Глава 22.

Вадим

Она спит.

Успокоительные подействовали почти сразу. Врач их вколол первым делом, потому что мама была не в адеквате, когда я вызывал скорую. Повторяла, что лучше ей умереть, что я ее предал и прочий бред.

Я боялся, что у нее может случиться повторный инсульт, но в больнице сделали КТ, и оно показало, что все в порядке.

— Похоже, что это просто невротическая реакция на стресс, — сказал врач. — Были какие-то предпосылки?

— Были, — кивнул я.

Полусонную, маму вернули обратно в квартиру, и вот она спит, а я хожу кругами по комнатам. Не могу уйти.

Во-первых, кому-то с ней надо остаться, а во-вторых, мы не закончили наш разговор.

Иначе я мог бы просто вызвать сиделку.

Пишу Полине сообщение, что не смогу забрать Данила из школы, потому что маме стало плохо. Она отвечает коротким «ок».

Уверен, под этим подразумевалось «я столько лет без тебя справлялась, обойдусь и сейчас». Я тяжело вздыхаю и тру виски.

Головная боль не прошла, хотя я выпил уже две таблетки.

Я знаю, что Полина справится без меня. Но я не хочу этого. Я хочу быть отцом своему сыну.

Я хотел бы им быть с первых дней его жизни, а не через семь лет.

Сейчас мы с Данилом как чужие, и в общении с ним я как будто иду по минному полю.

Я его не знаю так, как Полина. Он мне не доверяет так, как Полине. Он даже не называет меня папой.

Реально ли вообще что-то с этим сделать или уже поздно? Или я навсегда останусь для своего сына чужим мужиком?

От нечего делать захожу в свою старую комнату. После моего отъезда в футбольный интернат мама переделала ее под свой рабочий кабинет. Тут все еще стоит моя старая кровать, но остальное пространство занимают два огромных книжных шкафа. Там мировая классика, мамины книги по методике, всякие словари и сборники упражнений, а еще детективы в ярких обложках.

На самой нижней полке какие-то книги без названий. Я вытаскиваю наугад одну из них и быстро понимаю, что это не книга, а ежедневник. Мама каждый год покупала такие толстые ежедневники в кожаных обложках и тщательно их вела. Записывала дела, уроки, учеников…

Даже не знал, что она их хранит, а не выбрасывает.

У меня вдруг резко приливает кровь к лицу.

Я начинаю вытаскивать ежедневники один за другим, пытаясь найти нужный год. Мне нужен шестнадцатый. Вот он.

Это был апрель.

Сто процентов апрель.

Я нахожу страницы этого месяца, нахожу ту самую неделю каникул, где каждый день аккуратным маминым почерком написано «Полина Лебедева, ЕГЭ». Рядом еще приписаны какие-то темы, которые они проходили. В груди все сжимается так, что становится трудно дышать.

Листаю дальше. Каникулы заканчиваются.

Теперь занятия с Полиной стоят дважды в неделю. Во вторник и четверг.

А начиная с семнадцатого мая ее имя оказывается зачеркнуто. Злыми резкими линиями, как будто чиркал ребенок. В одном месте даже бумага прорвана.

Я внимательно изучаю страницы до и после этой даты.

Внизу мама обычно пишет запланированные дела.

Шестнадцатого мая их много. И с работой они, похоже, никак не связаны.

«позвонить маше узнать про а.»

«позвонить вадику проверить не звонила ли п.»

«деньги?!»

Если я верно помню, тетя Маша, мамина подруга, работала в больнице. Или даже в роддоме. И тогда «а.» означает…

Черт. Черт!

Я с силой зажмуриваюсь. Больно везде.

Такое чувство, что меня режут наживую.

В этом ежедневнике нет ни одного прямого доказательства, но они уже и не нужны.

Язнаю , что это была мама.

Знаю.

Не знаю только, как дальше с этим жить.

Остро хочется напиться, чтобы ничего не чувствовать, но я не могу. Не сейчас.

Надо еще поговорить с мамой. Посмотреть ей в глаза. Спросить, зачем.

Горло вдруг перехватывает, и я резко сажусь на пол, закрывая лицо руками. Меня всего трясет от сухих рыданий, но из глаз не выкатывается и слезинки. Не умею плакать. Даже в детстве, кажется, не плакал.

И сейчас хочу, но не могу.

Не могу.

Я не знаю, сколько я так сижу, скорчившись на полу. Потом все-таки встаю и беру телефон. Я отменяю сиделку, я пишу Максу, второму тренеру, чтобы он заехал за Данилом и забрал его на тренировку. Заодно прошу его провести сегодня тренировку за меня.

