Глава 21.

Вадим

Сегодня тяжелый день.

Свадьба, поездка к маме, интервью эти… А вечером еще тренировка, которую нельзя пропускать.

На тренировке я говорю команде, что Данил — мой сын.

Многие мальчишки и так уже знают это из интернета, поэтому скрывать нет смысла. Но я сразу объясняю им, что фамилия «Ардовский» на майке не означает никаких привилегий для Данила.

К своему сыну я буду относиться так же строго, как и к остальным. Если не строже.

Именно поэтому Данила нет в том списке, который я объявляю после тренировки. Список тех, кто поедет на наш первый турнир.

Мой сын сейчас самый слабый в команде. Если я возьму его на игру, это будет плохо для всех. Для него, потому что он опозорится. Для пацанов, потому что они увидят особое отношение. И для команды, конечно же. Потому что игра Данила никак не приблизит нас к победе.

Он вроде воспринимает это спокойно, но когда мы приезжаем домой, сразу же закрывается в своей комнате и там громко плачет. Не пускает к себе ни Полину, ни меня.

И это делает наш тяжелый день еще хуже.

— Ты своим футболом ломаешь психику моему сыну, — яростно шипит на меня Полина на кухне.

Ее сыну!

— Нашему, — зло поправляю я. — Это и мой сын тоже.

— Тогда почему ты так к нему относишься, если это твой сын? Так сложно дать ему выйти на поле?

— Мы с ним не выиграем.

— И что? Корову вы там что ли проигрываете или олимпийское золото? Ты его вообще не хвалишь — только ругаешь и давишь. Он же ребенок, скажи ему хорошее, помоги, дай шанс.

— Давай я сам разберусь с тем, как тренировать свою команду и своего игрока.

— Ты ему не тренер, а отец. Ну или как минимум пытаешься так называться.

— Я сам разберусь, — ровно отвечаю я, хотя внутри меня рвет на части.

А вдруг Полина права? Вдруг я сейчас нанес своему сыну психологическую травму?

— Господи, ненавижу тебя, — устало выдыхает она и трет глаза, на которых еще остался свадебный макияж. — И тебя, и твою маму. Вы все хорошее вокруг себя пытаетесь уничтожить. Но своего ребенка я вам мучить не позволю.

Полина уходит в комнату к Данилу и сидит там с ним весь вечер.

Кажется, даже ночует там.

А может, и нет. Я не знаю — я засыпаю раньше. На кухне. На все том же отвратительном надувном матрасе.

Утром меня опять находит Данил и серьезно говорит:

— Вы же теперь с мамой муж и жена.

— Да, — сонно соглашаюсь я, пытаясь собрать мысли в кучу.

— А почему ты снова спишь тут?

— Мы поссорились, — честно говорю я.

Это маленькая часть правды, но все же правда.

— Из-за меня?

— Немного. Но ты не должен переживать из-за этого.

Он молчит, и я хмурюсь.

Черт, ну не умею я с детьми разговаривать. Как это правильно делать надо?

— Я не мог поступить иначе, — говорю я, решив не ходить кругами, — Я думаю о команде в целом, понимаешь? Если тебе это тяжело и ты хочешь другого тренера, это нормально. Я найду кого-нибудь.

— Нет. Не хочу. — Данил как-то очень по-взрослому вздыхает. — Я понимаю, почему ты не взял меня. Я правда плохо играю.

— Тебе просто надо больше тренироваться, — киваю я.

Данил как-то странно молчит, и я напрягаюсь.

— Ты же хочешь дальше ходить на тренировки?

— Я не знаю, — тихо говорит он, и у меня сжимается сердце.

— Ничего страшного, — с трудом выдавливаю я. И добавляю еще раз, более уверенно: — Ничего страшного. Подумай, я не тороплю.

Разве мог я когда-то представить, что мой сын не захочет заниматься футболом? Что не будет в нем лучшим, как я? Что будет бояться толкнуть соперников?

Когда я думал о будущей семье, о детях, в своих мыслях я держал на плечах веселого темноволосого мальчишку, похожего на меня. Такого крепкого наглого пацаненка.

Но это всего лишь фантазии. И они не имеют ничего общего с хрупким стеснительным Данилом, у которого нежное, почти девчоночье лицо, и тонкие светлые волосы. Он не боец и не лидер, он боится лишний раз что-то спросить или сказать. Но это ничего не значит. Он мой ребенок. Мой. И я загрызу любого, кто будет его обижать.

Даже если это будет моя мама.

Вчера поездка к ней вышла отвратительной. Частично из-за Полины, которая вела себя так назло мне. Частично из-за матери, которая вела себя еще хуже.

Вчера у меня не было сил, но сегодня я с ней поговорю.

С мамой — потому что с Полиной разговаривать бессмысленно.

