Глава 23.

— Пока, чемпион, — весело говорит второй тренер Дани и дает ему пять. — Отлично потрудился на тренировке.

— Спасибо, — тихо говорит Даня, стараясь казаться равнодушным, но я же вижу, каким восторгом сияют его глаза.

И как только машина его тренера отъезжает от нашего подъезда, моего сына словно прорывает:

— Мам, я стоял на воротах! Макс мне разрешил! А еще я отбил пенальти. И отдал одну голевую. А еще я упал и поймал мяч в руки, когда на меня Денис бежал. Он меня чуть не стукнул ногой по голове, но успел перепрыгнуть. А Макс сказал, что это было круто!

— Я очень рада, солнышко, — говорю я, хотя внутри меня что-то испуганно сжимается от фразы «чуть не стукнул по голове». — Ты правда молодец.

— Жалко, что ты не видела! А ты можешь в следующий раз прийти посмотреть? Я спрошу, когда на тренировке не будет Вадима, и ты придешь. Ладно, мам? Придешь?

— А почему нужно, чтобы не было Вадима?

— Потому что он меня не поставит в ворота, — рассудительно говорит Даня. — Он говорит, что надо хорошо научиться играть в поле, только тогда можно будет в ворота. А я никогда не научусь хорошо в поле играть.

— Почему?

— Там надо толкаться, — со вздохом сообщает мой сын. — А я не люблю толкаться. Мне не нравится. Мне нравится мяч ловить.

— Может, в теннис тогда пойдем? — с надеждой спрашиваю я.

— Мам, в теннисе не ловят мячи, ты что? — возмущается он. — Их там ракеткой отбивают. И они там маленькие, это не то! Я не хочу на теннис!

— Ладно, ладно. — Я быстро целую сына, который начинает злиться. — Никакого тенниса, я поняла.

Мы ужинаем с Даней вдвоем — как обычно. Проверяем сделанные уроки — как обычно. А перед сном я читаю ему книгу и сижу еще немного у его кровати, пока он устраивается поудобнее под одеялом.

— Вадим не приедет сегодня? — вдруг спрашивает Даня.

— Нет. У него дела.

— Понятно.

Я не понимаю, какая эмоция стоит за этим ответом.

Даня рад, что его отца сегодня не будет? Или наоборот, расстроен? А может, ему вообще все равно?

Лично я подозревала, что все закончится именно так. Хотелось, конечно, верить в лучшее, но в глубине души я знала, что Вадиму быстро надоест роль папы. Это не для него. Он к этому не привык.

Поэтому и слился под первым попавшимся предлогом.

Что ж, я не удивлена.

— Мам, — вдруг говорит Даня. — У меня вопрос.

— Да, солнышко?

— А может Макс быть моим папой?

Я вздрагиваю.

— Нет, — осторожно говорю в ответ. — Это так не работает, малыш.

— Жалко.

— Почему?

— Макс меня хвалит, — бормочет Даня куда-то в подушку. — А Вадиму я не нравлюсь.

— Нравишься. Ты его сын. Все папы любят своих детей.

— Не все, — тихо возражает Даня.

Я стискиваю челюсти, чувствуя, как ярость клокочет в горле.

Ардовскому повезло, что его сейчас нет в квартире. Иначе я придушила бы его голыми руками. Лучше оставить сына сиротой, чем вот с таким отцом.

— Я очень тебя люблю, — глухо говорю я, чуть успокоившись, и глажу Даню по спине. — Ты мой самый любимый сын.

Он фыркает от смеха.

— Ты не можешь так говорить.

— Это еще почему?

— Потому что у тебя всего один сын.

— Один — самый любимый! Все правильно.

Обнимаю его вместе с одеялом и какое-то время мы так лежим.

Потом целую Даню в лоб и выключаю свет в его комнате.

— Спокойной ночи, самый любимый из всех моих детей.

Слышу, как он снова смеется, и на душе становится чуть легче.

Ухожу в зал и без сил падаю на диван, закрыв лицо руками. Кажется, я ошиблась, когда позволила Ардовскому войти в жизнь Дани.

Остается надеяться на то, что он скоро уйдет от нас в свою прежнюю веселую жизнь и перестанет снижать самооценку моему мальчику.

Иду на кухню, яростно перемываю всю посуду, оттираю все поверхности, и спустя час и пару кружек ромашкового чая меня немного отпускает. Наконец-то можно сесть за финальную главу сценария.

Я пишу, не думая о времени, погружаюсь в историю с головой и в какой-то момент отключаюсь вообще от всего. Дарю счастье своим героям, наказываю главного злодея, даю шанс на исправление второстепенному персонажу, и свожу воедино все линии. Вот так, да. Поставив точку в последнем предложении, смахиваю слезы с ресниц.

— Я это сделала, — шепчу я сама себе. — Боже, я это сделала! Я его дописала!

На часах три ночи.

Завтра дам тексту отлежаться, а послезавтра приступлю к редактуре. И потом уже отправлю. Но это все будет позже — а сейчас можно просто порадоваться.