«Ард, это последняя перед воскресным турниром, уверен?»

«Без вариантов, матери плохо. Ты справишься»

«Понял! Да, без вопросов, Даньку тоже заберу и потом привезу. Адрес дашь?»

Пишу Полине про тренировку и про то, что за Данилом заедет Макс. Пишу спокойно, сухо, по-деловому, хотя пальцы трясутся.

Я должен писать не это. Я должен писать «прости, прости меня пожалуйста, прости, что я тебе не верил, прости, что моя мать поломала твою жизнь».

Но как я сейчас могу это написать? Это просто слова. Тупые слова, которые нихрена не изменят и ничего не вернут.

Из маминой комнаты доносится кашель.

— Вадик? Вадик, ты тут? — слабым голосом спрашивает она.

Молча встаю и иду к ней.

Она проснулась и пытается сесть, опираясь на локти. Лицо у нее какое-то потерянное.

— Я думала, меня в больницу увезли.

— Увезли и вернули домой, с тобой все в порядке, — хмуро говорю я. — Просто истерика.

Мамино лицо собирается жалостливыми морщинами.

— Чуть не угробил ты меня, — бормочет она себе под нос. — Придумал тоже, родной матери такое говорить. Померла бы и все. Вот и награда за все годы.

— Прекращай, — говорю я, и в моем тоне, видимо, звучит что-то такое, от чего мама и правда затыкается.

Она напряженно поднимает на меня взгляд.

— Я знаю, что это ты, — бесцветно сообщаю я. — Пока ты спала, я залез в твой старый ежедневник. Там все написано. И про Полину, и про аборт.

Мама меняется в лице.

Я знаю, что это не очень честно: она еще на стрессе, она под препаратами и сейчас вряд ли дословно помнит, что именно там писала. Но мне плевать.

Феерично плевать.

Мама поджимает губы и молчит.

Не отрицает.

— Зачем? — тихо спрашиваю я, хотя мне хочется выть в голос. — Зачем?!

— Ради тебя, — без единого колебания отвечает она. — Только ради тебя, сыночек.

— Ты издеваешься?!

— Я знала, как будет лучше. Полине надо было просто сделать аборт, и все. И у нее не было бы никаких проблем. Но нет, на такое она, значит, пойти не смогла, а как плодить нищету — так пожалуйста. Эгоизм это и глупость, вот что.

В мамином голосе звучит такая жесткая уверенность в своей правоте, что у меня мороз идет по коже.

— Это мой ребенок, — шепчу я. — Наш. Я имел право знать. Я имел право принять решение. Вдвоем с Полиной. Ты не должна была в это лезть. Ты должна была дать ей мой номер и поддержать.

— А еще что я должна была сделать? — сухо интересуется она. — Может, денег ей выдать и у себя поселить?

— Мам, ей было восемнадцать! Я повел себя как мудила, переспал с ней и уехал, но ты же взрослая. Ты, блин, ее учительница. Разве тебе не было ее жалко? Ты могла позвонить, надавать мне по мозгам или хотя бы просто сказать, что Полина…

— Ну уж нет, — перебивает мама. — У тебя тогда только появился первый хороший контракт, у тебя были шикарные перспективы, Вадик. Я не могла позволить какой-то дуре сломать тебе жизнь.

— Поэтому сломала жизнь ей?

Мама поджимает губы.

— Я ее не заставляла с собой спать, — строго сообщает она. — Полина сама ноги перед тобой раздвигала, сама решила рожать, а потом у нее все кругом виноваты оказались. Ты тут не при чем, Вадик. Не надо мучиться. Ты у меня хороший мальчик, я знаю, добрый. Тебе всегда всех жалко…

Меня прорывает грубым истеричным смехом, который переходит во что-то, похожее на рыдания.

— А тебе своего внука не жалко? — хриплю я.

— Мальчишку жаль, да, — соглашается мама. — Но я ж не думала, что она его родила. Сама виновата.

Мне так хреново, что хочется свернуться клубком, как раненому зверю, и забиться куда-нибудь в угол. Но я усилием воли держусь на ногах и оглядываю мамину спальню.

На комоде стоит наша с ней фотография. Там мне лет семь: беззубая улыбка, на шее медаль, а в руках статуэтка — приз лучшему игроку турнира. Мама сияет, обнимая меня. Она тут молодая и очень красивая.

Хотел бы я сейчас заплакать. Может, легче бы стало.

Мама ведь и правда любит меня. А я люблю ее. И одновременно ненавижу с такой силой, что меня это пугает.

— Ты говоришь, что Полина сама виновата? — спрашиваю я спокойным чужим голосом.