Она злится, она изливается ядом, она грызет меня за каждое слово и каждое действие. И я тоже на нее злюсь.

Неужели так трудно усмирить свою гордыню?

Трудно сказать мне хотя бы банальное «спасибо», когда я покупаю ужин?

Трудно посмотреть на меня не с ненавистью, а по-нормальному?

Последнее задевает больше всего.

Бесит. Вытаскивает из меня все самое плохое.

Я не могу смириться с ее ненавистью. Я ее не заслужил! Уж точно не в таком масштабе!

— Я сама отведу Даню в школу, — вдруг раздается ледяной голос Полины.

Она стоит на пороге кухни, скрестив на груди руки.

— У тебя травма.

— Мне уже лучше. Теперь наоборот надо ходить.

— По лестницам?

— Это тренирует ногу.

— Как хочешь, — устало отзываюсь я.

В голове вдруг вспыхивает вчерашнее интервью. Полина отработала его на пять с плюсом.

— Как вы решились так рано родить ребенка? — спрашивала журналистка.

Она заранее извинилась, что вопросы будут не очень приятные, но зато это закроет рты всем в интернете. Не будет поводов копаться в нашем грязном белье дальше.

— Я просто была очень сильно влюблена, — мягко и очень искренне ответила ей Полина и улыбнулась. Легко, одними уголками губ.

Меня этой улыбкой ударило под дых, все внутренности обожгло болью.

— Были? — зацепилась журналистка.

— Была, — твердо сказала Полина. — Потому что влюбленность — это чувство юных людей. Чувство, которое хорошо только для начала отношений. Влюбляются просто так, и это быстро проходит, а вот любят уже за что-то. И это навсегда.

— И за что вы сейчас любите Вадима?

Я насторожился. Ловил каждое слово.

Знал, что это вранье, но все равно хотел услышать.

— Можно я не буду говорить это на широкую аудиторию? — красиво вывернулась Полина. — Это все-таки очень личное.

— Конечно, — сверкнула улыбкой журналистка, а я выдохнул и почему-то почувствовал себя разочарованным.

Как и сейчас.

Откидываю одеяло, встаю с надувного матраса и ловлю на себе быстрый взгляд Полины. Но она тут же отворачивается.

— Уходи, мне завтрак сделать надо, — холодно говорит она.

«Я тебе никогда это не прощу», — внезапно вспоминаю я ее вчерашние слова и одновременно вспоминаю весь тот бред, который вчера несла мать.

Надо с этим разобраться. Прямо сейчас.

У меня как раз есть время, раз Полина решила сама вести ребенка в школу.

Я быстро принимаю душ, одеваюсь, еще раз говорю Данилу, что он может поменять школу, чтобы к нему не лезли, снова выслушиваю отказ («не хочу, мне тут нравится») и спускаюсь вниз к машине.

Еду без звонка. Мама в любом случае дома.

И ей придется меня выслушать, хочет она этого или нет.

У подъезда я сталкиваюсь с круглолицей улыбчивой Надей — маминой сиделкой.

— Ой, здравствуйте! А вы к мамочке, да? — простодушно спрашивает она. — Мы с ней все утренние процедуры сделали, я ее переодела, накормила, чаем напоила и оставила телевизор смотреть. В обед вернусь.

— Вы золото, Надя, — искренне говорю я. — Так хорошо со всем справляетесь.

— Да что вы, — отмахивается она. — Это ж моя работа. Вы большие деньги платите, за них и не такое можно вытерпеть! — Она осекается. — Ох, я не в этом смысле! Ну ляпнула так ляпнула. Вы не подумайте. Ваша мама…

— Все в порядке. Я в курсе, что мама не самый простой человек, — усмехаюсь я, хотя внутри пробегает неприятный холодок.

Я все же думал, что у Нади с мамой что-то типа дружеских отношений. А оказывается, моя мама даже своей исключительно милой сиделке умудряется выносить мозг.

Поднимаюсь, открываю дверь своим ключом и нахожу маму на диване.

— Сынок! — радуется она. — А я думала, Надька забыла что-то. Она вообще все время что-то забывает. Я ей говорю-говорю, а все без толку. Мне кажется, Вадик, что она подворовывает: еду мою к себе домой тащит, пока я не вижу.

— Тебе кажется, — холодно говорю я. — У тебя полный холодильник еды. И Надя мне отчитывается по каждой закупке.

— Ну не знаю, не знаю, — бормочет мама себе под нос. — А ты один приехал? Или с мальчиком?

— Мальчика вообще-то зовут Данил, — раздраженно говорю я. — И нет, он в школе сейчас. Я про него как раз и хотел с тобой поговорить.

— Запущенный ребенок, — тут же сообщает мама. — Запущенный. Но чего ждать, если у его матери нет никаких понятий об элементарной вежливости. Я надеюсь, ты заставишь ее извиниться после вчерашнего. Иначе я ее больше в дом не пущу.