Иду на кухню, чтобы поставить еще раз чайник, и в этот момент вдруг телефон пиликает уведомлением.

Ардовский.

«ты не спишь?»

Удивленно хмурюсь.

Какое ему дело? Он сам шарится непонятно где, а я должна ему отчитываться?

Дважды перечитываю сообщение, но потом все же решаю ответить.

«Нет, не сплю».

«можно я приеду?»

«Нельзя, Даня уже спит, ты его разбудишь».

«я ненадолго. пожалуйста. просто буду у подъезда. выйдешь ко мне на минуту?»

Я ничего не отвечаю, и через некоторое время Ардовский пишет снова.

«пожалуйста»

Я теряюсь в догадках, что ему надо, а потом вдруг понимаю: он хочет уехать насовсем.

Точно.

Решил свалить и поэтому хочет попрощаться и, может, откупиться деньгами. А ночью пишет специально, чтобы не видеться с Данькой перед отъездом… Все сходится.

— Какой же ты мудак, Ардовский, — шепчу я.

«Выйду ровно на две минуты» , — сухо пишу в ответ.

«спасибо, еду»

Допиваю чай, который теперь не лезет в горло, накидываю куртку и перед тем, как выйти на улицу, проверяю Даню.

Крепко спит.

— У тебя всегда буду я, — шепчу я еле слышно. — А он пусть катится к чертям.

Спускаюсь вниз к подъезду и почти сразу же из-за угла выворачивает такси. Машина останавливается, и оттуда выходит Ардовский.

Он выглядит ужасно — лицо бледное, почти серое, волосы всклокочены, на подбородке неопрятная щетина.

— Поля…

— Вадим? — холодно отзываюсь я.

Он смотрит на отъезжающую машину такси, а потом переводит глаза на меня.

От этого больного тоскливого взгляда все презрительные слова, которые я собиралась ему сказать, застревают в горле.

«Может, у него мать умерла?» — мелькает в моей голове мысль.

Это, как минимум, объяснило бы его состояние.

— Что случилось, Вадим? — тихо спрашиваю я.

Он подходит чуть ближе ко мне и вдруг опускается на колени. Прямо в осеннюю грязь.

— Прости меня, — хрипло выдыхает он. — Я тебе не поверил и все испортил.

Что происходит?

Я смотрю сверху вниз на его темную макушку и ничего не понимаю.

Что за странные извинения посреди ночи?

— Ты пьяный что ли? — сухо спрашиваю я.

Это единственное объяснение, которое мне приходит в голову.

— Если бы, — говорит Вадим с невеселым смешком. — Я пытался, но меня начало тошнить уже после первых трех стопок. Кажется, после тридцати уже поздно начинать пить.

— А зачем ты пил?

— Думал, легче станет.

— Стало?

— Нет.

Он все еще стоит на коленях, а я вспоминаю его слова и вдруг начинаю складывать одно с другим.

— Подожди, — хмурюсь я. — Ты сказал, что не поверил мне. Ты про…

— Про Даню. Про твою беременность. Про то, что ты приходила к моей матери. — Последнее слово Вадим буквально выплевывает, и его лицо кривится. — Теперь я знаю, что ты говорила правду. Только правду. А я, дебил, тебе не верил.

— То есть теперь веришь? — медленно спрашиваю я.

— Да.

— А что изменилось?

— Мама во всем призналась.

Я заторможенно киваю.

Внутри меня странная пустота. Я, наверное, должна чувствовать радость или хотя бы удовлетворение, но ничего этого нет.

Мне как будто… все равно?

— У меня возникли подозрения, — торопливо говорит Вадим. — Она оговорилась, я спросил, она начала кричать, потом была скорая, укол, а пока она спала, я нашел ее старые ежедневники. По ним было все понятно. И потом я спросил уже прямо, и она призналась, что врала мне.

— Ей хотя бы жаль? — зачем-то спрашиваю я.

Вадим резко мотает головой.

Ожидаемо.

Этой женщине на всех плевать, кроме ее драгоценного сыночка.

Я теперь тоже мать, у меня тоже есть сын, которого я люблю до безумия, но я не могу себе представить, что ради карьеры Дани я бы сломала чужую жизнь. Просто не могу.

— Прости, — еще раз говорит Вадим грубым, хриплым голосом. — Я знаю, что это ничего не изменит, но… — Его лицо искажается, и он выдыхает с диким отчаянием. — Ты бы знала, как я хочу все исправить!

— Машины времени не существует, — тихо говорю я, подавляя странное неуместное желание погладить его по голове. — Вставай, асфальт мокрый. А мы не в драматическом фильме, чтобы ты искупал свои грехи стоянием на коленях. Это бессмысленно.

Помедлив, Вадим поднимается.

Теперь все привычно — он выше меня и, как обычно, надо слегка задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

Но в глаза я как раз не смотрю.

Запахиваю куртку от ветра и даже не знаю, что сказать.

Слов нет, эмоций тоже.

А толку от них? Я и так знаю, что я говорила правду.