— Да, сынок, — облегченно выдыхает она. — Все так.

— Тогда и ты, мам, сама виновата.

— В чем?

— В том, что никогда больше меня не увидишь. И внука тоже. Деньги, сиделки, лучшие врачи, круглосуточный уход — все, что угодно. Я все тебе дам. Хоть частный самолет. Но я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Мама испуганно смотрит на меня. В ее лице появляется что-то жалкое. Почти детское.

— Вадик… Сыночек!

Я мотаю головой.

Иду к дверям. Оборачиваюсь.

— Я простил бы тебе все, что угодно, мам. Но не это. Не могу. И не смогу. Прости.

Мама кричит мне вслед, но я все равно выхожу из квартиры. Стоя в подъезде, звоню сиделке.

— Надя, вы сможете приехать прямо сейчас и остаться на ночь? Тройная ставка. Да, очень надо.

Я стою у дверей квартиры, прислушиваясь к маминым крикам. Раз кричит, значит, как минимум, она в сознании. Замолчит — вызову опять врача.

Но крики не утихают, а когда я вижу запыхавшуюся Надю, в груди разливается облегчение. Сухо описываю, что у мамы была истерика, что мы ездили в больницу и что сейчас она снова не в себе.

— Побудьте с ней, — говорю я. — Если не справитесь, вызывайте частную скорую. Номер я вам давал.

— А что случилось-то, Вадим Александрович? — спрашивает Надя.

— Думаю, она вам сама расскажет. Но не советую верить, у нее, кажется, развивается паранойя.

— Ой да не пугайте. Я не первый день с такими больными, — машет рукой Надя. — Напишу вам потом, как и что.

— Спасибо. Я завтра предложу вам новые условия работы, надеюсь, они вам подойдут. Но это уже завтра. Все завтра.

— С вами все хорошо, Вадим Александрович? — тревожно окликает меня Надя, когда я уже начинаю спускаться по лестнице.

— Нет. Но это не ваша проблема. Заботьтесь о своей пациентке.

Выхожу на улицу, где уже начинает темнеть, и глубоко дышу. Но все равно такое чувство, что мне не хватает воздуха.

В кармане вибрирует телефон. Достаю, смотрю на имя звонящего — Макс.

Я бы не стал ему отвечать, но вдруг что-то с Данилом?

— Слушаю, — хрипло говорю я в трубку.

— Ард, отвлекаю?

— Немного.

— Тогда потом. Про твоего сына просто хотел поговорить.

— Говори сейчас, — резко перебиваю я. — Что с ним случилось?

— Да ничего, — растерянно говорит Макс. — Ты почему сразу на панике? Просто хотел сказать, что он сегодня в ворота попросился. Ну я его и поставил ко второй команде, к тем, кто на турнир не едет.

— Я знаю, что он плох в воротах, — говорю я. — Но спасибо, что дал ему постоять.

— Ард, да в том-то и дело, что нет. Не плох. Наоборот: у Даньки отлично получается. На мячи бросается как лев. Даже пацаны все удивились. Я потому и звоню: не хочешь его вторым вратарем в воскресенье взять?

— У нас уже есть Макс и Саша.

— В теории они, конечно, есть, — соглашается он. — А на практике все сложнее. Вот моего тезки сегодня не было на тренировке.

— Почему?

— Мама его звонила, сказала, что Максим заболел. Фиг знает, оклемается к турниру или нет.

— Ладно, — медленно говорю я. — Давай попробуем.

Еще несколько минут я слушаю отчет по тренировке, потом кладу трубку и отчаянно тру лицо ладонями.

Макс не слепой и не подхалим. Если он говорит, что мой сын хорошо стоял в воротах, значит, так и было.

Но почему Данил при мне такого результата не показывал? Я же своими глазами видел, как он боится мяча.

А может, он не мяча боялся?

А меня?

Как же хреново, господи. Как же хреново.

Я вызываю такси и еду в свою квартиру. В магазине у дома покупаю пару бутылок того, что может хотя бы немного приглушить дикую боль внутри.

От того, что у меня есть сын, который не знает меня и боится.

От того, что у меня есть жена, которая ненавидит меня и правильно делает.

От того, что у меня есть мама, которая ради меня поломала жизни моим жене и сыну.

И виноват в этом всем я.

Если бы я не соблазнил Полину, если бы я ее не бросил, если бы я нашел ее раньше, если бы я поверил ей сразу, а не начал с шантажа и угроз…

Но я не сделал ничего из этого.

Я виноват. Я.

И я не понимаю, как мне с этой виной жить.