы.

Что делать? Что говорить? Как ему помочь?

Кто бы мог подумать, что это так больно — когда твой ребенок вот так заливается слезами.

— Если ты переживаешь из-за команды, — неловко начинаю я, — то не надо. У нас хорошие ребята, они все понимают. Пропущенные голы не всегда ошибка вратаря, есть же еще защита…

— Но Саша бы отбил, — давится рыданиями Даня. — А у меня все плохо получается. Я дурак. Дурак. Я никогда не стану хорошим футболистом.

— Ну и что? — не выдерживаю я. — Ну не станешь. И что такого страшного?

Он даже перестает на мгновение плакать.

Изумленно поворачивает ко мне голову — его маленькое личико все в красных пятнах, глаза заплаканные, губы дрожат.

От невыносимой жалости я забываю, как дышать.

Бедный мой… Такой маленький и такой беззащитный.

— Но тебе же надо… — дрожащим голосом начинает Данил. — Тебе надо, чтобы я хорошо играл.

— Мне? — переспрашиваю я.

Он кивает.

И тут меня накрывает таким ясным и жутким осознанием, что хочется заорать в голос.

Какой же я дебил.

Мне казалось, что Дане на меня плевать, что я ему неинтересен, а все было совсем наоборот.

Он изо всех сил хотел мне понравиться.

Через футбол.

У нас ведь нет других точек пересечения.

Я пытаюсь вспомнить, разговаривал ли я с Даней о чем-то кроме игр и тренировок, и ничего не приходит в голову. Вся моя жизнь крутится вокруг футбола, это правда.

Но почему я решил, что так же должен жить и мой ребенок?

Он не виноват в том, что его отец — ограниченный дебил, который умеет только мяч пинать.

Я присаживаюсь на корточки, сердце колотится где-то в горле, и мой голос срывается, когда я начинаю говорить:

— Дань, послушай меня, пожалуйста. Так случилось, что я с тобой познакомился совсем недавно. Я очень начинающий папа, понимаешь? И могу делать всякую фигню. Потому что не умею. Мама у тебя классная, она тебя знает, а я пока не очень. Но я… — Я прерывисто вздыхаю. — Я тебя люблю.

Заплаканные глаза Даньки удивленно расширяются.

— И поэтому я хочу, чтобы ты делал то, что тебе нравится, — продолжаю я, чувствуя странное напряжение в горле и около носа. — И не делал то, что не нравится.

— Но ты же… — бормочет он. — Футбол…

— Хрен с ним с этим футболом, — резко перебиваю я. — Дань, ты талантливый умный парень. И красивый — весь в маму. Она говорила, что ты хорошо учишься. Может, будешь великим ученым. Или инженером. Или врачом. Это важнее вообще-то, чем мячик пинать или ловить. Я вот всегда на одни двойки и тройки учился.

— Ты?!

— Ага. — Я коротко смеюсь. — Так что мозги тебе тоже, наверное, от мамы достались. Не от меня. Считай, что повезло.

У меня начинает жечь в глазах, я вытираю их рукой и чувствую влагу.

Это… что?!

Это что вообще такое.

— Прости, — сипло говорю я, — что я так себе папа и что меня долго не было. Я постараюсь быть лучше, хорошо? Ты главное знай, что я тебя очень люблю. И неважно, поймал ты мяч или нет. Для меня ты все равно самый лучший.

— Пап, ты что… плачешь? — недоверчиво шепчет Даня.

Я неприлично громко всхлипываю. Взрослые успешные мужчины не должны так делать.

Никогда.

Это позорно.

Даже если твой единственный сын впервые за всю жизнь назвал тебя папой.

Но я ничего не могу с собой поделать.

— Не плачь, пап, — растерянно говорит Даня. — Не плачь, пожалуйста.

А потом делает шаг ко мне и обнимает меня.

Из моей груди раздается хриплый сдавленный звук, и я изо всех прижимаю к себе своего сына. На корточках это делать неудобно, но сейчас мне все равно.

Он такой маленький в моих руках, он пахнет потом и стиральным порошком от формы, а еще чем-то сладким, неуловимо детским. Жадно вдыхаю этот запах и пытаюсь справиться со слезами.

Не получается.

— Ты не уйдешь, если я буду плохо играть? — шепчет Даня.

— Не уйду.

— А если я совсем не буду играть?

— Тоже нет. Обещаю.

Даня тоненько всхлипывает, шмыгает носом и вытирает его об мое плечо. Никогда не думал, что мое сердце сойдет с ума от радости от того, что меня перепачкали соплями — но это факт.

Кажется, я даже кубку в Лиге Чемпионов не так радовался.

Даня чуть отстраняется, и я с неохотой выпускаю его из своих объятий. Встаю и осторожно треплю сына по волосам.

Он позволяет.

— Не говори маме, что я плакал, — прошу я.

— Хорошо, — серьезно кивает Данька. — И ты ей про меня тоже не говори. — Его лицо внезапно мрачнеет. — Она видела, как я плохо ловил… Все видели.

— Так бывает. — Я опять глажу его по голове. — Хреново уходить с поля, когда проиграл. Всегда кажется, что надо было что-то такое сделать, а ты не сделал. Но по факту просто так бывает, и все. Даже у самой крутой команды бывают неудачные дни.

— Вы в прошлом году проиграли пять-ноль, — говорит Даня. — В одной-четвертой плей-офф.

— Ты моя маленькая футбольная энциклопедия, — усмехаюсь я. — Да, было такое.

— Ты переживал?

— Конечно.

— Плакал?

— Нет, но хотелось. Проигрывать всегда обидно.

— И что делать?

— Да ничего особенного. Изучаешь свои ошибки, собираешься и движешься дальше. Других вариантов нет.

Даня задумчиво кусает губы и молчит.

Хотелось бы мне знать, что происходит в этой голове.

О чем он сейчас размышляет? Какие мысли обдумывает?

— А я могу не пойти на тренировку во вторник? — вдруг спрашивает он.

— Можешь. Можешь вообще бросить футбол.

— Ладно, — кивает Даня. А потом с деловитым видом подтягивает шорты и интересуется: — Пап, а можем сейчас заехать за наггетсами и картошкой фри? Я кушать хочу.

— Можем, — хрипло говорю я, борясь с комком в горле. — Конечно, можем.