— Прекрати! — рявкаю я. — Прекрати поливать грязью моего ребенка и мою жену.

Мама испуганно распахивает глаза, у нее начинают кривиться губы, как у маленькой.

— Вадик, — шепчет она. — Сыночек, я-то чем перед тобой виновата?

В первое мгновение мне хочется извиниться за свою грубость. Это какое-то глубокое, очень детское желание, но я себя одергиваю.

Я в своем праве.

— Я не позволю Полине грубо разговаривать с тобой, но и ты должна быть с ней вежливой, — твердо говорю я. — А самое главное, мам, ты не должна так общаться с Данилом.

— Как «так»?! Что тебе опять не нравится? — всплескивает она руками. — Ну калека я теперь, да, не могу нормально поиграть с внуком, даже блинов не могу ему испечь. Зато вот альбомы ему вчера показала, чтобы гордился тобой.

— При чем здесь блины? — цежу я сквозь зубы. — Я тебе разве про это говорю? Ты вчера постоянно дергала Данила, что он какой-то не такой. Слишком худой, слишком слабый, слишком неспортивный.

— Так это же чистая правда, сынок, — недоуменно говорит она. — Что тут обидного?

— Он замечательный ребенок! — рычу я. — С ним все в порядке!

— Никто и не говорит, что не в порядке, — быстро соглашается мама. — Глазки вроде умные. Не хулиганит опять же. Но спортсмена ты из него, конечно, не сделаешь, как ни старайся.

— Это еще почему?

Мама вздыхает.

— От осинки не родятся апельсинки, Вадик. Я всегда это говорила. Ты хоть наизнанку вывернись, но с плохими генами ничего не сделаешь. Я этого и боялась, когда…

Мама осекается.

У меня замирает сердце, а потом начинает так яростно колотиться, что даже дышать тяжело. Внутри ворочаются смутные подозрения.

— Когда что? — хрипло спрашиваю я.

— Когда… когда ты мне сказал. Что у тебя ребенок от этой.

— Ее зовут Полина. Полина и Данил. Трудно запомнить? Ты же так хотела внуков. Весь мозг мне с этим выклевала.

— Я хотела внуков от достойной невестки. Такой, как Таечка. Умная, с хорошей родословной…

— Родословной? — зло обрываю ее я. — Ты собаку что ли выбираешь для вязки?

— Не вижу в этом ничего плохого. Жена должна быть достойной тебя!

— Меня? — Я уже откровенно смеюсь. — Можно подумать, я какой-нибудь граф. Мам, очнись: я родился в этой квартире, жрал в детстве макароны с дешевой колбасой и учился на тройки. У меня даже высшего образования нет! Если бы не футбол, я был бы никем.

— Но ты не никто. Ты Вадим Ардовский, — с напором возражает мама. — И моя заслуга в этом тоже есть. Я все делала только для тебя. Все!

Внезапно подозрения становятся такими ощутимыми, что мне от этого тошно и невыносимо мерзко. Как будто в моем животе и груди копошатся змеи.

— А что бы ты сделала, мам, — хрипло говорю я, — если бы восемь лет назад Полина пришла к тебе и сказала, что беременна от меня? Что бы ты ей сказала?

— Она не приходила, — быстро возражает мама.

— А если бы пришла. Что бы ты тогда сделала?

— Я не знаю! — Она почти кричит. — Понятия не имею. Пошла бы к ее матери, наверное. Или тебе позвонила. Я не знаю! Не знаю! Что ты ко мне привязался?!

У меня так сильно колотится пульс на виске, что я прижимаю к нему кончики пальцев. Иначе голова сейчас просто лопнет.

— Потому что Полина говорит, что ты обо всем знала, — с трудом выговариваю я. — Знала про ее беременность.

Мамины глаза расширяются.

— И ты ей веришь? Веришь какой-то девке, а не мне?

— Она моя жена.

— Она просто дурочка, которая от тебя залетела и теперь хочет на этом выехать! Ты разве не видишь, какая она? Да твоя Полина меня хочет сжить со свету, хочет прибрать к рукам и тебя, и деньги твои, она тебе сейчас и не такого наговорит. На аборт я ее отправляла, говоришь? Угрожала? Что там еще было? — Она хватается за сердце и начинает причитать. — Не думала, что доживу до такого, ох не думала! Может, сразу меня в дом престарелых сдашь? Хоть помру побыстрее и не увижу этого позора. Как ты — родную мать…

От жуткой боли в висках перед глазами все плывет.

Этого не может быть.

Этого просто не может быть!

— Мам, — хрипло шепчу я. — Я ничего не говорил тебе про аборт. И про угрозы тоже. Откуда ты это взяла?