— Из-за нее я потерял сына, — говорит Вадим хриплым, напряженным голосом. — Я мог бы взять Данила на руки, когда он родился. Я был бы ему хорошим папой.

— Не факт. Ты мог настоять на аборте.

— Никогда, — упрямо возражает он. — Поверь, Поля. Никогда.

— Ребенок — это расходы.

— У меня даже в то время было достаточно денег, чтобы ты и Даня жили в самых лучших условиях. А не так, как вы… — Вадим мучительно выдыхает и смотрит на меня. В темных глазах бездна. — Поль, как ты справилась? Как ты все это вынесла?

— А какой у меня был выход? — горько усмехаюсь я. — Мама сидела с Даней, пенсия у нее была копеечная. Если бы я не зарабатывала денег, нам просто было бы нечего есть. Вот я и работала. Кем могла.

— Семь лет… — Вадим качает головой, как будто сам себе не верит. — Я задолжал тебе целую жизнь. Нормальную жизнь. С учебой, подругой, развлечениями…

— Уже поздно, Вадим. Мне все это не нужно.

— У тебя будут деньги. Отдельный накопительный счет я создам для Данила, остальное все отдам тебе.

— А ты? Тебе деньги не нужны? Или ты помирать собрался?

Последняя фраза должна была прозвучать как грубая шутка, но Вадим задумывается над этим вопросом на полном серьезе.

— Нет, — наконец отвечает он. — Не собрался. Я не оставлю вас.

— Нас?

— Ты моя жена, Данил — мой сын. Вы моя единственная семья, я за вас отвечаю.

— Не единственная. У тебя, насколько я помню, еще мать есть.

— Уже нет, — отзывается Вадим таким тусклым голосом, что меня передергивает.

— Она что… — Я хмурюсь и не заканчиваю вопрос, но он понимает.

— Жива. Но я не планирую с ней больше общаться.

— Никогда? — растерянно спрашиваю я.

— Никогда.

Вадим говорит это так твердо, так жутко, так бескомпромиссно, что у меня мороз идет по коже.

Я ненавижу его мать. Ненавижу так сильно, как только можно кого-то ненавидеть.

Но в душе все равно вспыхивает непрошеное сочувствие к ней.

— Это очень жестоко, — тихо говорю я.

— Нет. Жестоко — то, что она сделала с тобой. С нашим сыном. Я никогда не смогу ее простить. — Вадим тяжело смотрит из-под нахмуренных бровей. — Так же, как и ты, наверное, никогда не сможешь простить меня. Я понимаю это, Поля. Я не дурак.

— Уже поздно, — шепчу я. — Я пойду.

Но стою на месте.

— Когда я тебя встретил тут, на стадионе, — вдруг говорит Вадим, — я подумал, что это судьба. Прошло столько лет, а меня к тебе все равно тянет, как магнитом. Ни с кем такого больше не было. Только той весной, когда мы… и вот сейчас. Я хотел начать все заново. Очень хотел.

— Теперь ты понимаешь, почему это невозможно, — еле слышно отзываюсь я.

— Я сделаю для тебя все, что угодно, Поля, — с неожиданной силой говорит он. — Все.

— Для меня — не надо. — Я кривлю губы в неловкой улыбке, не желая показать, что его слова меня задели. — Сделай лучше что-нибудь для Дани. Ему не нужен строгий тренер, ему нужен папа, который его любит. Который всегда на его стороне.

— Я люблю его, — глухо говорит Вадим. — Очень люблю.

— Он так не думает, — безжалостно сообщаю я. У Вадима поникают плечи, и меня опять пронзает странная потребность погладить его. На этот раз по руке. — Попробуй для начала поставить его в ворота. Ваша команда от этого не развалится. Второй тренер сделал так сегодня, и Даня мне только об этом весь вечер твердил. Он был такой счастливый.

— Послезавтра он поедет на на турнир вторым вратарем, — отрывисто говорит Вадим. — Но я не знаю, поможет это или нет. Мне кажется, Данил меня боится.

— Неудивительно. Попробуй меньше дергать его и больше хвалить. Начни хотя бы с этого.

Вадим открывает рот, как будто хочет что-то возразить, но вместо этого делает короткий выдох и кивает.

— Да. Хорошо. Попробую.

Секунду мы стоим молча.

— Я пойду, — первым нарушает тишину Вадим. — Спасибо, что ты вышла ко мне. Что поговорила.

— Четыре ночи, куда ты сейчас пойдешь?

— К себе в квартиру, наверное.

«Можешь лечь у нас на кухне», — едва не вырывается у меня.

Но я сдерживаюсь.

Это было бы неправильно. И ему, и мне нужно пространство, чтобы подумать. Чтобы успокоиться.

А сейчас между нами все слишком острое, воспаленное и болезненное. Как нарыв.

— Как доберешься до дома, напиши, чтобы я знала, что с тобой все в порядке, — говорю я. — Доброй ночи, Вадим.

И ухожу в подъезд, захлопнув за собой дверь.